Мотылёк

      Ум воспитывать нужно ровно, как рисовать шрам на запястье, кровоточащем и болезненным. Разум не должен быть восприимчивым на соблазны мирские, быть не выходящим за рамки общепринятых выдумок. А боль воспринимающим, как один из процессов в теле, не топя её в шутке, панике, алкоголе.       Учит ум миру, трезвости, монотонности, дисциплине. Быть смирным, честным и добродетельным. Не вводит в заблуждение ближнего, и чтить его, как самого себя. Возлюбить Творца и приближённых к нему. Избегать инакомыслящих, сумасшедших и греховных.       В противном случае, поддавшись соблазну, я — мотылёк, испепелю крылья, дарованные создателем, о огонь, обрекая душу на адские муки. Этому учил меня Игнил. И я не помню, на каком из этапов своей жизни, решил послать эти наставления в далёкий эротический тур, с конкретным местом назначения. Ведь огонь, мотылька так манит. А мании приятно изживать. Даже если это стоит крыльев.

***

      Рассветы в магнолии похожи на огонь и золото, небосвод чист, как божественный замысел, зелень — шёлк изумрудный. Дома вырастают из-под земли небольшими, а люди — сама учтивость. Тишь да гладь. Но лишь до заката.       Когда Бог Ра, покидает земли здешние, с каменных лиц, улыбок натянутых, маски сползают. И тёмная материя скроет, что-то мерзкое. А луна — единственный свидетель их трагедии, желаний, позорных вожделений и милых измен по отношению к моральным нормам, несомненно утопит всё это в океанах.       У меня когда-то от этих зрелищ дух захватывало. От того, что за красивыми обёртками, живёт и шевелится что-то жуткое мёртвое, расцветающее в пошлом безобразном кутеже. Мысли отключаются. Алкоголь недуги смывает. Секс укрепляет нервную систему, до тех пор, пока с бледными лицами не выходят из кабинета венеролога.       Мне весело за этим наблюдать. То, как они потом разыгрывают спектакль невинных служителей нравственности, да ещё и ближних пытаются воспитать. А всякого, кто не желает надевать шкуру небожителя, они сжирают.       Самый яркий пример — волшебники. Социум нас не принимает, считает опасными и избегает. Ибо мы слишком развязны и плохо контролируем эмоциональную составляющую. Или не контролируем вообще. Большинство не замечает нападок общества, так, как сильно заняты жизнью. — Нацу, у тебя всё в порядке? — Отрываю взгляд от потолка, сбрасывая с себя наваждение прошедшей ночи и ловлю глаза Миры, явно обеспокоенные из-за меня. Шум в гильдии — обычное дело. Но почему-то сегодня тихо и людей нет. Я пропускаю вышепоставленный вопрос о моём благополучии и спрашиваю о том, где все. А девушку это злит, я словно отобрал у неё лакомство.       Не нравится мне эта манера — нос не в своё дело совать. Мы конечно товарищи, но есть вещи, которые обо мне знать точно не должны. И более чем уверен, что у них самих скелеты в шкафу имеются. Однако же, я уважаю эти маленькие секретики, не позволяя себе обрабатывать то, что мне не принадлежит. — Кто на задании, кто на пляже, видал же зной какой. — Не без раздражения она протирает сейчас стакан. — Тебе бы тоже не помешало сходить куда-нибудь. — «Сам разберусь», хотел сказать, но подобная манера высказываться, считается грубой. — Мне ром со льдом. И чёрное Мальборо. — Наклонившись ко мне, вытаращила на меня свои синие глаза. Полные груди качнулись, а руки упёрлись в бока. — Давно ты куришь? — Курю давно, но не часто. По настроению. Когда теряется ощущение собственной осмысленности. Это не депрессия или что-то вроде. Больше похоже на парализованность. Когда на всё плевать и просыпаться нет желания. Состояние для меня достаточно опасное.       