Я твой волчонок

-1-

      Её называют Долийкой.       Она и есть просто долийка. Неважно, как её настоящее имя, — она просто Долийка, совсем юная, невысокая, худенькая, с полудетским лицом. Первая Хранительницы клана, довольно искушённая для своего возраста колдунья.       Суета вокруг Метки, да и сама Метка, очень её тяготят; обязанности главы Инквизиции скорее пугают, чем воодушевляют; необходимость вершить суд вызывает отвращение.       Истинный её талант — составление снадобий, по большей части целебных.       Долийка умеет по запаху распознавать почти все травы тех земель, где когда-либо кочевали эльфы Лавеллан. Ей достаточно размять в пальцах несколько листьев или понюхать цветок, чтобы понять, годится ли растение для зелья и какой алкалоид можно из него выделить.       Это настоящий дар, повторяла Хранительница. Ты мой маленький волчонок, говорила она своей Первой, когда та была ещё ребёнком.       Но с приходом в Скайхолд этот дар докучает Долийке всё больше.              ***              В крепости воздух затхлый и неподвижный. От скопища людей, несмотря на попытки соблюдать чистоту, разит нищетой: немытыми телами, плохо выстиранной одеждой, полусырым-полуобгорелым мясом — дрова в кострах плохо просушены, утвари мало, готовить еду неудобно; от некоторых несёт недолеченными загнившимися ранами, сукровицей и ржавым железом. Глядя в осунувшиеся от лишений лица, Долийка думает: вот как пахнет отчаяние.       Она скрывается от него в собственных, по здешним меркам роскошных, покоях и следит, чтобы в камине обязательно горели одно-два смолистых сосновых полена. Кровать застлана пушистым одеялом волчьего меха: окно всегда приоткрыто, а с гор задувает морозом.       Каменные своды над головой напоминают Долийке мрачные подземелья древних развалин, оставшихся искажённой памятью её народа.       Но мало-помалу она сживается с толстыми холодными стенами, привыкает к толкущейся в крепостном дворе толпе, торопливому сбивчивому говору с резким акцентом, вообще к людям. Перестаёт шарахаться от них, и они внезапно оказываются… интересными.       Почувствовав несколько запахов, Долийка с закрытыми глазами может узнать, кто стоит с ней рядом. Изощрённое обоняние даже помогает ей угадывать любимые занятия ближайших соратников.       Дорогие духи, средство для ухода за обувью, не вполне просохшие чернила — Дориан. Уверенный в собственной неотразимости, тевинтерец проводит в библиотеке всё свободное время.       Душистое лавандовое мыло, свечной дымок и всё те же чернила — Жозефина. Если она не составляет очередной договор или официальное приглашение, то отмокает в каменной ванне, вытребованной в личное пользование.       Нагретый теплом человеческого тела металл, простой солдатский ржаной хлеб, чуть-чуть пота — это Каллен и Кассандра, искусные бойцы, отлично владеющие мечом и не пропускающие ни одной тренировки.       Свежее сено, хорошо выделанная кожа, древесные стружки — Блэкволл. Он любит лошадей, постоянно возится с конской упряжью, а ещё мастерит из дерева грифонов длиной в локоть, высотой в полтора.       Крепкое курево и крепкая выпивка — Железный Бык, Сэра, Коул. Бык накачивается хмельным, почти не покидая нижнего зала таверны. Сэра таскает свежевыпеченные булочки с кухни, чтобы угостить выступающую в таверне певицу-лютнистку; от лучницы чуть-чуть тянет сдобным дрожжевым тестом. Коулу давно пора сменить одежду, о чём он сам вряд ли подозревает.       Едкая смазка для механизма арбалета — конечно же, Варрик. Иногда он засыпает в кресле, свечи гаснут, и Долийка, в полной темноте унюхав смазочный состав, желает Варрику доброй ночи, а гном пугается до придушенных проклятий.       Мокрые птичьи перья и протёртый корм — Лелиана. Тайный канцлер слишком часто и много возится со своими питомцами.       Эти запахи становятся неотъемлемыми, собственными, особыми для каждого из тех, кому Долийка доверяет свою жизнь.              ***              И есть тот, кого Долийка не может учуять, а значит — понять.       Одежда Соласа — но лишь одежда — пахнет всегда по-разному: то влажноватым льняным полотном грубых простыней, то росистой травой лесной поляны, то удушливой пылью древних развалин — смотря где эльф-сомниари провёл минувшую ночь. Сам же Солас как будто не имеет собственного «следа» в воздухе, сквозь который проходит.       На вылазках Долийка невольно старается держаться ближе к нему.       Он не из городских, но и не долиец, его лицо не несёт валласлина, он пренебрежительно отзывается о кочующих кланах. Долийка терпит, временами пытаясь что-то доказать. Подробно расспрашивает о Тени, потому что эти расспросы явно ему нравятся.       А потом он делит с ней сон об Убежище; не осознавая нереальности происходящего, она подходит к нему вплотную и… наконец-то чувствует едва уловимый аромат. Очень слабый, напоминающий одновременно примятую босыми ногами траву, залитый водой пепел и что-то ещё… сладковатое, как заглушённое зельями тление, с лёгкой горечью, словно водоросли на морском берегу…       Она откуда-то знает этот аромат. И не может сопротивляться желанию вспомнить.       Она буквально падает в объятия сомниари.       У его губ нет вкуса. Она не ощущает тепла его тела под своими ладонями.       Но его руки неожиданно сильны, и она не может отстраниться, даже если бы захотела.       Проснись, шепчет Солас, и Долийка сбрасывает покров сна, и со сном исчезает неузнанный аромат.       Поглощённая этой загадкой, она опрометью бежит к Соласу, нимало не заботясь, что скажут о ней окружающие, и даже не зная, сумеет ли задать правильный вопрос, — ведь не кричать же, право, с порога: «Чем ты пахнешь?»       Она только знает, что не успокоится, пока не вспомнит.       Солас улыбается привычной отстранённо-учтивой улыбкой, спрашивает, как спалось, но Долийка пропускает его слова мимо ушей. Она очень хочет взять его за руку и боится ощутить ничто — ни тепла, ни прикосновения, всего-то морок, навеянный опытным магом… или ею самой себе?       Может, это был её сон, а не его?       Кажется, она говорит, что хотела бы повторить это…       Так трудно вспомнить слова. Слова вообще легко забываются.       Спаси моего друга, просит Солас. Пожалуйста.       Конечно, говорит Долийка. Всё, что пожелаешь. Только позволь мне снова…       …позволь мне вспомнить, откуда я тебя знаю.       Мне так жаль, что твоего друга больше нет. Мне правда так жаль. Пожалуйста, можно мне вспомнить, откуда я тебя знаю?..       У его губ вкус нелюбимого им чая. Жилка пульсирует на виске, сердце бьётся чуть ускоренно, тело под льняной туникой тёплое — не морок, не сон, живая гибкая явь. Из его осторожных объятий невозможно высвободиться.       Густой запах сосновой смолы расползается по комнате от горящих в камине поленьев. Льняная туника забыта на ковре у окна, ставни приоткрыты, ветер с далёких горных ледников холодит обнажённую спину Долийки. Волчий мех одеяла принимает её, ласкает и нежит, а над ней — глаза сомниари, широко раскрытые, внимательные, изучающие.       Откуда я тебя знаю?..       Ночь за окном громадна, бела горными снегами, черна звёздным безлунным небом, легка и воздушна, тяжела и пуста, как небытие.              ***              Он всегда приходит поздней ночью. Сны Долийки отныне наполнены отголосками древних преданий, нашёптанных ей на ухо в час, когда ни звука не доносится сквозь толщу каменных стен и так легко поверить, будто не существует больше никого, кроме неё и её сновидца, ничего, кроме блаженной истомы и тёплых прикосновений.       Расскажи мне ещё о своих путешествиях, Солас.       Конечно, с удовольствием. Ты особенная, ты это знаешь?..       Он всегда уходит до рассвета. Утром — снова в своей расписанной фресками комнатке, спокойный, бодрый, готовый помочь.       Каждый вечер Долийка обещает себе непременно спросить, сколько ему лет. И каждую ночь она об этом забывает.       