Шляхтич и госпожа

начало XX века

В парадном зале дворца было чересчур многолюдно, и минчанин с бокалом вина в руках, который ему предложили на входе, как каждому из гостей, покинул зал сразу же после официальной речи хозяина. Юшкевич бывал здесь не больше двух раз, но почему-то запомнил, что за дальней колонной скрыта дверь в уютную рекреацию, о которой мало кто слышал. И теперь, раздумывая, как избавиться от навязчивой разношерстной публики, он вспомнил про нее. Интуиция не подводила: за заветной дверью действительно царила куда более тихая и приятная атмосфера — несколько маленьких столиков с придвинутыми к ним удобными креслами с высокими спинками занимали лишь несколько человек. Юшкевич устроился в одиночестве за самым дальним и, пригубив терпкого хмельного напитка, окинул взглядом унылый заоконный пейзаж: отсюда был виден сад и кусочек заднего двора до калитки. Возле крутого крыльца с побитыми мраморными ступенями, на которых пятнами темнели следы облупившейся краски, возился рабочий люд, выполняя свою монотонную будничную работу: разгружая припасы для званого ужина да вывозя мусор. Коренастый человек в червонном кафтане, похоже, управляющий, махал руками и прикрикивал на прислугу, рекомендуя ей пошевеливаться. Разумеется, в привычно грубой манере, не брезгуя садануть нерадивых работников то по спине, то по уху. Минск вздохнул и отвел глаза. Он сам был дворянином, и порядки в его доме мало отличались от здешних, но почему-то смотреть на чужих слуг ему было неприятно. Словно Юшкевичу становилось совестно за их невежество и жестокость, словно он невольно чувствовал себя в шкуре каждого несправедливо наказанного, пусть даже давно не крепостного, но по-прежнему бесправного да беспомощного. У себя дома Мирослав не испытывал подобных мучений, возможно, поскольку как шляхтич был вхож в круг слуг — мог с ними и за кружечкой домашнего пива посидеть, и побалакать вдоволь, и на судьбу пожаловаться. Они принимали его, даже когда им навязали чужие порядки: свободу никакими постановлениями не вытравишь. А здесь все испокон веков шло не так… Минску было не по себе. Чтобы не мучиться, он отвернулся от окна, принявшись рассматривать гостей, деливших с ним укромную рекреацию. Никого из них он не знал, так что мог лишь догадываться, кем приходилась хозяину имения вон та дама в пурпурном боа или тот джентльмен, попыхивавший длиннющей сигарой… Впрочем, очень скоро Минск утратил к ним всякий интерес: в этом доме… нет, скорее, в этом дворце собрались знатные и не слишком особы со всей империи, и многие из них, вроде того же Юшкевича, — исключительно ради массовости. В непростое, напряженное время молодой Петербург, хорохорясь, пытался как угодно напустить на себя непринужденный вид. Слепой бы заметил, что пышные балы и приемы проводились на нервной почве и вместо того, чтобы придавать столице важности, только забивали гвозди в гроб ее былого величия, да, похоже, каждый учится исключительно на своих ошибках. «Пусть учится, — решил Минск равнодушно. — Все мы в свой час прошли этот путь. Каждому свое». Возможно, если бы он услышал свои слова через много лет от немецкого офицера, он бы поспешил отречься от них, а если бы с молодым по городским меркам градом Петра его связывали более дружеские отношения, он бы подобное даже не подумал. Но его забрали в чужую страну не по доброй воле — по второму разделу, когда родной край разорвали и растащили, точно стервятники, злые и алчные соседи. Впоследствии они, естественно, прикинулись добренькими, вон как Литве голову задурили, вон как Польшу опутали… Минск смирился со своим позорным положением ради тех, кто был ему дороже себя, однако проникаться симпатией к дерзкому юнцу не спешил. Пусть даже новая власть жаловала ему офицерское звание и реформы, здесь, на дурацком пиру во время чумы, в этой скучной толпе он гостил по приглашению губернатора — не более. И еще — немного — потому что Наталья попросила, а ей он никогда не смел отказать. Погрузившись в столь