глубина

Геральт приходит спасать его на третий день. И на четвертый. И на шестой. А потом Лютик теряет счет времени. Сначала он пытается соотнести количество дней с тем, сколько раз ему приносят еду, но потом его начинают кормить, когда им вздумается, и он сдается, запутавшись в подсчетах. Но Геральт продолжает приходить к нему на помощь. В нездоровом, тяжелом сне, в лихорадочном бреду наяву: он рубит ублюдков мечом, берет Лютика на руки — и потом темнота, темнота. Лютику снится, что он идет с Геральтом по лесу — приятный, неестественно хороший сон. Лютик просыпается и понимает, что все еще прикован за шею к каменной стене. Тогда ему хочется плакать от разочарования и бессилия, но чаще всего нет сил на слезы, и он просто сжимается в комочек на полу, пытаясь снова заснуть. Обычно призрачный Геральт спасает его, но иногда Лютику не дают впасть в благословенное забытье: скучающие мучители желают видеть представление. — Хочу, чтобы ты кончил, — говорит ему один из них, — не отстану, пока не кончишь. Покажи, как я тебе нравлюсь. И внутренний голос измученного Лютика, оказывается, еще способен язвить в ответ: «Да, люблю, знаете ли, когда меня насилует в подземелье какое-то никчемное уебище». Он закрывает глаза и отрешается от происходящего, представляя себе белые волосы, сильные, покрытые шрамами руки. Он на самом деле в безопасности. Это просто очень реалистичная игра — если он попросит остановиться, они тут же остановятся. А потом, когда игра закончится, он примет ванну и уютно устроится на кровати, и Геральт будет целовать синяки, что оставил на его груди… Он кончает. Мужик довольно смеется и уходит. Лютик лежит на полу. Это происходит снова и снова. И Геральт спасает его каждый раз. Ему ломают пальцы на правой руке: один из мужчин наступает на них ногой, пока второй трахает. Геральт кутает Лютика в плащ, пахнущий костром и кровью. Они собираются убить его, но кто-то протестует, говорит, мол, а зачем, он и так скоро сдохнет, лучше давайте еще раз развлечемся с ним, пока он жив. В этот вечер ему дают суп. Что туда подмешали, Лютик не знает, и ему всё равно: он голоден, поэтому съедает все до капли. Геральт поднимает его, выходит с ним наружу, на солнечный свет и несет на руках, как ребенка, через весь лес на опушку. Тут Лютик просыпается. Один из мужиков сует член ему в горло и хохочет: — Посвятишь мне песню, маленькая блядь? Лютику хочется плакать, хочется откусить ему член, чтоб ублюдок сдох от потери крови, а больше всего хочется плюнуть ему в лицо и сказать: «Нет, баллады пишут о героях, а ты мудак». Геральт приходит спасти его. В этот раз с ним Йеннифэр. Лютик не понимает, почему его больной мозг вдруг ее выдумал. Проводить время с этой чародейкой само по себе пытка. — О Боже, блять, — пораженно выдыхает она. Зачем она здесь, только тратит его время. Он скоро проснется и хочет провести пару счастливых секунд с Геральтом. — Открывай портал, — рычит Геральт. Кажется, он злится. Более того, он просто в бешенстве. Лютик никогда не видел его таким в своих снах. Что изменилось в этот раз? Лютик слышит, как крошится камень, звенит металл. Это цепь. Геральт вырвал ее из стены. Что-то в этом сне не так. Обычно они не настолько реалистичные, и Геральт не действует настолько точно и быстро. Лютику вдруг приходит на ум невыносимая мысль: а что, если все это происходит на самом деле? — Это не сон? — с трудом выговаривает он. Йеннифэр в ответ красочно ругается, а Геральт берет его на руки, прижимает к себе — и потом темнота. Темнота. Он приходит в себя в карете. Просыпается резко, с судорожным вздохом, будто вынырнул на поверхность. Ошейника нет, исчез куда-то. Он пытается открыть глаза, но не может. Какая-то теплая жидкость бежит по венам, делая веки слишком тяжелыми. И он лежит смирно. Сознание затуманено. Он едва ощущает, как чьи-то руки ощупывают его тело. — Блять, только посмотри, что с его ребрами. — Хватит. Это Геральт. Голос, как будто он вот-вот сорвется. — Мне