Мысли Пустоты

      «Мне очень больно».       С этой мыслью я был вырван из застывшего междумирья грёз и реальности. Перед глазами стелилась темнота, разбавленная тусклым оранжевым свечением. Моё тело совершенно недвижно – здесь, закованный в цепи и подвешенный под потолком, я могу лишь немного повертеть головой в тщетных попытках выхватить взором какие-то очертания храма, где я запечатан.       Вернуться в прежнее состояние мне не удаётся. Время замедлило свой ход настолько, что я едва ли не осязаю его. Несколько ли дней прошло, несколько ли веков – этого мне не узнать. Из груди чувствуется давление, словно что-то отчаянно желает выбраться прочь из этой темницы. И это не пленённый свет. Жажду свободы питает новое зародившееся чувство... чувство невыносимости.       Я видел тысячи схожих со мной детей, бродил среди них. День за днём мне слышался шелест накидок и хруст разбивавшихся черепков, гаснувших в глухой пропасти, колыбели самой тьмы. Иногда до моего слуха доносились их отчаянные крики.       Собрав всю волю и силу я единственный вышел из испытания целым, и это ознаменовало конец пополнению клокочущего ужасающей ненавистью кладбища.       Я покидал чёрную бездонную мглу, в последний раз идя по короткому мостику к выходу, и ногами вдруг ощутил, как позади меня что-то зацепилось за опору. На самом краю показался один из отбракованных сосудов. Отец ушёл вперёд, а я остановился, обернувшись. Я смотрел на крохотную голову, на слабеющие руки, всё больше соскальзывавшие с металлического мостика. Сосуд смотрел пристально прямо в мои глазницы, замерев, будто ожидая моей руки. На миг показалось, как я двигался к нему и помогал подняться, но то было лишь видение, навеянное спонтанным желанием. Мешкать мне было нельзя. Гул Бездны таял за моими плечами. Я не видел, как сорвался мой собрат.       От этого воспоминания, такого яркого, во рту стало горько. По телу разливается странная расслабленность, как во время дрёмы. Спать нельзя. Я фокусирую разум и вглядываюсь во тьму. Мягкое тепло резко сменяется судорогой такой силы, какой я не испытывал боли во время испытания. Через некоторое время свет сдаётся, и боль отступает. Чувства приходят в норму, и, вслушиваясь очень чутко, я слышу невнятные гулкие звуки, пробивающиеся сквозь незыблемые стены храма и рассказывающие о жизни где-то там. Это облегчает ношу на моём сердце.       Я погружаюсь в себя и вновь стерегу темницу. Чем дольше, тем болезненнее выполнять своё предназначение. Забытая богиня света, чьё имя стёрлось из давней истории, нашла в моём разуме брешь, и все свои силы она бросает на яростные удары в одну и ту же точку, чтобы скорее напомнить миру о себе. Ныне меня стало непрерывно жечь огнём изнутри, и каждый миг, проведённый в пытках, оказывается длиннее предыдущего. Меня сводит от неистового желания собрать накопившуюся боль в горле и выкрикнуть со всей силы, заполнив этим криком пустоту вокруг себя. Как бы мне хотелось знать способ это сделать.       Я почти перестал видеть правым глазом, а сила моего тела уменьшилась вдвое. Это вынуждает меня медленно, но отступать. Тут ко мне подбирается существо, что никогда не могло ни возникнуть, ни посетить мои грёзы, но всё же как-то очутилось там. Не жук, но изящный и стройный двурогий зверь, в чьих глазах горит неведомой мне природы пламя, впивается в меня взглядом полного то ли пылкого любопытства, то ли странного восхищения. Он желает прикоснуться ко мне, но я собираю силы с хриплым вдохом, с усилием приподнимаюсь и по наитию, как мне кажется, это делается, я вслух отвечаю на тот вопрос, что он задал мне, протягивая руку к моему лицу. Фигура вдруг вздрагивает и застывает, и прежде чем я возвращаюсь к борьбе со своим кошмаром, средь оранжевой пелены я замечаю, как силуэт его вспыхивает алым пламенем и растворяется без следа.       Грёзы манящи, сладки и коварны. Так говорили мне слуги Отца. Они оживляют картины утерянного прошлого и позволяют узреть невозможное.       Испытание было позади, и я стоял среди открытого коридора Белого Дворца. Всё кругом было залито бледным сиянием, а даль подёрнута дымкой. Я смотрел на корни Матери, мягко окутывавшие дворец, проходившие средь бесцветных колонн, лоз и стелившиеся вдоль стен. Они тянулись и дальше, вдалеке, и слегка звенящая вибрация, что исходила от них, создавала чувство, что в корнях этих течёт сама Жизнь.       Я ощущал биение её сердца многими этажами ниже, в маленькой и тесной комнате, что приглянулась ей задолго до моего рождения. Она никогда не просила роскошных убранств, что были ей положены по статусу, и не принимала подарков. Только эта маленькая обитель с минимумом мебели и сундуком, который она едва ли когда-то открывала.       