невеселые размышления, минчанин не заметил, как напротив его столика кто-то остановился. — Przepraszam pana, — услышал он до боли знакомый голос и, подняв голову, встретился взглядом с ярко-зелеными глазами Варшавы. Минск похолодел: он не ожидал встретить ее тут, тем более — так близко. — K vam mozhno? — спросила тем временем она на плохом русском, и, мгновенно очнувшись, он поспешил подняться, дабы отодвинуть для нее стул. Прошуршав жесткой тканью своего изумрудного платья, пани присела на край сиденья, вежливо подождала, покуда визави займет свое место, и лишь потом проронила — теперь уже по-польски, а потому складно, легко: — Не думала, что встречу вас, пан Юшкевич. Мне приятно: хоть один свой человек здесь. После этих слов она улыбнулась, но улыбка вышла печальной, точно натянутой: Минск заметил следы сильной усталости на лице своей собеседницы и подумал, что она, должно быть, так же плохо спит в последнее время. У них в Северо-Западном крае сейчас далеко не тихие дни, да и в Царской Польше, похоже, тоже: еще ноют раны восстания, уже тянет к грядущим переменам. — Вы устали, — скромно проронил Мирослав, перейдя на родной язык варшавянки. Он до сих пор хорошо говорил по-польски, что ей, безусловно, льстило. — И вы, — сказала она. На ее бледной шее поблескивал серебряный кулон на тонкой цепочке, в котором скромно переливался темно-зеленый камень — под стать ее глубоким очам, которые снова заворожили Юшкевича. Тем временем, склонив голову, девушка изучила образ офицера как будто мельком, но на самом деле — вполне себе основательно, чтобы запомнить то, что было важно ей. — Вам идет эта форма, — зачем-то заметила она, чуть-чуть прищурившись. Он не знал, что она скажет именно это, но догадывался, что нечто подобное — даже не со зла, а просто потому, что привыкла цеплять его. Их отношения всегда были непростыми: слишком гордых, слегка злопамятных поляков связывали века соседства с литвинами, которые при всей своей терпеливости тоже не отличались покорным нравом. Даже вступая в союз, соседи порой едва терпели друг друга, постоянно указывая один другому на их различие, ссорясь, ругаясь, грозясь прибить, а в глубине души все равно любя. Как близкие люди, Минск и Варшава постоянно находили, о чем поспорить, правда, и не сочувствовать друг дружке не могли: у них было много общего. И им одинаково тяжко было жить в изящном плену. Прекрасно понимая, что пани провоцирует его, чтобы развлечься, сбросить напряжение да расслабиться, он не стал обижаться, пускай ее замечание и уязвило его самолюбие. Подумаешь. Да, он не любит царскую форму и обыкновением она у него, как и у собратьев, пылится в шкафу, надеваемая лишь на встречи с начальством, но сегодня он гость на балу у Петербурга, стало быть, нужно соответствовать. Но разве стоит озвучивать то, что и он, и она без лишних обсуждений отлично знают? — Спасибо, — с улыбкой произнес Юшкевич, назубок выучив правила лицемерия. — Всем мужчинам хорошо в форме. — Не скажите, — пани Варшава цокнула языком. — Я не раздаю похвалы без разбора. — Тогда тем более благодарю, — ответствовал Мирослав. Он плохо уловил, куда нырнул их дальнейший разговор. Кажется, заказав для леди вина, Минск, уже слегка осмелевший от выпитого, спрашивал о ситуации на ее родине, потом они обсуждали газеты, слухи о войне, витавшие в воздухе, и еще слабые, едва приметные, но уже маячившие на горизонте перемены. Давненько польская столица не была с ним столь откровенна — впрочем, если подумать, то он вообще не мог припомнить, когда в последний раз они так запросто беседовали. Варшава сейчас не казалась Минску наглухо закрытой гордячкой — наоборот, она искренне жаловалась на все те горести, что ей приходилось терпеть под ненавистной властью, и от гнева едва не раскрошила бокал, сжав его обманчиво слабыми пальцами. Общий язык, понятный в этой богато украшенной зале лишь им двоим, подарил ту свободу слова, о которой они мечтали — и чувства лились от сердца к сердцу, облекаемые в