У его губ вкус травяного чая. Ладони скользят по её телу так легко, словно он прикасается к величайшей и самой хрупкой драгоценности этого мира.       Кажется, она хотела о чём-то спросить?..       Неважно. Расскажи мне ещё о Тени, Солас.       Конечно, слушай.       Без него сон бежит от её глаз. Без него мир кажется чужим. Дни состоят из бессвязных событий, но каждая ночь имеет смысл.       Во сне она чувствует аромат, который никак не может вспомнить.              ***              Чёрный Город, потерянный рай, средоточие скверны. Не рассказывай больше о Тени, Солас. Чёрный Город висит прямо над головой, недосягаемый осколок ужаса, гангренозная рана в ткани бытия, демоны воют в заплесневело-зелёном небе, духи шепчут в уши, сводя с ума.       И со всех сторон клейкой тяжестью наваливается запах Тени — сладкий, как заглушённое зельями тление, горький, словно водоросли на морском берегу. Всё пропитано этим запахом, он душит, он поёт и грохочет, обрушивается отовсюду-ниоткуда, и Долийка, не выдержав, падает на колени.       Я твоё сердце?       Но ты пахнешь Тенью. Откуда я тебя знаю?       Кто ты?..       Тень торжествующе визжит, погребая Долийку под воспоминаниями.       Кошмар и его владения — ничто по сравнению с той бездной, которую она каждую ночь видит в глазах сомниари.              ***              Фрески пляшут на стенах в отблесках свечного пламени, мучительно корчатся, извиваются от непереносимой боли, разевают нарисованные рты в безмолвном крике. Долийка стоит неподвижно. Среди фресок извивается и корчится её душа.       Не надо больше о древних руинах, Солас. Не рассказывай о полях сражений, не упоминай о Тени.       Ты ведь говорил, что в Тени для тебя многое становится проще.       Почему ты называешь меня особенной?       Уведи меня в сон и оставь там навеки. Ты узнаёшь из снов о деяниях прошлого — так, может, и я узнаю, откуда ты пришёл?..       А следующей же ночью она снова засыпает под колыбельную бережных ласк.              ***              Шемлен. Вот кто она перед одним из древних бессмертных — шемлен. Быстроживущая, недостойная наследия собственного народа. Но будь она проклята, если позволит человеческой ведьме заполучить это наследие.       Солас, ты ведь так много знаешь, ты мудр и не лишён доброты, — испей и стань пророком для нашего народа.       Он отворачивается и запрещает просить об этом.       Цветущие лозы, сплошь оплетшие стены древнего храма, источают запах Тени. Вокруг… что? Храм?.. Нет, вокруг Тень, кроме Тени — ничего, это сон, это явь?.. Духи шепчут в уши, сводя с ума. Долийка опускается на колени. За спиной — она это чувствует лучше, чем если бы увидела, — вздрагивает сомниари, широко раскрывает глаза, не хочет, чтобы её губы касались этой воды.       Долийка зачёрпывает полную горсть и делает большой глоток.       Нездешние голоса, полная темнота, запах Тени, пространство бесконечно, время — не более чем слово. Здесь зарождаются сны. Здесь завершается мир.       Элувиан содрогается.       С Той Стороны изо всех сил пытаются вырваться древние боги. Но в их темницу ведёт совсем другая дверь.              ***              Аша’белланар пахнет залитым водой пеплом. Она и есть пепел, над ней облаком висит запах Тени, а сама она рассыпается лёгкой серой золой.       Ушёл Хранитель алтаря, ушёл безумец, метивший в новые боги, накрепко закрыта Брешь. Долийка стоит на коленях в пепле той, что была вместилищем духа Госпожи. Сон и явь сомкнулись, свили путеводную нить, мудрец-сомниари смеётся, протягивая руку.       Долийка поднимается на ноги, закрывает глаза и уверенно идёт вперёд.       Ты знал, что Источник расскажет. Ведь я отныне служу Госпоже, а ты взял её силу.       Ты думал, я тебя не учую? Не хотел, чтобы я пошла за тобой?       Ах, как же ты ошибался, Ужасный Волк, бог-отступник, повелитель моих снов. Смотри, я наношу новый валласлин.       Аромат Тени стелется за тобой отчётливым следом. Я твой волчонок, Ужасный Волк.       Ты знаешь, как волки умеют брать след.

