Шляхтич и госпожа

Саундтрек: J: Mors — «Невидима и свободна»

Сложив на груди руки и устремив вдаль напряженный взгляд своих серо-зеленых глаз, пан Юшкевич внимательно изучал простые кресты, венчавшие башенки Красного Костела на площади. С последнего этажа здания Мингорисполкома площадь Независимости лежала как на ладони, хотя, надо признать, она не была столь же восхитительна, как пейзажи, что открывались с крыш стеклянных высоток. Где-то на востоке за спиной Юшкевича лениво вставало солнце, играя бликами на окнах зданий, легкий мороз серебрил молодую траву, но в зарослях кустов напротив метрополитена уже вовсю чирикали воробьи, отчаянно сражаясь за крошки с вернувшимися домой скворцами. «З выраю», как говорили местные. Юшкевич тоже так говорил. Сегодня, правда, его мысли занимали совсем другие, куда менее приятные вещи, нежели весна: обострившаяся ситуация в мире в связи с эпидемией и новым финансовым кризисом, грозно маячившим на горизонте, отозвалась на маленькой стране в центре Европы далеко не бессимптомно, и он, верный ее слуга, не мог спокойно смотреть, как она изо всех сил старается справиться с растущими, точно снежный ком, проблемами. Именно сейчас, когда нервы у всех без исключения — людей, стран, городов, — натянулись до предела, ему стало как никогда сложно общаться с ней. Беларусь… Нынче она носит такое имя. Когда-то оно было иным, потом его отобрали, но он-то, город-герой, хорошо его помнит. И помнит, как когда-то горячее сердце девчонки с холодными глазами еще не было заперто на засов… Юшкевич вздохнул: зачем ворошить прошлое? За десять веков там осталось много всего: и седое время раздробленности, где он, мальчишка, робко торговал на пересечении шляхов, а она, совсем еще юная, шутливо примеряла корону из васильков под опекой первых княжеств, и века расцвета, когда один лишь грозный взгляд красавицы в боевых доспехах вселял в соседей уваженье и страх пред ней, Великой Литвой, а Польша и Тартария были вынуждены спрашивать ее мнения, и заняпад, как говорят теперь белорусы, — с потерей лица, истории, имени… Он же всегда был рядом с ней. Всегда старался хотя бы поддержать и отдавал все, что имел, ради ее блага. Брал меч в руки, привыкшие к весам и монетам, бросал свои книги, ложась под фашистские танки, дышал радиацией, кормил другие республики, становился площадкой для мирных переговоров… Он всегда относился к ней как к сестре и не мог поступать иначе. И потому сейчас, когда она отдалилась, он чувствовал себя немного обиженным. Минск не имел права ничего ей указывать — кто он такой? Беларусь — страна, независимая Республика, а он всего лишь один из сотни ее городов, пусть даже и самый крупный. Если она решила не посвящать его во все дела — это ее выбор, который он как ее столица –доверенное лицо, правая рука и первый заместитель — обязан принимать. Минск принимает. Минск молчит. Минск слушает и слушается. Хотя внутри его просто распирает от гнева, горечи и тоски. Вот и сейчас он нарочно оставил свои бумаги, чтобы убежать от невыносимых эмоций на последний этаж Мингорисполкома, найти самый пустынный коридор и попытаться унять переживания, которым ныне совсем не место в и без того напряженной обстановке. Как говорил Германия на последнем официальном саммите, проведенном, разумеется, в режиме онлайн, им всем сейчас следует сохранять спокойствие. Что ж, Минску не привыкать — белорусская столица давно и успешно складирует все свои чувства внутри себя, оставаясь внешне образцом невозмутимости. «Памяркоўнасці», как говорят местные. Это помогает не поддаваться всеобщей панике, держать лицо, соответствовать имиджу признанной обители добрых, отзывчивых и тихих жителей… вот только… «Мы беларусы, мірныя людзі…» — прокручивает Минск в памяти слова их гимна, но что-то идет не так: слова кажутся издевательскими, точно в них спрятан сарказм, а пальцы правой руки сами собой сжимают советскую оконную раму. Им с Беларусью нужно поговорить. Сегодня. Или он не выдержит этой пытки, неделями затягивающейся на его шее невидимой петлей. *** Наталья давно была сама не своя. Нет, конечно, еще во времена заняпада, после разделов земель и утраты