слова. Варшава была так не похожа на себя. Впервые в жизни Минск подумал, что она тоже, оказывается, живая… Он был солидарен с ней, сетовал на свое, и, в конце концов, высказавшись, выплеснув накопленные эмоции, они оба еле сдержались, чтоб не обняться. В последний миг спохватились — точно хмель разом выветрился из их голов. Смутившись, минчанин брякнул: — Дзякуй за этот вечер, за то, что нашла меня… — и чтобы хоть как-то загладить свою вину за чересчур личные расспросы, выдохнул: — Не откажешь мне в одном танце?.. Она улыбнулась и медленно поднялась из-за столика, благородно поправив перчатки. — Не откажу. Тем более что наша затянувшаяся беседа без приглашения повальсировать смотрится подозрительной, — понизив голос, Варшава недвусмысленно приподняла брови. — Пойдем. Кротко кивнув, он проводил ее под руку в общий зал, где как раз зазвучали первые ноты венского вальса. Приобняв свою партнершу, офицер повел ее в поток кружащихся пар, стараясь быть как можно увереннее и не заострять поминутно внимание на том, что он уступал ей в росте. Когда музыка стихла, раскрасневшаяся — вновь такая живая! — пани Варшава шепнула ему на ухо, чтобы слышал лишь он: — Скоро все изменится, пане. Мы будем свободны, мы заслужили. Только не отступай. Она уже уезжала: польская делегация обещалась навестить еще какого-то чиновника по пути, поэтому собиралась в дорогу раньше всех прочих. Минск проводил Варшаву до дилижанса, мокнущего под сильным дождем. С севера дул пронизывающий до костей ветер, питерская погода опять не жаловала гостей. Офицер отдал честь, провожая дилижанс, и поспешил вернуться в помещение, пока не промок до нитки: свалиться с простудой отнюдь не значилось в его планах по возвращению домой. «Наверно, дома сейчас тепло и славно, — невольно подумал он, отряхивая капли с мундира, чья плотная ткань, к счастью, почти что не промокала. — Леса в золоте, бабье лето, дожинки… Вот бы успеть». Устало прикрыв глаза, Мирослав невольно почувствовал, как до него доносится аромат свежеиспеченного ржаного хлеба — жытнёвага, как говорили на его земле. Вдали слышались песни селян, пахло сеном и молоком… — Мир, ты тут? — кто-то тронул его плечо. — А? — отряхнувшись, точно заспанный воробей, минчанин увидел будто из-под земли возникшего гродненца. — Витка?.. — Юшкевич сглотнул. — Он самый, — выдохнул Вацлав. — Ты что тут делал? — Варшаву провожал, — Мирослав безвинно пожал плечами. — Она в кои-то веки поговорила со мной. — Вось табе пашанцавала, по-хорошему завидую, — совершенно искренне поделился своим мнением западный город, заграбастав приятеля под руку и ведя в зал, поближе к столикам. Там друзья присели, заказав еще еды и напитков, поделились последними новостями. Разговор сам зашел об их непростом положении на задворках империи. — Я вот что тебе скажу, Мирка, — подытожил Гродно, отодвинув подальше свой в который раз опустевший бокал. — Рано или поздно все изменится. Как оно отзовется на нас — паглядзім, але нават так лепш, чым тое, што зараз ёсць. — Я боюсь перемен, — признался Минск: благодаря спиртному, ему становилось проще называть вещи своими именами. — Я в курсе, — Гродно кивнул. — Но от того, что ты боишься, они не прекратятся, и… — Внезапно он замер. Его взгляд изменился, в зеленых глазах (оттенка точь-в-точь как у варшавянки!) запрыгали огоньки, и Витковский почти ликующе подергал Юшкевича за рукав: — Она тут! Я же говорил, что она приедет! — Кто? — непонимающе сморгнул Минск. — Да Вильня! — Гродно махнул куда-то влево, где, проследив за его рукой, минчанин заметил девичий силуэт, затянутый в корсет василькового платья, богато расшитого цветочной вышивкой. Сердце Юшкевича екнуло, правда, старинный приятель, похоже, раззадоренный алкоголем, не дал ему полюбоваться, пихнув. — Иди пригласи ее. — Брось, — Мирослав потупился. — У нас сложные отношения… — Если ты так и будешь вздыхать, то вообще никаких отношений, к чертям, не будет! — рявкнул на него Витковский. — Ну же, Юшкевич! Или я сам ее