Отрёкшийся от веры во что, либо, и не верующий даже в себя, обречён, либо на самоубийство, либо на палату в доме скорби, либо на приобретение привычек. Часто вредных. Так, как такие привычки, равносильно вере, дают некий вид удовлетворения и покоя.       Отними у людей веру, не важно во что, и они сразу же зачахнут. Так, как вера во что-то — смысл их жизни. Без неё не будет существовать «завтра», жизнь перестанет быть чем-то ценным, а мораль станет прахом, на котором они будут танцевать самые грязные танцы. Я склонен думать, что того, во что твёрдо веришь, в действительности не существует. Такова фатальная участь веры, и этому учит нас любовь и религия. А привычки хотя бы осязаемы. — Ну так дашь, или нет? — Девушка тяжело вздохнула, видимо смирившись с тем, что не услышит от меня ничего конкретного. Полезла за пачкой и принесла напиток. — Так понимаю, у Хэппи что-то спрашивать нет смысла? — Положительно киваю головой. Закуриваю, стараюсь не выдыхать на Миру. Пассивное курение намного вреднее.       Никотиновый дым обжигает горло и греет лёгкие. Давление слегка падает, лопается несколько сосудов, в пальцах покалывает и приятно кружится голова. Давно я не курил. — Кто-нибудь ещё знает? — Упрямства не занимать, оно и правильно. Без этой черты, сложно чего-либо добиться от жизни. — Я был бы признателен, если бы ты никому не говорила. — Девушка кивает, на секунду задумавшись, будто взвешивая «за» и «против», наконец приносит дополнительный стакан и наливает себе ликёр.       Мы просидели полтора часа, принимая в свои молодые организмы ядрёные напитки. Слова друг-друг не сказали, однако, когда пачка моя опустела и я собирался уходить, она сказала: — Тебе лучше поскорее разобраться с тем, что тебя мучает. Если твоя команда заметит, что с тобой, что-то не так, то так просто, как я — не отвяжутся. — Я слабо улыбаюсь и говорю, что всё хорошо.

***

      Такая жара, обычно грозу предвещает. Солнце слишком яркое. Глаза болят. Заныкаться бы куда-нибудь и не выползать до сумерек. Ещё и выпил…       Собирался взять задание, выполнение которого должно происходит в местах, отдалённых и холодных. Такие разобрали быстро. Дома делать нечего. Передвигаться лень, а жара в купе с алкоголем неблагоприятно воздействует на мыслительные процессы. Поэтому мне ничего не оставалось, кроме как пойти на пляж к товарищам и попытаться утопиться в море.       Вся компания на месте. Эмоций через край, и купальники девчонок почти ничего не скрывают. Эльза загорает без верха. Всяк мужская особь, руководимая страхом пред её гневом и похотью пред её телом, глазеет в радиусе десятка метров. Мне кажется ей просто пофигу. Как и Отморозку, расхаживающему по пляжу в чём мать, родила, с очень серьёзным выражением лица — будто что-то глобальное решает.       Я не спешу давать о себе знать. Сажусь поодаль от основного сборища и наблюдаю, как мир течёт в атмосфере, лишнее под солнцем плавится, тела блестят от пота и влаги, всё проблематичное — не касается. Всё приятное — употребляется. Целая система органов, поддерживающая один организм. Один влияет на другого, третий на четвёртого, при этом сохраняя свою уникальность. В такие моменты я почти осязаю свою инородность. Лишняя деталь в механизме. Часть, а не целое. Даже, когда я пытаюсь втиснуться в это, меня что-то толкает назад, мешает раствориться и уподобится. Мотылёк, влекомый огнём, но осознающий его разрушительность.       Не покидает мысль о том, что я ошибка системы. Зараза, пустившая корни, рано или поздно уничтожит своего носителя. Так и я изучающий паразитов, сам им являюсь.       