былого величия она сильно изменилась: замкнулась, ушла с политической арены в тень сводного брата, кого еще недавно считала врагом, на долгие века практически перестала существовать. Новообретенный родственник нарек ее новым именем и сделал все, чтобы она позабыла свое славное прошлое. Правда, на его беду, она не забыла, зато отлично научилась молчать, что теперь им всем больше вредило, чем помогало. Так считал Минск, и с ним были солидарны все крупные города Земли под Белыми Крыльями. Однако, не считая нужным советоваться с городами, она вела свою игру, не оповещая их, практически не пересекаясь с ними и даже, как им казалось, избегая встреч. Резонный довод — «в целях предотвращения распространения вирусных инфекций» — во время эпидемии звучал более чем убедительно, и хотя каждый, разумеется, понимал, что ему нагло врут, спорить не стал бы. Мирослав за прошедшие две недели видел Арловскую воочию раза три, и все эти встречи не принесли ему ничего хорошего. В первый раз они пересеклись случайно в коридоре исполкома, но поговорить не удалось: Беларусь сопровождал некий иностранный посол, и они вдвоем увлеченно обсуждали что-то международное. Это было еще до карантина, люди еще не шарахались друг от друга, как от чумы, поэтому Минск не удивился столь тесному общению и лишь понимающе кивнул в ответ на ее дежурную улыбку. Вторая встреча произошла спустя несколько дней, когда Евросоюз закрыл внешние границы, и Юшкевича вызвали в Дом правительства на срочное совещание. Арловская была крайне встревожена и придирчиво выпытывала у министра здравоохранения сведенья о текущей ситуации с заболевшими, к Минску за все заседание, которое длилось пять часов, она обратилась только однажды да и то с какой-то мелочью — подтвердить готовность больниц. После совещания все разбежались с поручениями, сама Наталья уехала в числе первых, и Мирослав не успел перехватить ее даже на два слова. Третья же встреча — самая неприятная — случилась вчера под занавес рабочего дня. Минск не ожидал, что Беларусь в кои-то веки наградит его личным визитом, тем более — в его кабинете. Он как раз подписывал кучу документов, допивая остывший чай с валошками из мурзатой кружки, когда дверь вдруг открылась и в офис вошла сама госпожа Арловская. — Я хотела дать тебе одно поручение, — бесстрастно проронила она, будто в оправдание своего вторжения. Минск нахмурился, отложил авторучку и мрачно осведомился: — Это касается Москвы? Если так, я уже высказывал свое мнение, и оно не изменилось. Наталья тяжело выдохнула. По одному лишь колючему взгляду родных глаз было ясно, что он все еще в обиде на нее за тот телефонный разговор. Дня два прошло, как Арловская, сама не своя от затянувшегося нефтяного вопроса, позволила себе сорваться на столицу — исключительно от бессилия. Череда тяжких проблем, ужас неопределенности, всеобщий вирус паники, растущий быстрее, чем заболеваемость, оставили страшный отпечаток на каждой стране, правда, на каждой — свой. Кто-то, как Италия, впал в состояние оцепенения, кто-то продолжал ценить свободу дороже жизни, как Америка, а кто-то, как Беларусь, еще сильней убедился, что доверять можно лишь себе. Сложности с братом, которого она так искренне любила и так честно ненавидела, теперь окончательно ее добивали. Она почти не спала, с трудом притворялась сильной, ее аристократически белая кожа, которой в стародавние времена любовались князья и короли, стала мертвецки бледной, а синие выразительные глаза, благодаря коим ее когда-то нарекли Синеокой, темнели на сероватом лице двумя жуткими омутами. Минск тоже выглядел плохо, и она знала, что он как никто замечает в ней пугающие перемены, но упорно не собиралась жаловаться. И все же не выдержала. Когда он спросил ее, почему она хочет направить на переговоры с Москвой его, а не решить вопрос лично, она не нашла ничего лучше (что вообще-то скверно), чем сорваться и наорать на упрямого Юшкевича, припомнив (что совсем скверно и не соответствует профессиональной этике) ему его «особые» отношения с российской столицей. — Ты будешь подчиняться мне, пан Юшкевич, и сделаешь так, как я скажу, не будь я твоей страной! — в