приглашу, — вдруг ввернул он, — а ты, придурок, сиди один. О как! — прищелкнув пальцами возле лица приятеля, он, отставив свой стул, быстро прошагал через зал. Минск не успел и глазом моргнуть, как сияющий, точно начищенная монета, Вацлав проплыл мимо него, увлекая в танце беззаботно смеющуюся Вильню (похоже, он уже успел сказать ей нечто забавное). Минск вспыхнул. От ревности, внезапно охватившей его, ему искренне захотелось сделать закадычному приятелю какую-нибудь гадость: подставить подножку, например, или просто увести из его рук партнершу, когда они пойдут на второй круг. Но, как офицер, как шляхтич и как джентльмен, Мирослав проглотил обиду. «Тогда я тоже кого-нибудь сейчас приглашу — тебе, Витка, назло! — решил Юшкевич, огляделся, но знакомых девчат Витковского в зале не оказалось. — И на что я надеялся? Их же сюда ни в жизнь не пустят: провинция», — вспомнилось минчанину. А потом он буквально натолкнулся на тяжелый проницательный взгляд. Вальяжно облокотившись о столик, положив ногу на ногу и о чем-то изредка, явно нехотя беседуя со своим соседом, в мягком кресле с высокой спинкой сидела та, кто не походил ни на кого в этом зале. В то время как прочие дамы, согласно последней моде, забирали волосы в высокие прически и аккуратные пучки, украшенные цветами, перьями или шляпками, ее золотисто-рыжие локоны крупными волнами падали на ее покатые плечи. Если наряды других были выдержаны в нежно-пастельных или элегантно темных тонах, то ее шикарное платье, эффектно подчеркивавшее высокую грудь и точеную талию, пылало ярко-алым атласом, переливаясь на лифе ворохом блесток. И когда руки других украшали лишь пара сдержанных колец, ее пальцы и запястья были бессовестно увешаны кольцами и браслетами. Странная особа, нездешняя, будто гостья из давно почившего Ига… В каком-то смысле это замечание было недалеко от истины: в жилах рыжей бестии текла ордынская кровь, смешиваясь со славянской в по-настоящему гремучий коктейль. Она никого не слушала, сам Россия внимал ее пламенным речам, и даже владыка Петербург рядом с ней казался мальчишкой, напрашивавшимся вот-вот схлопотать от красавицы заслуженный нагоняй. Ее звали Москва. И от ее пробирающе прямого, властного взгляда по спине Минска пробежали мурашки. Первая мысль, хмельная и дерзкая, о том, чтоб пригласить Москву на танец, утонула в ее карих очах в первую же секунду, когда Минск заметил, что на него смотрят. Вторая мысль — немедленно отсюда бежать — пришла в его охваченное паникой сознание, когда девушка неспешно поднялась с кресла и столь же неспешно, важно, с достоинством направилась к нему… Вот теперь Юшкевичу стало на самом деле страшно, ведь та, кем он всегда в тайне ото всех восхищался, при этом опасаясь как давнего врага и не желая лишний раз видеться, собиралась устроить им встречу лицом к лицу. Как известно, самые интимные разговоры чаще всего случаются в танцующей паре. Мирослав не готовился к подобному рандеву — нет, совсем не готовился, тем более, если учесть его нынешнее незавидное положение в империи. На фоне Москвы — одного из сильнейших городов России, который, возможно, нередко представлял себя в роли столицы мощной державы, сместившей с пути петровского сопляка, — Минск смотрелся попросту скверно. Проигравший и подчиненный. Жуткое унижение. Как мужчина он был не вправе отказать ей, но как же ему не хотелось этого танца!.. Есть, наверно, на свете Бог: то ли леди в красном передумала, то ли фантазии Мирослава на самом деле были беспочвенны (он льстил себе, решив, будто Москва смотрит на него), но красавица прошествовала мимо, прямиком к скучающему Смоленску: привалившись плечом к стене, тот вяло беседовал с кем-то из официантов. Разумеется, увидев, кто почтил его своим присутствием, восточный сосед Минска тотчас же отставил свой бокал на поднос официанту и, похлопав того по плечу, как старого друга, вежливо поклонился рыжеволосой красавице. Она приняла предложение, вскоре проплыв мимо Юшкевича, ведомая умелым партнером. На