Апрель (ты помнишь меня наизусть)

Когда-нибудь ты прочитаешь мои стихи пьяным апрельским вечером, в том самом заурядном театре, где одни старики да покалеченные, что верят еще в чудеса. И я вместе с ними. Буду слушать, как ты говоришь. Как мои слезы льются твоими словами, как губы подрагивают временами, бордовые, горькие, как от вина. Крепленый портвейн. Хоть бы каплю оставила мне, всегда выпиваешь одна. Потому что только ты из нас любишь. Только ты одна крепко стоишь. И снова будет апрель, сердце забьется весенней капелью, растечется ручьями. И переливистый смех детворы будет так же близко слышан за дверью, как твои шаги. А ты взбежишь, взлетишь по мраморной лестнице, через две ступени, и, увидев меня, замолчишь. Оборвав разговор телефонный, что тоже послышался где-то за дверью. Снова послышался мне. Не ревнуй, не ревнуй, говоришь. Я буду жадно смотреть, как ты прижимаешь к себе стопку листов, пожелтевших от времени, с разводами влажными глаз, что были оставлены мной для тебя через все поколения. Выброси их, развей по апрельской свежести, не зная в сердце смятения. Не печалься, ты помнишь их все наизусть. Всю грусть и тоску моего прошедшего времени. Ты помнишь меня наизусть. Так выйди ко мне, для меня, чтоб забрать и потребовать большего. Пролейся дождем прохладным на слишком горячие струны. Тебя я послушаю. Не отрываясь, боясь дыханье твое нарушить, паркетом вощеным под ноги растекусь. И снова будет апрель. Я выйду к тебе, для тебя, чтоб забрать и потребовать большего. Пролиться дождем прохладным на слишком горячие струны. Меня ты послушаешь. Быть может, слезу обронишь невольно. Кристальную, хрупкую, горькую… Такие не смахивают рукою, в потемках кулис, украдкой, пока никому не видно. Такие губами снимают бесстыдно, с впалости бледной, увядшей щеки. Я помню тебя наизусть.