Я вор страданий человеческих, наблюдаю, и жажду их слёз. Выжидаю, когда цветок зла распустится, показывая миру сему свои цвета и нектары. Питаюсь болью, только для того, чтобы израсходовать её на образы, мельтешащие в голове. Это искусство добровольной боли. Оно доступно тем, кто готов принять бессмысленность своего бытия.       Что-то вроде мазохизма, только без прелюбодеяния. Хотя и оно является частью блюда из мерзких приятностей. Его также называют гротеском, эстетикой мерзости, карикатурой или же психологической сатирой. В христианстве это называется — бескорыстная любовь к Богу, однако это утверждение противоречило само себе, ибо верили, что чем больше ты страдаешь, тем сильнее тебя любит создатель, а праздным уготована путёвка в ад. Следовательно, люди страдали во имя любви Божьей. Во имя его любви к ним. Во благо загробной жизни и нравственного достояния. Потому что, по-другому жить не могли и боялись. Страдания им приносили, и до сих пор приносят удовлетворение, ибо ничто так не греет душу, как сознание того, что ваше самопожертвование происходит во имя высших сил. Но это не является истинным искусством, ибо боль эта навязанная теми, кто хотел управлять, сумасшедшими, которые якобы говорили с Богом, трусами, которые боялись смерти и невеждами, которые не понимали основных физических законов.       Истинное мастерство заключается в том, что ты отдаёшь себе полный отчёт в само-разрушительных процессах, получая от них ментальное и физическое удовольствие. Как следствие того, что ты сам отрекаешься от любой веры, во что бы то не было и принимаешь дрянь собственной души. При этом, посвящаешь себя вещам — нематериальным. Разумеется, у них есть осязаемые носители, но то что кроется в них, почувствовать может не каждый.       Думаю, люди творческие меня поймут. Для них, созидание — болезнь, с которой совладать они не могут. Что-то неведомое влечёт их за собой, пытается обрести форму, но оно настолько велико, что не умещается в средства выразительности. От сюда боль. Полностью сознательная, до одури приятная. А условности, в которые они должны вписаться — пустой звук. Тоска по неведанным образом терзает их, и они бегут прочь от спокойного бытия миротворцев и мещан. Бегут туда, где музыка громче, напитки крепче, тела доступные, шансов сохранить в себе человека — нет, и всё похоже на хаос, ибо из хаоса рождается свобода. В этом вся суть. Почувствовать свободу от всего, что ни есть. Принять и испить. Отбросить всё, что выдумало человечество, ведь выдумки эти, так скучны.       Я видел людей, находящихся на пороге к безумию. Лица их уродливые, тела потные и неестественно изогнутые, терлись друг о друга, глаза не знающие счастья. Употребляющие и испражняющиеся — воинственные пустоты, накаченные разными дурманами. Человеческая речь терялась. Были рыки, стоны и хлюпанья.       Однако, эти несчастные никогда не научатся искусству добровольной боли, несмотря на то, что ближе всех, к ней находятся. И потому, что близки к ней, боятся её величия. Им остаётся только глушить её — не важно чем.       В чём же настоящее мастерство? В принятии всё миро-свежего, пустого, гадкого, скабрезного. В понимании причин и следствий, в отдаче себя тому, что считаешь самым важным, несмотря на то, что большинство будет против этого. В поиске истин, в получении удовольствия от собственного грехопадения. В развращении душ. В любви к себе и в ненависти к себе. Не в самопожертвовании во благо человечества, а в саморазрушении во благо удовольствия. — А мне кажется, тебе просто любви не хватает. — Подпрыгиваю на месте. Сердце пропустило удар и пульс участился. Оглядываюсь и вижу позади себя Отморозка. Уже в шортах. — С ума сошёл? — Демонстративно хватаюсь за сердце. — Если бы я умер, то на похороны не пригласил! — Ухмыляется ублюдок. Из