мгновение Мирославу почудилось, что, вальсируя, она вдруг хитро подмигнула ему — однако эта иллюзия была настолько быстрой, что наверняка вообще не соответствовала действительности. «Чего толькі спьяну не ўбачыш», — усмехнулся Минск, потерев затылок. Задумавшись о своем, он вздрогнул, когда объявили белый танец. На всякий случай замерев, тем не менее, минчанин не рассчитывал, что его кто-нибудь пригласит: скромный город не пользовался популярностью у женского пола. Он немного расстроился (самую малость), когда барышни, разобрав кавалеров, оставили его сидеть одного, но мысленно подытожил, что ничего нового не случилось, и уже собирался заказать себе еще выпивки, когда кто-то приблизился. — Не откажете, пан Юшкевичус? — произнес мягкий голос. В речи едва слышался тонкий прибалтийский акцент, каждое слово проникало в сознание, всколыхивая теплые и оттого крайне болезненные воспоминания… Минск охнул. Поднял глаза. На него смотрела сама красавица Вильня. Ее густые волосы, в которых, казалось, пряталось солнце, были аккуратно собраны в высокую прическу с маленьким лиловым цветком, пышное платье василькового цвета красиво подчеркивало плавные линии фигуры, на груди покоилась подвеска, в которой обычно хранится портрет возлюбленного… Юшкевич невольно сглотнул, чувствуя, как у него безжалостно сохнет в горле. Ноги немели, точно девушка наставила на него ружье, в голове звенело — нет ничего хуже пытки невысказанной любви. — Почему ты молчишь? — озадачилась Вильня. — Прости, — выдавил Минск. — Витковский попросил? — на всякий случай уточнил он, сглотнув обиду, но девушка отрицательно помотала головой. — Нет. Я сама решила. — Это радует, — поднявшись со стула, он поспешил принять ее предложение, дабы уйти от неловкого разговора. Зазвучал торжественно грустный вальс. Осторожно поддерживая, как хрупкую дорогую статуэтку из тончайшего фарфора, Юшкевич повел партнершу, кружась с ней, почти не касаясь пола — так легки были ее шаги, так правильны отточенные движения. Минск едва не расплакался от тотчас же нахлынувших воспоминаний: сколько раз в прежние времена, когда деревья были большими, а их страна — сильной и свободной, они танцевали в залах литвинских замков, сколько раз похожим образом соединяли клинки в тренировочных боях, и Вильня так же летала, стройная, ловкая, стремительная, как птица? Она всегда была смелой и упрямой, она смеялась над ним и вместе с ним, она легко ненавидела его и легко прощала, любя всем сердцем своего доброго, дорогого Юшку… И при всей своей женской гибкости, весьма помогавшей ей на политической арене, она так напоминала мужчину — честная, решительная, сильная. Истинная столица. Не зря, ох не зря именно ее избрали князья своей резиденцией… Но здесь, сейчас, в пышном дворце российского императора, Вильня вдруг стала совсем другой: женственной и ранимой, хрупкой и даже чуть-чуть беспомощной. В этом нежном платье, обворожительная, привлекательная, красивая… Мирослав по-хорошему терял голову, понимая, как чертовски сложно ему, мужчине, отвести взгляд от ее стройного силуэта, белоснежной шеи, округлостей аккуратной груди, пикантно подчеркнутых корсетом… Он видел ее такой нечасто, забыл уже, когда в последний раз она выходила в общество не в нарочито мужественном образе литвинского военачальника. Разумеется, ей шел мундир, как шли в свой час и доспехи, но Юшкевич отдал бы многое, чтобы она почаще облачалась в женский наряд. У нее была замечательная фигура, пусть даже Вильня и отрицала это, играя в политике роль «настоящего мужчины». Тем не менее, сейчас от ее былой уверенности и мужественности не осталось ни следа. Она нервничала, Минск, невесомо положив ладонь на ее талию, невольно ощущал, как девушка напряженно подрагивает, точно лань, пойманная в силки. Ее беспокойство передавалось и ему, заставляя его мучиться тревожным ожиданием не пойми чего, но спрашивать ее он бы не решился. А глаза красавицы то и дело блестели, без слов сообщая, как трудно ей дается этот прощальный