нужно знать, с чем я имею дело. В его состоянии обычная целительная магия ничем не поможет, только усыпит. Они оба замолкают. Карета подпрыгивает на кочках и ухабах. Лютика трясет на сиденье, он то и дело съезжает. Кто-то, не понятно, кто именно, придерживает его голову. — Я… — с запинкой, едва не срываясь на рык, говорит Геральт, — я чую на нем их запах, Йеннифэр. Лютику хочется отвернуться, сбежать подальше, провалиться сквозь землю. Иррационально хочется вернуться в подземелье, откуда он так мечтал вырваться, и умереть там. Лучше б они нашли его мертвым, а не таким — жалким и грязным. — Мы спасли его, — говорит Йеннифэр. — Мы успели. Лютик перестает сопротивляться сну. Он приходит в сознание только через несколько дней, будто выплывает из мрачной черной глубины вверх, к лучам солнца. Они моют его вдвоем. Геральт беспрестанно ругается, Йеннифэр молчит. Сильная рука осторожно вливает ему в рот бульон. Через пару часов его рвет этим бульоном. Однажды Лютик просыпается в панике, его внутренности будто скручивает в тисках. Йеннифэр кладет руку ему на лоб, успокаивающе шепчет: «Знаю, терпи, я здесь, все хорошо». Паника отступает. Он тихо плачет и, устав, проваливается в сон. Геральт рядом. Лютик чувствует прикосновения его рук, слышит его голос. Геральт тихий, ласковый и, одновременно, злится — Лютик сказал бы, что Геральт растерян, выбит из колеи. Лютик не хочет засыпать. Боится снова проснуться на полу в подземелье. Его будит солнце — светит прямо в глаза. Он впервые за долгое время действительно просыпается. Наконец-то ему этого хочется. Наконец-то реальность выглядит настоящей. Он закрывает лицо ладонью и стонет. — Доброе утро, — говорит Йеннифэр. Он открывает один глаз. Видит только Йеннифэр. Озирается по сторонам. — Где Геральт? — спрашивает он. Вернее, пытается спросить, потому что горло саднит, а голос теперь какой-то чужой, грубый. Но это его голос. Его, бесценный. Йеннифэр подает ему эликсир. Он выпивает его одним глотком. У эликсира сладкий медовый вкус. — Я отправила его за новой одеждой, — объясняет Йеннифэр и садится на край кровати, — он себе места не находил, пусть хоть делом займется. Лютик не утруждает себя ответом. Он осматривает комнату: высокие потолки, справа — широкие окна. Большую часть комнаты занимает кровать, на которой он и лежит в коконе одеял, как младенец в люльке. — Это дом Тиссаи. Самое безопасное место из всех, что я знаю. Ни сюда, ни отсюда невозможно открыть портал. Нас не выследят. Лютик решает не спрашивать, кто такая, чёрт возьми, эта Тиссая. — Похоже, я поправлюсь, — говорит он вместо этого и шевелит пальцами, чтобы проверить, как они работают. Они плохо гнутся, но по крайней мере, он их чувствует. Даже пальцы правой руки, которые, как ему казалось, были искалечены навсегда. Йеннифэр встревожено вздыхает. — Да, насчет этого… Мне рассказать тебе все? Он смотрит на нее недоуменно. Она указывает на его тело. — О, — говорит он, — да, конечно. Поведай мне ужасные подробности, а то я понятия не имею, что же у меня болит. Йеннифэр криво улыбается. — Боль непременно пройдет, — говорит она, — знаешь ты это или нет, но чародейка я охуенная. — Знаю лучше, чем хотелось бы. — М-м. Рука придет в норму через пару дней. Но вот живот еще поболит, потому что у тебя много… разного рода внутренних повреждений. Не говоря уже о том, что ты голодал. Я сделала все, что могла, но нужно время. Он кивает, невольно прикрыв живот рукой. Боль объяснима: его били по животу много раз. — А что насчет… — говорит он и касается горла. — Ах да, — быстро говорит Йеннифэр, — голос будет таким еще несколько недель, но потом он обязательно восстановится, нужно просто подождать. Голос восстановится. Господи, он снова сможет петь. Лютик облегченно выдыхает, только сейчас понимая, что ждал этого ответа, затаив дыхание. Йеннифэр смотрит на него с искренним сочувствием. Он и не знал, что она на такое способна. — Не волнуйся, Лютик, — ласково добавляет она, — скоро ты снова