-2-

      Дыры в остатках стен Вир Диртары проваливаются в Тень, и Тень острыми углами торчит из разбитого пола Вир Диртары, протыкая следы босых ног Долийки. Это место — явь навыворот, запах снов так силён, что почти сбивает Долийку на колени, а Метка пульсирует, будто в руке сжато чьё-то живое сердце. Но и собственное сердце Долийки колотится в клетке рёбер, мечется из ритма в ритм, заставляя забыть о волнах зеленеющей Завесой силы. Впереди — ответы. Ещё шаг, ещё десяток шагов, пожалуйста, пусть они растянутся на века, пожалуйста, я уже знаю всё, что знать никогда не хотела… Она — всего лишь маленькая долийка, испуганная и растерянная. Она — средоточие знаний Богини-Защитницы, носительница путеводной звезды в легендарный Арлатан. Она — всего лишь девчушка, влюблённая по-детски непреклонно. Она — ключ ко славе элвен, раба того, кто подарил ей свободу и через десяток шагов потребует платы.       Треск уже почти застывшего, ещё-два-мига-живущего, камня с лицом Виддасалы разгоняет слетевшихся любопытных духов. И падает тишина, которая сама тяжелее взмётнутых магией в небо скал.       Здравствуй, Ужасный Волк.       Что бы ты ни сказал, я это знаю. Источник поёт внутри меня, и толика Госпожи нашёптывает мне через него твои немые мысли.       Рука плавится, как свечной воск, звенят вокруг зеркала, отзываясь на камертон Метки.       Ты знал, что, взяв силу Госпожи, обрёк меня служить тебе?..       Возьми мою службу, Ужасный Волк, мне нет больше места на этой земле, где тени былой славы элвен поклоняются своим мучителям и наносят на лица их рабские клейма. Ты хочешь вернуть, что было истинно, — имею ли я хоть малую силу, чтобы помочь тебе?       Долийка слышит, как с возгласами ужаса отшатываются от неё верные соратники.       Но Метка вспыхивает ярче прежнего, рука просвечивает зеленью, и духи подлетают ближе.       Ты думал, я буду тебя отговаривать, Ужасный Волк?       Нет, — этому миру пора избавиться от клейма усмирения.       Крик Искательницы за спиной бывшей леди Инквизитора тонет в оглушительной тишине.       Долийка поднимается с коленей.       Руки сомниари, её бога, её проводника, теплы даже в Тени, — и когда Метка распространяется по телу Долийки, та уже не удивляется внезапно обретшему податливость миру вокруг себя.       Одной мыслью создать мир.       Одним желанием зажечь россыпь звёзд.       Я буду ждать, Ужасный Волк. Я буду ждать на Той Стороне, воздвигая чертоги воспоминаний. Приходи ко мне, когда пожелаешь насладиться грёзами о том, что миновало и что непременно настанет.       А когда наступит время, — Завеса более не будет нам препоной.