головы не выветривается брошенная им фраза. Краска мгновенно подступает к лицу. Сомнений нет, я мыслил в слух. — Тебе кажись голову малёхо припекло. — Он садится рядом и пристально на меня смотрит. — И в детстве я переборщил, когда тебя мутузил. — Это кто, кого мутузил?! — Это тебе голову напекло. Всё что-ты слышал — последствия солнечного удара! — Голос дрожит, а желание пойти утопится не носит более формат сарказма. — И много ты слышал? — Грей чешет затылок. Думает говорить или пощадить мои бедные нервы. — Нууу, как сказать. Давненько. — Смущённо улыбается. — У тебя вид такой… Будто воспламенится готов. — Возможно, но не факт. — Чего тебе от меня надо? — Самый лучший вариант сейчас — это придушить его и спрятать труп в песок. Свидетель всё-таки… Но в таком случае придётся избавляться от всех людей на пляже. Вероятно, он заметил нездоровый блеск в моих глазах и отодвинулся чуть подальше. — Помочь хочу. — Я аж воздухом подавился. Гнев подступил к горлу, а в глазах потемнело. Вскочил и с размаху зарядил ногой по его роже. Удар получился приличный. Парень пролетел метр, прежде чем уткнуться харей в песок. — И почему, будучи в утробе матери, я не задушил себя пуповиной, господин любопытный? Можешь не отвечать. — Во рту пересохло. Солнце бесит. Хочу что-нибудь сломать. Например, шею Отморозку. Он долго не провалялся. Едва поднявшись, накинулся на меня с кулаками, я в ответку. Песка наглотались оба. Отвратительно жарко и контакт с чужим телом, сильно мешает сделать что-нибудь разумное. На помощь пришла Эльза (если это вообще можно назвать помощью), разняла и закинула обоих в ближайший сарай. — Не выпущу, пока лучшими друзьями не станете. — Щелчок замка, удаляющиеся шаги, здравствуй тотальный триндец. — Вот ведь неугомонная. — Встаю отряхиваюсь. Здесь на пару градусов ниже, чем на улице, но всё равно душно. — Сказал человек, который с самого детства со мной на право сильнейшего воюет. — Грей вставать не торопился. Оглядывался надеясь обнаружить запасной выход или окно. Ничего пригодного не нашлось, а единственное окошко, слишком маленькое. Только грызун или кошка пролезет. — Можно было бы расхреначить тут всё и уйти с миром в закат. — Погодь! Я конечно мазохист от части, но в ментальных понятиях и пасть смертью нелепых, не собираюсь. — Парень приподнял одну бровь, вопросительно на меня смотря — Да она ж нас на ленточки порежет. Отсидимся часок другой, а после выпустят. — У Грея глаза по пять копеек, он встаёт подходит. Слишком близко и кладёт ладонь мне на лоб. Холодно и приятно, однако же стоит сохранить в себе остатки гордости. Даю в под дых и смущенный отхожу от него как можно дальше. — Истеричка ты припадочная. — Задыхается, а я доволен. — Нацу Драгнил — отказывающийся разрушать — нонсенс. Если честно, ты меня пугаешь. — Ага, а Отморозок, желающий мне помочь не понятно с чем — не менее жуткая шутка. — Из того, что ты там наговорил… — Фулбастер замялся. Решая, как бы правильнее сформулировать мысль — Мне, просто подумалось, что ты себя в чём-то обманываешь… Нет, не так. Ты думаешь, что тебя никто не понимает, желаешь ласки и не получаешь её. Твои желания осуждаются большинством, от сюда непринятие его. Однако откровенничать с нами — своими друзьями, ты не желаешь, боишься, что мы этого не поймём и не примем. То есть, не хочешь быть снова покинутым, как когда-то Игнилом. От сюда самоанализ и анализ мира. Ты полный дебил. — Комок в горле растёт. Вдали слышатся радостные возгласы толпы. А я сижу сконфуженный, застигнутый врасплох этим невозвращенцем. Я не понял, почему мне стало обидно, но самое рациональное, что пришло в голову — это кинутся на ублюдка с кулаками.