вальс… Стоп. «Прощальный»? Минск подумал «прощальный»?.. — Спасибо за вечер, — сказала Вильня, когда стихли последние аккорды. Вынув платок, она аккуратно стерла слезы, стараясь не испортить макияж. — Думаю, мы больше не сможем встретиться так же, поэтому… спасибо тебе. — Постой… — ее руки выскользнули из его рук, но он успел перехватить тонкую ладонь. — Почему ты так говоришь? — спросил Минск, волнуясь. Вильня спокойно улыбнулась, не пытаясь вырваться. — Потому что это правда, мой Мирка, — ее слова, такие простые, но такие трогательные, заставили его сердце сжаться. Ничего боле не говоря, они прошли в холл, где было меньше народу, и остановились друг напротив друга. Разговор, разумеется, не получался — как всегда бывает в самый важный момент. Вильня, вздохнув, первая прервала их неловкое молчание. — Мне нужно уезжать: скоро прибудет Иван, а Торис не хочет с ним пересекаться. — Понимаю, — кивнул Минск, но Вильня покачала головой. — Не перебивай, прошу. Я хотела, — она помялась, на секунду-две опустив глаза, но затем снова посмотрев на Юшкевича. — Я хотела поблагодарить тебя — так, на всякий случай — за нашу с тобой одну на двоих историю, за твою поддержку и ту борьбу, что объединила нас… — она невесело улыбнулась, смешно почесав макушку — так по-мальчишески, так задорно, будто позабыв, что у нее на голове вечерняя прическа, так что минчанин тоже невольно улыбнулся. Вильня вздохнула. — Я знаю: скоро всех нас ждут большие перемены — о них лишь немой нынче не говорит. Но мне кажется, что они будут куда серьезней и глубже, чем мы можем себе представить, и потому хочу, пока мы еще здесь, успеть сказать тебе главное: что бы там дальше ни случилось, я рада, что знаю тебя, Юшкевичус. Сделав шаг, она взяла белоруса за руки, уверенно переплетая их пальцы — такой интимный жест. За эти несколько ускользающих минут Мирослав был готов отдать вечность, но все слова, такие ценные и необходимые сейчас, отчего-то застряли у него в горле. В итоге он лишь как-то глупо пожал плечами и так же глупо пробормотал: — Я тоже рад этому. Я всегда буду твоим другом. На губах литвинской столицы появилась кривая усмешка. — Не обещай, — с укором сказала Вильня. — Мы с тобой — лица подневольные, не всегда говорим то, что на самом деле думаем, и еще реже поступаем так, как нам подсказывает совесть. Никто не знает, не разойдутся ли завтра наши дороги, потому давай не будем бросаться обещаниями. Лучше просто заверим друг друга, что не забудем то, что нас связывало. — Ты быццам прощаешься… — буркнул Минск. — Я прощаюсь, — подтвердила его самые нежеланные мысли Вильня, и тогда, понимая, что отступать больше некуда, он вздохнул и по-дружески приобнял ее. Ох как бы ему мечталось растянуть этот миг в веках, остановить неумолимо летящее время!.. — Тогда — бывай, — сказал он как можно увереннее, скрывая дрожь в голосе. — Бывай, — отозвалась не менее растроганная девушка, а потом, чего Минск уж точно не ожидал, вдруг бегло поцеловала его в щеку (или, скорей, в висок, так как не рассчитала и слегка промахнулась), тотчас же отстранившись. — Labai ačiū! Ее щеки предательски вспыхнули, впрочем, Юшкевич тоже был знатно смущен, поэтому не сразу сообразил, когда она направилась к лестнице. Она уже прошла несколько ступеней, когда он ее окликнул, но она покачала головой. — Не провожай: провожать — плохая примета. И Минск не успел поправить, что, вроде как, плохая примета — возвращаться. Он еще долго стоял в опустевшем холле, наблюдая через огромное окно, как литовский дилижанс покидает гостеприимный двор. Его мысли — тоскливые, досадные, горькие — несли его прочь от питерских улиц, пронизывающего холода, ветра с Балтики и чужих порядков. Минск думал про Вильню и про Варшаву, про то, что лишь сейчас заметил, как непривычно грустны и печальны были обе женщины, обыкновением сильные, уверенные. Значит, они искали у него как у мужчины защиту и опору… Но не нашли. Не нашли, черт бы его побрал! Минску сделалось стыдно, так стыдно, будто