Макс здесь не было

В Аркадии Бей все хорошо, никакого снега в жару, никаких мертвых птиц и выбросившихся на берег китов, никакой второй луны, никакого шторма. Все нормально, обычно, точно, так как и должно быть. Точно так, как пошло бы время, если бы в его работу никто не вмешивается. А никто, по крайней мере, Макс, уже и не пытается. Потому что смысл что-то менять, если в результате все станет ещё хуже, если зашивая одну дыру, из которой лезет несправедливость, ты открываешь три новых. А еще, потому что при всей своей дерьмовости эта цепочка событий, эта реальность имеет лучший конец. Или Макс просто пытается убедить себя в этом, в очередной раз рассматривая ту фотографию с бабочкой, порвать которую не поднялись руки. Она сделала несколько копий, одна в дневнике, одна на комоде, одна в школьном шкафчике и одна в куртке у сердца. Что бы точно её не забыть. Или что бы имеет возможность исправить ту страшную ошибку, исправлять которую она не имеет права, потому что город ценнее одного человека. Максин повторяет эту мысль как мантру, что бы однажды не сорваться и переделать всё к чертям. Вроде помогает, она не уверена, как не уверена уже ни в чем происходящем в этот чертовом городе. Память — последствие временных прыжков через фотографии — возвращается далеко не сразу, и это последние её относительно спокойные деньки, потому что не помнить задорную и такую редкую улыбку Хлои, её выкрашенные в голубой волосы, татуировку, красной лентой оплетшей руку и капсом написанное сообщение «Никаких смайлов» гораздо легче. Но как говорилось в каком-то детском мультфильме, правильный путь не всегда самый легкий, и она обещала помнить и она будет. Макс абсолютно не понимает, как работают перемещения во времени, и, по правде, не хотела бы знать, что они вообще работают, но оставшимся фотографиям которые в этой реальности существовать не могут она радуется как маленький ребенок конфетам на рождество, потому что это частичка той странной невозможной недели, которая ни смторя ни на что была лучшей в её жизни, и самую малость потому что это хоть какое-то доказательство того что она не сошла с ума и не придумала все эти приключения и эту Хлою с ярко-голубыми волосами. А вот записи в дневнике перемещение не пережили и Макс, скрупулезно, сосредоточено восстанавливает его по памяти, выверяя каждую мелочь. Ей действительно это нужно, а тот факт, что она уже сожгла восемь блокнотов, после шторма и проявочной волнует её меньше всего. Она опять бродит по свалке куда однажды не-привела её Хлоя. Макс собирает бутылки и стреляет по ним из пистолета, который уже не помнит откуда взяла. Перебирает оставшиеся тут уже навсегда вещи Хлои и Рейчел, восстанавливает по кусочкам и их жизнь, да гипнотизирует надпись, которую дописала в той другой, прошлой жизни, которой никогда не было, каждый раз берется за маркер и каждый раз убирает его назад, не коснувшись стены. Потому что не имеет на это права, потому что в этой, новой, чертовой жизни она даже не знакома ни с кем из них, потому что нашла это место она фактически сама, потому что и Хлоя и Рейчел давно мертвы, и она ничего не смогла… не стала с этим делать. Приходить сюда в это не-её место чертовски тяжело, но Макс серьезно сомневается, что сможет без этого. Это важная традиция, обязательный для выполнения ритуал её собственной, непонятной никому, религии. К слову о странных личных традициях, Джойс, разбирая личные вещи дочери, которые ей всё равно уже ни к чему, натыкается на старый почти полностью исписанный неаккуратным почерком дневник. Дневник полностью состоящий из писем к Макс, которые никогда и не планировались к отправке. Она отдает дневник адресатке, потому что читать чужую почту весьма некрасиво, и потому что ей, лишившейся всей своей некогда счастливой семьи, всё ещё больно это читать. Макс тоже больно, в первую очередь, потому что во всем