будешь доставать народ в тавернах своей «Чеканной монетой». Он хочет засмеяться, но смех переходит в кашель, а затем резкая боль вынуждает Лютика снова уложить голову на подушку. Он лежит так и пялится в потолок, не думая ни о чём. Йеннифэр все сидит рядом с ним. Вдруг она тихо произносит: — Прости, что не спасли тебя раньше, — и Лютик снова закрывает глаза. Он не хочет говорить об этом. Не сейчас. — Мы… Он слышит, как внизу открылась дверь. По дому разносится голос Геральта: — Я купил эту ебучую одежду, Йеннифэр. Сердце Лютика отчаянно бьется, голова кружится. Он до боли хочет коснуться Геральта своими исцеленными руками, убедиться, что Геральт не видение. Йеннифэр все понимает правильно. Ещё бы. Она встает, придерживая юбки рукой. (На краткий миг ему кажется, что она сейчас сделает какую-нибудь глупость: например, наклонится и поцелует его в лоб, как ребенка. Но Йеннифэр не делает глупостей). Он слышит, как они говорят о чем-то, хотя и не может разобрать слов из-за шума крови в ушах, из-за боли в голове. Но вот он выцепляет из гула голосов свое имя, фразу: «Лютик проснулся». Слышатся тяжелые шаги, все ближе. Йеннифэр кричит: «Дай ему отдохнуть!», Геральт беззлобно орет в ответ: «Отъебись!» и врывается к комнату. Геральт здесь. Он рядом. Он настоящий. Теперь плен кажется Лютику чем-то далеким, выдуманным. Тогда он мечтал о ванне, о теплой кровати, о Геральте — и вот они, все сбылось. Геральт реален. Геральт крепко прижимает Лютика к себе, кладет подбородок на его макушку. Лютик вдыхает запах Геральта и вдруг понимает, что, оказывается, плачет — слезы начинают течь сами собой. Он шмыгает носом, затем всхлипывает, всхлипывает громче. Вцепляется в рубашку Геральта, и вот уже рыдания рвутся из груди, а Геральт все повторяет, как заведенный: «Прости меня, ты спасен, прости меня, прости». Проходит четыре месяца. Однажды ночью Йеннифэр обнаруживает, что Лютик выбрался из их с Геральтом объятий, пока они спали, нашел себе лампу и что-то пишет. — Сочиняешь песню? — интересуется она. Он комкает лист пергамента. — Да. Нет. Не знаю. — Три разных ответа сразу, — качает головой она. Он хмуро смотрит на нее. Она отвечает тем же. Лютик пожимает плечами и признается: — Я не знаю. Я хотел написать что-нибудь о… Не знаю. О том, как Белый Волк героически спасает своего верного друга. Выражение ее лица смягчается. И вся ее фигура тоже словно становится мягче — Йеннифэр опускает плечи, расслабляется, ведь обычно она стоит строгая, с прямой спиной, будто штык проглотила. — Так в чем проблема? Не глядя на нее, он складывает и выбрасывает еще один лист. — Я вычеркнул сцены, которые никому не понравятся, — сказал он, — например, про чародейку… Она показывает ему язык. — …или, ну знаешь, про все пытки и изнасилования перед этим чудесным спасением. И теперь баллада… получается лживой, понимаешь? Йеннифэр замечает: — Раньше ты лгал в своих песнях со спокойной душой. Он не хочет говорить вслух: «Это другое». Йеннифэр понимает и без слов. — Тогда напиши ее только для себя. Он смеется, а потом понимает, что Йеннифэр вполне серьезна. — Тогда она не станет известной, — говорит он. Йеннифэр хмыкает. Похоже, она неосознанно переняла эту привычку у Геральта. И это даже мило. — Главное, что ее будем знать мы, — говорит она. Они внимательно смотрят друг на друга. — Доброй ночи, Лютик, — произносит наконец Йеннифэр, снова становясь собой: жесткой и волевой с виду. — Как закончишь свои поэтические терзания, ложись спать. — Спокойной ночи, Йеннифэр, — говорит он. — Обязательно. Она уходит. Он снова поворачивается к запятнанному чернилами, заваленному помятыми листами столу, и начинает потихоньку напевать себе под нос какой-то неясный мотив. Образы рождаются в воображении, в самой глубине, и плывут вверх, эти скорбные злые звуки, слова, и их нужно не петь, а кричать, срывая голос, все громче и громче — и вдруг тишина. Крик замолкает, как отступает волна, швырнув на берег — на бумагу — тело новой песни.