сердцах выпалила Наталья, едва держась, чтобы не швырнуть трубку. — Лучше скажи прямо, что просто собираешься женить меня на Москве, — бросил не менее взведенный Минск: видит небо, он чертовски устал от всех этих недомолвок, а после того, как считай что на пустом месте получил в свой адрес обвинение в «шляхетском гоноре и упертости», разозлился окончательно. Он, конечно, славился терпеливостью, но не до такой степени! На его месте куда менее вежливые, зато более здравомыслящие Брест или Гродно давно бы одернули эту начальницу, возомнившую себя черт-те-кем, напомнив, что негоже так разговаривать с собственной столицей. Правда, ляпнув правду-матку, мягкосердечный Мирослав тотчас же почувствовал, как его окатывает волна стыда — счастье, что Беларусь находилась в здании на другой стороне проспекта и не могла видеть своего мигом покрасневшего визави. — Если будет нужно, то и женю, — в тон Арловской просочился металл. — Кому нужно? — фыркнул Юшкевич. — Тебе? России? Можа, еще кому-то, кто дергает за ниточки?! — ему с трудом удалось не выдать дрожь в голосе, ведь в тот же момент, когда его слуха достигли грозные слова Беларуси, по внутренностям Минска разлился холод. Он не желал слышать ничего подобного от Натальи, больше всего на свете боясь, что однажды все же услышит… теперь самое страшное сбылось. Хрупкий мир рухнул. Сглотнув, Юшкевич нервно ослабил удушающий узел галстука и проговорил, уже спокойней и тверже: — Этот брак не будет счастливым. Вы все пожалеете. На другом конце провода промолчали — то ли пропустили угрозу мимо ушей, то ли, наоборот, внезапно опомнились. Арловская знает, Арловская знает все, она не сторонний наблюдатель и не несчастная пациентка психиатрической лечебницы, потерявшая память из-за прогрессирующего расстройства. Она помнит, как часто две нынешние столицы соседних государств схлестывались на поле брани, как в свой час упрямый шляхтич благим матом проклинал Московию, клянясь ее уничтожить, как тяжело было ему видеть рядом женщину, которую он — по-своему, страшно и безответно — всю жизнь ненавидел и любил… К чему отрицать? Мирослав мог сколько угодно обманывать себя и всех окружающих, но только не Наталью. Та, что была ему названой сестрой, разбиралась в его чувствах ничуть не хуже его самого, а может, даже и лучше. Дерзкая своевольная гордячка Москва, превратившаяся из неуправляемой орды в вечно спешащий мегаполис, завораживала Юшкевича непохожестью на него, мужчину простого и сдержанного, своей «неправильностью», притягивала поистине азиатским нравом — необузданным, диким. Да в ней одной проживало народа, как во всей его стране. И еще она никогда никого не слушала, кроме, пожалуй, Ивана, впрочем, злые языки болтали, что Брагинский давно плясал под ее дудку. Но Минска мало беспокоили сплетни, куда важней ему было поддерживать нормальные деловые отношения с этой непростой госпожой с Востока да стараться не впасть в зависимость, потому что последнего ему не простили бы ни его люди, ни братья-города, ни он сам. Ведь она как женщина нравилась ему, хотя он прекрасно понимал: ничего хорошего ему не построить с той, кто сильней и больше. Города редко вступали в брак, лишь изредка по благословлению своих стран заключали подобные союзы, связывавшие их куда крепче, чем поженившихся смертных. Пусть даже, согласившись выйти за него, Москва могла бы родить от него новый, их общий, город — Минску не выстоять в их противостоянии, а оказаться под каблуком у русской ему совсем не хотелось. «Лучше уж смерть, чем клетка», — повторял шляхтич и молился не сдать в плен самого себя. Беларусь хорошо читала его эмоции, а еще лучше — понимала его в желании не потерять независимость: сама того же страшилась. Потому-то и слова о возможном браке из ее уст резали без ножа, лишая сил, доводя до отчаяния… — Ты поговоришь с Москвой, — сухо распорядилась Наталья. — Нет, — сказал Минск. — Прошу прощения, мне звонят по другому телефону, — и положил трубку, завершив бестолковый разговор. Спустя два дня Беларусь пожаловала к нему в кабинет и, упомянув новое поручение, смотрела на него устало и умоляюще. Он смерил ее внимательным взглядом, но ничего