***

      Долго мы бодались. Газовый шар уже не так сильно жарит. Лишь к закату мы наконец угомонились, разойдясь по разным углам. Я немного остыл. Даже легче стало. А Грей, кажется обиделся. — Давно ты в самаритяне заделался? На кой чёрт, тебе надо во мне копаться? — Ты мне не чужой человек. — Тяжело вздыхаю. Отморозок на ребёнка похож, когда дуется. — Грей, я просто придурок, которому надоела ложь системы и массовое лицемерие. Все поголовно святые. Не убий, не укради, ближнего возлюби. Это так мило. Кровь кипит. Я видел, как пастыри дев соблазняли. А монашки оргии устраивали. Гробовщики гоняли чаи с труппами, брат предавал брата, и убил отца. И я знать не знаю, что именно сломалось в моей черепной коробке, коль всё это кажется мне красивым. А бесит меня то, что все отказываются признавать, что с общепринятой точки зрения, считается грехом. Все невинных корчат. Но святы в этом мире только убийцы и сумасшедшие. Их помыслы правдивы, их желания чисты и совесть их не терзает. Всё остальное лицемерная дрянь. — А мне кажется, тебя бесит другое. — Я вздрогнул, от того что ухо обдало теплом. Повернув голову, наткнулся на лицо Грея. Что за манера нарушать моё личное пространство? — Что же? — Пытаюсь выглядит саркастичным. Выходит, плохо. Особенно с покрасневшей рожей. — Боишься уподобиться и сгореть в своём же огне. Так ты упускаешь удовольствие, которое пытаешься испытать. Ну, ничего страшного, я ведь сказал, что помогу тебе. — Почувствовав на своих губах сухую прохладу, я забыл, что хотел ответить. Тогда, как он, пользуясь моим замешательством, попытался просунуть язык. Меня словно током прошибло. Я в ужасе шарахнулся, ударившись спиной о стену. Щёки горят и в животе, как-то странно кольнуло. Походу его замороженный мозг перегрелся и растаял. Подношу запястье к рту и с опаской смотрю на это чучело. А он ухмыляется. Облизнув нижнюю губу, он зверем медленно направляется в мою сторону. — Ты… Это. Того чоли? Ударился где-то? А как же мой конфетно-букетный период? — - Отшутиться не получится. Всё указывает на то что я влип конкретно и основательно. — Я вкус табака почувствовал. — Голос его сел, и звучит угрожающе. Когда расстояние между нами сократилось до шага, я метнулся в другой угол, однако бежал недолго. Грей схватил меня за запястье и прижал обратно к стене. Наклонившись, проговорил, обдавая дыханием мои губы: — Теперь, каждый раз, когда приспичит курить, я буду тебя целовать. — У меня нет сил злиться. В животе странно тянет. Я как-то необдуманно закусил губу, чем спровоцировал Фулбастера на новый поцелуй, на этот раз более глубокий и мокрый. Я мычал и сопротивлялся. Однако это сложно, когда запястья зажаты над головой, а чужое колено упирается в причинное место.       Его язык играет нежно и уверено, ведя за собой. Подчиняя и провоцируя на ответную реакцию. По мимо воли, я мычал уже отнюдь не протестующе.       Когда воздух в лёгких заканчивается, а перед глазами темнеет, следует брать паузу, дабы перевести дыхание, но Созидатель не понимает этого, продолжая оккупировать мой рот. Кажется, я совсем обмяк, коль он отстранился, пристально осматривая меня. А я соображаю плохо. В глазах, слёзы застыли. Не вырываюсь, смотрю выжидающе, пытаясь отдышаться и стараясь на него не смотреть. — Милашка — Убирает хватку с запястьев. Меня ноги не слушаются, и я падаю прямо в его руки. — Кажется я увлёкся, прости. — Грей крепко держит за талию, уткнувшись носом в макушку, целует. Шепчет что-то. Мне дурно, от того что я беззащитен пред его натиском. — Отпусти меня. — Ты упадёшь. — Снова пытаюсь отстраниться. Но силы наши сейчас не равны. Грей опускается, увлекая меня за собой. Садит на себя и убирая шарф припадает губами к шее. Я ахаю и тут же закусываю губу. Озноб бьёт. Запах чужого возбуждения вышибает остатки здравого смысла. Руками он обводит изгибы тела, пощипывая и поглаживая. А когда он по позвоночнику прошёлся, меня дугой выгнуло. Я не сдержал стон, от того густо покраснел, пытаясь прикрыть рот рукой. Созидатель перехватил запястье и не прерывая зрительный контакт, прислонился к нему губами. Затем потянул на себя, вовлекая в поцелуй. Я больше не пытался ему препятствовать. Даже отвечать пробовал, однако смущение побороть не получилось. А его кажется это только больше возбуждало.       