он совершил нечто ужасное, из позорного бессилия не сумев это предотвратить. Даже бесспорный факт — что ныне он был всего лишь маленьким, ничего не решающим провинциальным городом — не виделся ему достойным оправданием. Он все равно повел себя, как слабак, впрочем, наверно… — Где ты был, Минск? Я тебя искала. Эти слова, нарушившие тишину, произвели на Юшкевича эффект разорвавшейся бомбы. Вздрогнув и разом похолодев, он повернулся на тихий, но твердый голос. Сложив на груди руки, его родная страна выжидающе смотрела на свою столицу, впрочем, вряд ли собираясь расспрашивать: за долгие годы Минск и Беларусь научились отлично читать друг друга. — Ты виделся с Вильней? — Так. Она уже уехала вместе с Торисом. — Я слышала. Я тоже говорила с нею сегодня, — заметила Наталья и, немного подумав, добавила: — На самой справе наши с ней мысли схожи: мне тоже надоело жить так… Минск посмотрел на нее в упор, словно не верил своим ушам: ему не послышалось? Она, его несчастная Беларусь, лишенная прежней славы, земель, независимости и памяти, та, что почему-то привязалась к агрессору, признав в нем брата, — она солидарна с Вильней? С той, кто спит и видит себя отдельно от Российской империи, кто издает их, былых литвин, газеты, помогает им сохранить свое и готовится к переменам? Он ничего не перепутал?.. Сглотнув, Юшкевич решил проверить свои чудные предположения. — Ты за незалежнасць? — еле слышно спросил он, прекрасно зная, что она понимает, что он имеет в виду. Это слово звучало здесь, в чужом дворце, где у стен есть уши, как пароль, которым они обозначали все сразу: и национализм, и подпольную борьбу, и грезы о новой, свободной жизни. Арловская поняла. Арловская мудро улыбнулась, медленно-медленно кивнув и проронив только два слова, но их хватило, чтобы сомненья Юшкевича полностью развеялись. — Жыве Беларусь, — проговорила она, замерев в ожидании ответа, правда, Минск почему-то медлил, не озвучивая вторую часть заветного пароля. Он думал. Мыслей в его голове хватило б на шестерых, и прийти к однозначному выводу — поддержать собеседницу или нет — ему было нелегко. Литва, которую нынче величали Беларусью, давно заметила, что ее город чересчур консервативен: привыкнув к чему-то, пусть даже и к скверному, он с большим трудом мог заставить себя отказаться от этого. Вот и сейчас… Долгие годы, проведенные под крылом империи, принесли им не только неволю да унижение — нашлось там и хорошее, так что сейчас, когда в мире стало так неспокойно, когда в воздухе витала война, потерять защиту мощного покровителя было отнюдь не своевременно. С другой стороны, превратиться в чужой придаток и больше никогда не поднять головы еще хуже… Жизнь в кандалах, зато спокойная, или свобода, но объятая страхом неизвестности? Минск не знал, что выбрать. Как тихий и мирный город, он был готов и дальше терпеть ненавистные, зато уже привычные оковы, но от одной мысли о том, что может быть как раньше, ему становилось тоскливо и горячо. Сердце птицей рвалось из груди на волю — жыве, жыве Беларусь… Мирослав вздохнул. Тряхнув головой, отбросил со лба отросшие волосы и с улыбкой проронил: — Жыве вечна. Нужно было видеть, как мгновенно просветлело лицо Натальи, как заблестели ее синие глаза, как задрожали губы. Она, должно быть, собиралась расплакаться, и потому Минск, не желая ставить девушку в неловкое положение, подал ей руку. — Разрешите пригласить, госпожа, — сказал он вполне себе по-имперски — дабы никто из окружающих даже не усомнился, что эти двое не замыслили ничего крамольного. Просто провинциальный офицер, просто миловидная барышня — обычная пара, приехавшая на бал и наслаждающая привычной жизнью дворянства. Все шло по плану. Умница Наталья подхватила свою роль сходу, позволяя сопроводить себя в общий зал, приобнять за тонкую талию, повести под звуки великолепной музыки. Они скользили по до блеска начищенному паркету средь прочих пар, такие маленькие и милые, что другие невольно оборачивались, глядя им вслед с восхищеньем