более не сказал, рассчитывая, что разговор, который давно должен был свершиться, будет откровенным только если Арловская сама все расскажет. — Это не касается Москвы, — негромко сообщила она. — Я сама поговорю с ней, слава богу, границу снова открыли. Прости, если обошлась с тобой грубо: мы все на взводе сейчас, — ее бескровные губы тронула легкая полуулыбка, и Минск сразу же напрягся. За десять веков он хорошо усвоил: если женщина извиняется, значит, ей что-то от тебя нужно. — Присядь, — кивнул он на стул напротив. — В ногах нет правды. Девушка подчинилась. Деликатно поправив скромное офисное платье, опустилась на край сиденья и сложила ладони на коленях — точь-в-точь как на старинном балу, где ей, той еще властной особе, приходилось следовать строгим правилам дворцового этикета, мастерски играя свою незавидную женскую роль. Мастерски — потому что мало кто из тогдашних правителей мог устоять перед скромным обаяньем литвинки. Что ни говори, а у слабости есть свои плюсы даже в политике. — Гарбаты для пані? — вежливо осведомился Минск и, получив краткое «не», спросил: — Если справа не в Москве, то в ком? — сложив руки на столе, он переплел пальцы. Крупный перстень с печаткой, на которой был выгравирован городской герб, оказался сверху, рукава пиджака задрались, выгодно демонстрируя часы «Луч» самой что ни есть классической модели. Наталья отметила эти детали мельком, но все равно успела подумать, как же ее город привязан к привычному — и запертое сердце страны невольно сжалось. Нет, она не могла втягивать его. — Справа в Вильне, — в той же манере отозвалась Арловская, копируя акцент Юшкевича. Минск помрачнел. Насупился, как грозовая туча, и сильней сцепил пальцы, как только над столом прозвучало имя северного соседа, но Беларусь старательно проигнорировала эту предсказуемую реакцию. — Мы должны провести очередную встречу, — заметила она холодно, — однако в связи с последними событиями вынуждены перейти на онлайн площадку. Вильнюс выступит докладчиком с жамойтской стороны, а тебя я назначаю представлять наши интересы. — Опять за станцию? — Юшкевич поморщился. — За станцию, — Наталья кивнула. — Так это к Витковскому: его ж территория. — Но столица ты. Не переживай, там не будет ничего нового, сплошь формальность. — Раз формальность, вы могли бы обсудить это в рабочем порядке на евро-брифинге, — тон минчанина вмиг стал жестким, сам мужчина даже невольно подался вперед — явно подавляя искреннее желание высказать в самых честных выражениях свое мнение об этой затее. — С литовцем. — Он же на карантине, — Беларусь потупилась. — Все дела ведет через Вильнюс. Да и вообще, — внезапно выпрямившись, она устремила на столицу прямой и гневный взгляд, — хватит спорить, это политический вопрос! Неужто не разумеешь? — Разумею, — возмущенно выдохнув, Минск резко отодвинулся от стола и сложил руки на груди. — Разумею, што ты, відавочна, з’ехала з глузду, калі забылася, якія ў мяне адносіны з Вільняй, — обиженно напомнил он и, снова перейдя на русский, мрачно закончил: — Наши дрязги делу только во вред. — Ваши дрязги вы должны оставить за кадром, — отрезала Арловская, тоже закрываясь — теперь они оба, и город, и страна, отодвинулись друг от друга. — Вы на службе. А если ты не согласишься, я потеряю к тебе остатки доверия, — подытожила Беларусь, поднимаясь из-за стола и отряхивая подол. «Ты и так уже потеряла», — тянуло брякнуть Минску, но в последнюю секунду он все же остановил себя, она же немедля зашагала к выходу, бросив: — Начало завтра в девять. С тебя отчет, — и хлопнула дверью. Первое, что инстинктивно сделал Мирослав, как только Наталья вышла, — смял первую попавшую под руку бумажку и швырнул ее вслед литвинке. Затем, грязно выругавшись, он замученно уткнулся в ладони. Выплеснутый гнев сменился отчаянием: вот уж чего-чего, а такой подлости он не ждал даже от собственной страны! Отправить его на переговоры с Вильнюсом. Его. С Вильнюсом. Черт бы вас всех побрал!.. Вильнюс, которого они по привычке звали Вильней, был, пожалуй, самым непростым собеседником для Минска — даже сложная пани Варшава или та же Москва не вызывали у него столько тяжелых и