Я упустил тот момент, когда моё тело оказалось прижатым к полу, а жилетка снята. Бёдрами чувствую, как сильно Грей меня хочет, и я сам хорош. Если я прикоснусь к себе, или попрошу об этом Созидателя, это будет означать проигрыш. Хотя, что-то мне подсказывает, что я проиграл уже тогда, когда в его мозжечке начала формироваться мысль о нападении. Животное.       Все люди — лишь животные, мнящие из себя Богов. Однако, когда дело коснется естественных потребностей, весь наш хвалёный разум тонет в реке «Стикс». И я, более не желающий противится первобытному началу, хватаю Грея за холку, тяну на себя и целую. Он удивлён и счастлив. Рычит, алчет моих стонов, а я не намерен так просто покорятся. Толкнув его с достаточной силой, чтобы он приземлился лопатками в пол, затем, чтобы оседлать его бёдра. Трусь об них, пытаюсь оставить на шее засос.       Но я слишком не опытен и смущён. Не представляю, что и как нужно делать. А он улыбается, словно идиот. Меня это бесит. Мгновенье и я снова в исходном положении, протираю спиной грязную деревянную поверхность. — Вот, как можно быть таким очаровательным? — Говорит брюнет, ставя на шее чувственный засос. Слегка саднит, а я чувствую, что, вот-вот превращусь в лужицу.       Спустившись ниже, языком обхватывает один из сосков, второй он пощипывает рукой. Дыхание почти на ноль. Даже страшно как-то. И не верится, что люди могут простыми касаниями приносить такое удовольствие. Скорее всего, потом я вскроюсь. Ибо стыдно. — Г.гр.ей! Пере.стань. Не. трог.ай там! — Рука заскользила вниз по животу, обхватила член и слабо начала надрачивать. Я снова не сдерживаю стон. Губы искусаны в кровь. Жарко невыносимо. Краем глаза замечаю, как другой рукой Фулбастер делает тоже самое со своим достоинством. Даже спрашиваться не стал, о том, когда он просохатил шорты. Оно и не важно.       Он ловит мой взгляд, хитро лыбится, убирая руку.       Приподняв меня за бёдра, Грей сдирает штаны. Я хочу прикрыться, а он не даёт, раздвигая мои ноги, целует внутреннюю часть бедра и затем губами припадает к животу, языком ведя дорожку до лобка, а затем до члена. Из лёгких воздух вышибает, когда он обхватывает там, вылизывая и чуть ли не заглатывая. Боже, провалиться бы сквозь землю. Это невозможно терпеть.       Несколько движений, чувствую скорую разрядку. Он тоже чувствует, но не отстраняется. Тогда я пытаюсь сделать это сам, безуспешно. И я спускаю всё прямо ему в рот. В глазах цветными пятнами взрывается пространство. Уже накидываю примерный план своего самоубийства. А этот ублюдок облизывается и рукой доводит себя до финала. Сперма пачкает мне живот и грудь. — Ты…т.ы проглотил это? — Вероятно моё лицо выражало крайнюю степень стыда и удивления, коль он посмеялся, мягко так, почти без издёвки. Так над домашними животными смеются, когда они делают что-то забавное. — Просто это вкусно. — Будто пытаясь доказать, Грей меня целует. Чувствуя этот вкус, мне думается, что он просто извращенец.

***

— На кой чёрт ты это сделал? — Найти свои штаны и жилетку оказалось не просто, но возможно. Однако передвигаться достаточно сложно, учитывая невероятный уровень смущения, злобы и оргазма, настолько яркого, какого обычной мастурбацией добиться невозможно. — Я ещё пока ничего не делал. — Опять эта улыбка. Ничего приличного она не предвещает. — Поражаюсь тебе, убийце нравственности, так мило краснеющим от невинных ласк. — Я ничего не имею против плотских утех между мужчинами. Так же приветствую межвидовое скрещивание и оргии в церкви. Более того, я несколько раз сам, склонял к этому людей. Лишь для того, чтобы посмотреть, что из этого получится и как они будут вести себя после соитий. — Но одно дело наблюдать, другое — участвовать. — Уже совсем стемнело. Эльза кажется про нас забыла. — Давно, ты в гомосексуалисты заделался? — Не в кого я не заделался. — Недоверчиво кошусь в его сторону. — Просто ты мне давно нравишься и всё. — Под грудой хлама, нахожу его шорты и швыряю их, ему в лицо. — Какая жалость, в этой жизни я не планировал играть в любовь. — Грей кажется ждал такого ответа, поэтому не обиделся. Лишь самозабавно ухмыльнулся. Приблизился и потрепал меня по голове. — Не зарекайся Нацу, я ж всё равно своего добьюсь. — Приятная дрожь проходит от кончиков пальцев до макушки. Я отстраняюсь и магией вышибаю дверь сарая. Уже направляясь к выходу, на распев кидаю: «Удачи»