и добротой. Мирослав чувствовал, что Наталья двигается совсем не так, как Варшава и Вильня — в отличие от них, она не пыталась забрать у него инициативу, не конкурировала с ним, а наоборот, шла за ним, как настоящая женщина… Минск даже приободрился. На ней было пышное платье приглушенного оттенка темной лазури с более светлыми оборками, лифом, отороченным черным кружевом, и крупными декоративными розами из лент на талии и правом плече. На руках — бальные перчатки, на шее — невесомая нитка бус, светлые пепельные волосы красиво обрамляли лицо и ложились на плечи. Самая что ни есть госпожа — госпожа Арловская. Или все-таки пани?.. Юшкевич сильнее сжал ее ладонь, улыбнувшись, словно хотел поддержать — без слов передать, что не предаст, не бросит и не отпустит. Пусть хоть одну из своих женщин он действительно сможет защитить… Они все были такими разными, такими не похожими друг на друга, но в конечном итоге мечтали об одном — о его надежном плече. И пускай они часто ссорились, то любя, то ненавидя один другого, пускай ни одна из них так и не стала его, их с ним связывало нечто важней, нежели секс и оковы брака. Нечто большее. Примечания: Действие этой главы не обозначено точным годом: первая половина двадцатого века была богата на политические события. Первая мировая война, Октябрьская революция, свержение царского режима и создание СССР — все они серьезно затронули моих героев. Мне не хотелось ограничивать их и потому могу лишь сказать, что это был бал под занавес существования Российской империи — когда все уже понимали, что конец неизбежен, но мало кто это принимал. Белорусские земли вошли в состав Российской империи после трех разделов Речи Посполитой — в 1772 году к России отошли Витебск и Полоцк, в 1793 — Минск, в 1795 — Брест. Вильня при этом стала центром Литовской губернии. В 1863–1864 гг. на территориях Царства Польского (часть современной Польши с городами Варшава, Лодзь, Люблин, Сувалки, находившаяся в составе Российской империи по итогам Наполеоновских войн с 1815) и Северо-Западного края (неформальное понятие, применимое к шести губерниям Белорусского генерал-губернаторства и Литовского генерал-губернаторства — как частей Российской империи) вспыхнуло очередное Польское восстание, целью которого было восстановление Речи Посполитой. Хотя восстание было подавлено, революционная волна начала XX века способствовала подъему белорусского национального движения. В 1906 году появилась первая газета на белорусском языке — «Наша нива», которая печаталась в Вильне (на рубеже веков именно Вильня стала центром культурного и политического возрождения литовской и белорусской государственности). 25 марта 1918 представители белорусского национального движения в условиях немецкой оккупации объявили о создании БНР — Белорусской Народной Республики. После она была ликвидирована советской властью, на землях бывших литвинов возникла БССР, но идея национальной независимости сохранилась и вновь обрела силу в 1990-х после развала СССР. 25 марта в Республике Беларусь неофициально отмечается День Воли — праздник национального самоопределения, гордости и свободы. А фраза «Жыве Беларусь — жыве вечна» является негласным лозунгом отмечающих. «Возможно, если бы он услышал свои слова через много лет от немецкого офицера, он бы поспешил отречься от них». — Имеется в виду фраза «каждому свое» (по-немецки – «Jedem das Seine»), получившая известность как надпись, сделанная нацистами над входом в концентрационный лагерь Бухенвальд. Сегодня фраза часто воспринимается с негативным оттенком. «Przepraszam pana» (польск.) — «Простите» (при обращении к мужчине). «Labai ačiū!» (лит.) — «Большое спасибо!». «Ты за незалежнасць?» (бел.) — «Ты о независимости?» (в этой и других главах часто встречается речевой оборот, характерный для белорусского языка, что используется белорусами в том числе и в разговоре на русском: предлог «за» заменяет «о» или «про»). Вильня называет Мирослава «Юшкевичус» — на литовский манер.