сильных чувств. Толкая его встретиться с северным соседом, Беларусь точно издевалась над Минском, беспричинно причиняя ему боль. «За что ты меня так мучаешь? — мысленно спрашивал Мирослав, видя из окна, как тонкая фигурка с белыми волосами и в длинном черном пальто следует к подземному переходу, чтобы перейти на другую сторону проспекта. — Страдаешь от нездоровой привязанности к брату и хочешь, чтобы другие тоже страдали? Какой слабовольный жест…». Лишь после двух чашек крепчайшего чая и нервного хождения туда-сюда по длинному коридору он немного пришел в себя. В горисполкоме большинство служащих разбрелось из-за эпидемии по домам, так что теперь Минск получил редкую возможность побыть в одиночестве. Это немного помогло: вернувшись в родное кресло, он уже обрел способность мыслить трезво. История их с Вильней непростых отношений тонула в седых веках. Когда Свислочь была еще полноводной, леса в округе — непроходимыми, а сам Минск — скромным поселением на перекрестке торговых путей, он впервые услышал людские толки о девушке, чья красота затмевает солнце, а в волосах тонет золото пшеничных колосьев. Говорили также, что она умна и образованна, что ей прочат большое будущее и что на роду ей написано стать однажды великим городом. Менск, тогда совсем еще мальчишка, сразу загорелся желанием познакомиться с этой загадочной паненкой, правда, судьба свела их только спустя столетие на приеме у панов Радзивиллов. И, наверно, с той самой первой встречи в сердце молодого шляхтича и зародилось чувство, которое люди возвышенно величают «любовь». Ее звали Вильня. Кто-то говорил «Вильна», кто-то — «Вильно», правда, литвины привыкли смягчать последний слог, придавая ее имени особую теплоту. Она была необычной — яркой, смелой, сильной духом, точно кремень, и гибкой станом, как ива. Предсказанья сбылись: она вправду стала столицей одной из самых могущественных держав, затмив собой прочие города. С каждым прожитым годом, с каждым десятилетием Вильня нравилась Мирославу все больше, и совсем скоро острые языки разнесли по всему Великому Княжеству слух о том, как горько сохнет несчастный торгаш по непокорной красавице. Гродно, ближайший друг и названый брат Минска, пожалуй, единственный, кого скромный город посвящал в свои сердечные дела лично, не раз предлагал засылать сватов, покуда столицу не увел под венец какой-нибудь более решительный пан, но Минск медлил: то в стране было чересчур неспокойно, то Вильне следовало думать о делах государственных, то… Когда Речь Посполитая была разделена, точно пирог, и роздана алчным до чужих земель правителям соседних держав, наступили сложные времена. На долгие годы каждый ушел в свои заботы, пытаясь не сломаться и не растерять на крутых поворотах истории хрупкое наследие прошлого. Эпохи сменяли друг друга, менялся привычный мир. В последний раз, когда все уже было кончено, но Минск отчаянно не желал это принимать, они встретились на балу у Петербурга. Шел дождь. Ветер с Балтики пронизывал до костей, люди кутались в шали. В пышном зале одетая по последней моде в дорогое платье и с красиво убранной высокой прической леди Вильня сама пригласила офицера Юшкевича на вальс и, кружась, скользя мимо прочих пар, едва держалась, чтобы не расплакаться, а потом, когда музыка стихла, поблагодарила его за все и попрощалась. Его сердце тогда дало глубокую трещину. Он не хотел ее отпускать, не хотел разжимать рук и от собственного бессилия был готов рыдать, но что он мог сделать? Он, мелкий провинциальный городок с задворок Империи?.. Спустя время он узнал, что она поменяла имя. Нарекла себя Вильнюсом и потребовала обращаться к ней как к мужчине. Через десятилетия, когда в мире прогремят сексуальные революции, ее официально признают трансгендером, правда, для Юшкевича она все равно останется прекрасной пани… Нет, он пытался быть современным, проявлять терпимость и толерантность к чужому выбору, но когда речь заходила о той, кто до сих пор бередил его сердце, сходу проваливался в консерватизм. Ее это раздражало. Но не столько личные обиды, сколько бесконечные политические споры разводили их по разным берегам. И сейчас, когда официальной