Я продолжал глядеть, и мысли несли меня ближе к Матери, к её удивительной красоты лицу и нежным рукам. Мне было приятно думать о ней. Хотелось хоть раз посмотреть ей в глаза, коснуться её, почувствовать на себе её взгляд и услышать голос...       Глубоко погружённый в свои мысли, я не сразу поймал на себе пронизывающий взгляд Отца. Я поднял голову навстречу этому взгляду. Отец смотрел так внимательно и пристально, что мне казалось, будто он видит меня насквозь, и даже самый затаённый уголок моего разума у него как на ладони. Я быстро избавился ото всех раздумий, что могли выдать мою несовершенность. Ради всех моих павших братьев, ради родителей и всего королевства я должен был стать тем, кого так хотел вырастить Отец. Чистым сосудом, Полым рыцарем. Бледная маска и непроницаемые глазницы не давали и намёка на то, о чём думал их обладатель, но в тот момент я готов был поклясться – ему открылся мой изъян. Я ожидал его приговора, что велел бы мне сгинуть в Бездне со всеми остальными; в это время наполнявший меня изнутри океан вины подступал к горлу.       Отец вдруг отвернулся обратно к корням , а через короткое время, не произнеся и слова, неспешно направился к выходу с площадки и жестом показал следовать за ним. Впоследствии, вспоминая тот день, я раз за разом изумлялся тому, как такой краткий миг там, в открытом коридоре, смог растянуться на столько мучительных минут, показавшимся тогда бесконечными.       Меня признали Чистым сосудом, и я был обучен всему, что было необходимо для запечатывания, удержания света и борьбы с ним. Меня признали тем, кем я так хотел стать. Хотел, стремился – но не стал.       ...СВЕТ...       Всепоглощающая жгучая боль стрелой пронзает тело и зазубренными когтями выдёргивает меня из горестного воспоминания. Я просыпаюсь от жуткого, оглушающе громкого звука, похожего на рёв неведомого раненого зверя. Напряжение в саднящем горле подсказывает, что рёв тот был моим криком. Слышится твёрдое и размеренное биение пробудившегося сердца. Сердца Чумы. От правого плеча и до бедра чувствуется, будто моя плоть оголена, и её жадно пожирают незримые языки ядовитого пламени. Пытаюсь пошевелить пальцами и понимаю, что не чувствую правой руки. Трясу головой и проясняю остатки угасающего рассудка. По разорванному боку и по ноге вниз стекает густая светящаяся оранжевая жидкость, с шипением капая на каменный пол. Чуть дальше я вижу оторвавшуюся руку – прямо на моих глазах её разлагает чума, стирая её очертания разрастающимися и набухающими пузырями.       Я попал в ловушку из образов собственных воспоминаний, и теперь мне ничего не остаётся, как наблюдать последствия своей слабости. Печати Грезящих уверенно сдерживают большую часть инфекции, но пропитавшийся этой отравой воздух всё равно сочится наружу. Из-за жара в заражённом теле трудно оценить температуру в храме, но я уверен, что влажный воздух вокруг меня очень горький и горячий.       Я до предела напрягаю свой слух, и до меня доносится редеющий хор голосов, молящих о возвращении Короля. Монарха, что так внезапно покинул благословлённое им королевство. Он ушёл и больше не вернётся. Никогда.       Неожиданно я ощущаю несколько сгустков родной сущности, раскиданных по королевству и за его пределами. От осознания, что хотя бы нескольким сосудам удалось сбежать после отбраковки, становится немного легче, и я собираю силы, взывая к ним. Вскоре два сгустка исчезают, а тени их приманиваются и воссоединяются с пустотой Бездны. Кто-то смог близко подобраться к храму, кому-то удалось укрепить свой панцирь и взрастить свою мощь, но сколько выживших сосудов ни являлось, один за другим они все погибают, и когда я уже собирался сдаться, понимая, что и моя гибель лишь вопрос недолгого времени, я снова нахожу сгусток. Он такой крошечный и едва уловимый, что кажется скорее призраком, чем сосудом. Он уверенно пробирается к храму, затем, не сумев попасть внутрь, отправляется изучать королевство. Как я не силюсь понять, на зов ли он явился или по иной воле, ответа не находится. Есть в этом сосуде нечто странное.       Ему встречаются помощники, что ведут его, и противники, что делают его немного сильнее. Быть может, в том и есть его особенность, что жители так тянутся к нему, как к последней тростинке, что выведет их к новому рассвету для королевства.       Несмотря на такую явную хрупкость, призрачный собрат вновь подогревает во мне надежду на спасение умирающего Халлоунеста. Мне нужно его увидеть, оценить – пусть к его прибытию мои тело и разум не будут мне принадлежать. Сосуд обязательно явится ко мне. Я должен дождаться своей замены.       И я дождусь.