виновата именно она, и в том, что была такой эгоистичной тварью, и в том, что Хлоя в итоге погибла, но она читает, продолжая по кусочкам восстанавливать жизнь старой подруги, и честно пишет ответ на каждое неотправленное письмо, из этого получается ещё один полностью исписанный дневник, честно занимающие свое место рядом с дневником Хлои и таки восстановленными в достаточной мере записями о той несуществующей неделе. Уоррен хоть и не понимает происходящего, да и не может понять, но искренне пытается помочь, и Макс действительно ценила бы это, не будь ей настолько всё равно на происходящие вокруг. Кажется, она завалила седьмой тест подряд, не садилась за домашнее задание несколько недель подряд, опять прогуляла английский и уже на гране отчисления из Блеквола, но Макс даже не уверена в этом. Все что она делает — бесцельно шатается по улицам города, смотрит на людей вокруг и думает правильный ли сделала тогда выбор, не находит однозначного ответа на вопрос и замыкается в бесконечной петле ничего не значащих событий, которая прерывается лишь ежедневным ритуалом — прогулке по свалке и рассматриванию все ещё не дописанной надписи. Рэйчел была здесь. Хлоя была здесь. Макс здесь не было. По крайней мере, ни с кем из них, по крайней мере, тогда, когда это ещё имело значение. Она опять проклинает себя за то, что не писала и оттягивала телефонный звонок, до тех пор, пока не пришла пора звонить в морг, за то что не нашла времени на лучшую подругу, пока оно ещё было, и сделала тот выбор когда его уже почти не было. Да и за много ещё чего на самом деле, но это, как и все в этом чертовом городе уже не имело никакого значения. Макс чувствовала себя героем «проблемы вагонетки» за тем лишь исключением, что любой исход, любая смерть — целиком и полностью ей вина, ведь она это всё начала, и она же это все не остановила, но сил опять перевести рычаг и записать жертвой не одного человека, а несколько тысяч сил у неё не хватает, и моральных и физических — она буквально начала рассыпаться в результате всех этих игр со временем — так что соблюдение ежедневных ритуалов в попытке существовать — все что ей остается. У Макс опять течет кровь из носа, руки покрыты ссадинам, синяками и царапинами, понять происхождение которых Макс уже не в силах, кости явно готовы сломаться от слишком сильного дуновения ветра, а недавно кровь начала выходить вместе с кашлем. Ей бы серьезно заняться своим здоровьем, обратиться к врачу, встать на ноги, но она только горстями глотает таблетки, силой впихиваемые в неё друзьями, от которых нет никакого толка, и продолжает свои обряды поклонения богу времени, который решил в ней немного поиграть. И все-таки она сделала правильный выбор. Город жив, а Хлоя на своем законном месте — рядом с Рейчел. Макс старается не думать, что это место располагается на том свете, как и о том, что там они могут не свидеться. Жизнь, конечно, чертовски несправедливая штука, но не настолько. Ещё Макс старается не думать о том, что где бы Прайс не оказалась, ей — девочке с фотоаппаратом — там абсолютно точно не место. Максин пытается фиксировать происходящие, но в памяти всё равно не фиксируется только три полностью исписанных дневника, фотография бабочки, с помощью которой она не будет ничего менять, убежище Хлои с застывшим там мгновением жизни уже не живых девушек и всё-таки дописанная надпись. Это последнее что остается у неё в голове. Человеческий организм не рассчитан на фокусы со временем, и даже обманув весь город, девочке с фотоаппаратом не удалось обмануть саму себя, организм не выдерживает, рассыпаясь тысячей мелких осколков и она навсегда оставаясь в этом месте принадлежащей другой жизни и им троим, из которых Макс знала только себя, но которые теперь действительно имели шанс на встречу. Рэйчел была здесь. Хлоя была здесь. Макс была здесь. И это последнее место где она была.