власти северного соседа очень не нравилась белорусская атомная станция, отношения между Минском и Вильнюсом разладились окончательно. Что они могли решить? Только в очередной раз поцапаться? Беларусь как никто знала это, и наверняка просто задумала его наказать. Знать бы еще — за что… «Черт поймет этих баб», — неэтично подумалось минчанину вчера вечером, а сегодня, приехав на работу, ровно в 08:55 он открыл ноутбук, чтобы настроить конференцию. Та долго не начиналась, если честно, Мирослав уже начал было надеяться, что Вильня так и не выйдет в прямой эфир, когда, как по закону подлости, видео вдруг включилось, явив взору минчанина его осунувшегося собеседника. Еще стройнее, чем обычно, еще бледнее и даже прозрачнее — человек неопределенного пола в мужском пиджаке, плохо сидящем на хрупких плечах, казался тенью самого себя. Под глазами темнели мешки, короткие волосы были всклочены, словно он вот-вот оторвался от подушки, нос и рот скрывала плотная медицинская маска. «Начинается», — болезненно подумал Юшкевич. — Labas rytas, pone Juškevičius, — хрипло и глухо сказал Вильнюс. — Вітаю, — отозвался Минск. — Тоже болеешь? — Vse bolejut, — отчеканил литовец. Говоря по-русски, он не скрывал своей неприязни к «вражескому» языку и даже будто нарочно демонстрировал режущий ухо прибалтийский акцент. — Mnje porucheno peredat, chto my po-prezhnemu protiv vashej stanzii. I my budem otstaivat nashe pravo na bezopasnost. — Что еще? — Юшкевич бесстрастно приподнял бровь: тон Вильнюса ему не понравился — ясно, что дипломатией тут не пахло. — Vsjo. Ostalnoje ne v mojej kompetenzii, — его речь прервал сухой кашель. С трудом уняв его, столица соседнего государства сдавленно попрощалась и вышла из сети. Минск остался сидеть перед черным экраном в полной прострации. Почему-то сейчас ему стало жаль не собственные нервы и потраченное зря время, а этого страдальца на другом конце провода. Похоже, он тоже заразился и, несмотря на то, что был куда менее хрупким, чем простой человек, вполне мог отправиться такими темпами к праотцам… Юшкевич не желал подобной судьбы для своей первой и единственной возлюбленной, пусть даже та давно перестала считаться женщиной. «Чертов вирус!» — в сердцах сплюнул Минск. Беларусь ждала от него отчета, но писать в нем было решительно нечего, поэтому, так ничего и не сочинив, он поднялся из-за стола и пошел наверх, чтобы проверенным способом привести в порядок разрозненные мысли. На последнем этаже он стоял достаточно долго, вглядываясь в кресты костела, смотря, как солнце золотит улицы, как приходит весна. В конце концов, приняв, как ему казалось, единственно верное решение, Минск вернулся в кабинет, набросил пальто да, закрутив шарф на шее, направился в Дом правительства. Там сейчас было так же пусто, как и в горисполкоме, даже место секретаря в приемной мирно покрывалось пылью, так что просить об аудиенции было некого, и минчанин прошел прямо к кабинету Арловской, деликатно постучав прежде чем войти. Он застыл в дверях, когда увидел, как она резко дернулась, оторвав ладони от мокрого лица. Растрепанная, бледная точно призрак, Беларусь ошарашенно смотрела на свою столицу, смаргивая слезы, что предательски катились с ее ресниц. В ее прямом взгляде не было гнева, только страх, словно только что случилось непоправимое. — Наташа… — без голоса прошептал минчанин, через секунду уже сжимая ее в объятьях. В одно мгновение сильная суверенная страна стала маленькой беззащитной девочкой. Прячась на широкой груди Юшкевича, судорожно хватаясь за его рубашку, она безудержно плакала, так, как никогда раньше… по крайней мере, перед ним, и ему, ее обнимающему, было сейчас сразу и неловко, и тяжело, и страшно. Не умея как следует утешать, он ничего не говорил ей, только сочувственно гладил по спине, прижимая к себе ее дрожащее тельце — так прошло несколько минут, за которые обида Юшкевича успела, как ни поразительно, без следа исчезнуть. Когда Наталья, всхлипывая, наконец отодвинулась и промокнула глаза любезно протянутой салфеткой, горького чувства не осталось даже на донышке души. Минск мирно улыбался. — Прабач, — пробормотала девушка, покраснев. — Я сорвалась, не сдержалась. Ты не должен был видеть меня такой. — Поверь, я как раз должен был такой тебя наконец увидеть, — мудро заметил Мирослав, накрывая ее прохладную ладонь своей. — Нам давно следовало поговорить, и этот случай подходит как нельзя лучше, чтобы снова начать доверять друг другу. Тебе нечего скрывать от меня, Наташа. Я твоя столица, я часть тебя. — Я просто не хотела причинять тебе боль, Мирка, — улыбнувшись виновато и печально-печально, Беларусь покачала головой, бесконечно напоминая сейчас саму себя много веков назад — такая же заботливая сестрица, нежно опекающая свои вески и города. Она уже тогда поклялась, что будет сама решать свои проблемы, и оставалась, похоже, до сих пор верна данной клятве. Словно в подтверждение мыслей Минска, литвинка со вздохом сообщила: — На самой справе, притворяясь невозмутимой, не спеша верить слухам, поддаваться панике и закрывать границы, я страшно боюсь за вас. За каждого человека, за каждый город. Мне порой просто не верится, что все так, как есть, кажется, что я сплю и весь этот бред мне снится, а потом я открываю глаза и едва не плачу, — она потупилась. — Лекарства все еще нет. И брат мне более не помощник. Я осталась совсем одна… — Ты не одна, — резко прервал ее минчанин. Подняв на него недоверчивый взгляд, она сперва молчала, но потом тонкие губы опять сложились в улыбку, правда, на этот раз — светлую. — У тебя есть мы, и мы, поверь, тебя не бросим, — уверенный голос Минска заставил ее придвинуться ближе да, нарушая все противоэпидемиологические меры, снова обнять его. Он, не возражая, принял объятья, и в тот же самый момент почувствовал, что это странное примирение — внезапное, быстрое и удивительно простое, — каким-то чудом распутало весь клубок из эмоций с подозрениями, что он носил в себе столько месяцев. С души словно сняли тяжкий груз, плечи расправились. — А ведь сегодня День Воли, — озвучил Минск первую мысль, пришедшую в его мгновенно очистившийся рассудок. — Так, — кивнула Наталья. — С праздником тебя. — И тебя. Верым, можам, пераможам, — улыбнувшись еще шире, хитрей и ободряюще, Мирослав тихо напомнил ей их старый пароль. — Верым, можам, пераможам, — эхом повторила она. Подавшись вперед, они вновь заключили друг друга в объятья, невольно слушая, как часто бьется сердце человека напротив. Пераможам… конечно, пераможам, и уже не важно — кого и как. Главное — вместе. Примечания: Беларусь зовут здесь Литвой, поскольку Великое Княжество Литовское (ВКЛ), бывшее когда-то одной из сильнейших стран Восточной Европы, вопреки устоявшемуся мнению, являлось воплощением земель и народа будущей Беларуси. Современная Литва же, тогда носившая название Жамойтия (по некоторым источникам — Жмайтия), входила в состав ВКЛ на подчиненном положении. Но в истории имена перемешались, потому и возникла нынешняя путаница, вошедшая, к сожалению, в хеталийский канон. Поскольку я как автор совершенно не согласен считать литовца воплощением ВКЛ, моя работа помечена меткой «AU» (AU по отношению к канону). Литвины (не путать с литовцами) — жители ВКЛ. Белорусские слова, встретившиеся в главе: «заняпад» — «упадок», «з выраю» — «из теплых стран» (о вернувшихся с юга птицах), «валошкі» — «васильки», «гарбата» — «чай», «справа» — «дело», «памяркоўнасць» — «терпимость» (впрочем, сложно подобрать аналог в русском, в точности передающий эту национальную черту белорусов), «прабач» — «прости». «Разумею, што ты, відавочна, з’ехала з глузду, калі забылася, якія ў мяне адносіны з Вільняй». — «Понимаю, что ты, наверно, сошла с ума, если забыла, какие у меня отношения с Вильней» (бел.). Радзивиллы — богатейший шляхетский род в Великом Княжестве Литовском, которым в свой час принадлежали и Минск, и Вильнюс. «Labas rytas, pone Juškevičius». — «Доброе утро, пан Юшкевич» (лит.). «Верым, можам, пераможам» — «Верим, можем, победим» (оппозиционный слоган). День Воли — неофициальный памятный день, отмечаемый 25 марта частью национально-ориентированного населения Республики Беларусь. Посвящен принятию 3-й уставной грамоты Рады БНР, объявлявшей независимой Белорусскую Народную Республику (25 марта 1918 года).