mis cuerdas

Лу понятия не имеет, что с ней не так. Ей никак не найти объяснение, по какой веской причине ее друзья, — те, с которыми она росла, чьи проступки прикрывала, — не особо волнуются, когда вся ее жизнь летит кубарем с Эвереста. Все так привыкли, что она сильная и пуленепробиваемая, что ее не сломить, не сломать. Никто не тянет руку, когда падает — знают ведь, у Лукреции жизней больше, чем у представителей семейства Кошачьих. Да и о чем это они? Кошки стабильно приземляются на лапы. Лу встает сама. Отряхнув короткую юбку, тут же продолжает путь, выпрямив спину, и уверенно стучит шпильками по кафелю. Вздергивает подбородок, проходя мимо Карлы, Гузмана, Андера и других недодрузей — мол, мне и не нужна была помощь. Она стремится к феминизму и равноправию полов и не разделяет позиции Ницше относительно идеального устройства мира, но за одну его фразу благодарна непомерно.

Все, что не убивает — делает сильнее.

Как мантру ее повторяет, снова и снова поднимаясь на ноги, только, черт, чем дальше, тем больше дрожи в руках. Лу не нужен любовник, чтобы быть в полном порядке. Ей бы друга. Такого, каким была когда-то Карла — слишком давно, правда. Такого, каким был в детстве Валерио. Ей бы того, кто, наконец, протянет руку. Но нет, Валерио решает, что любить ее — его законное право, хотя Лу ему и оснований не давала. Впрочем, что она может изменить? Из его избалованного сердца себя не вырвешь по щелчку пальцев. Валерио вечно и без конца добавляет эпитет «сводная». А еще он стабильно рядом, всегда поддерживает и всем видом показывает: «ну, кто еще о тебе так печется?».

— Однажды ты возненавидишь меня за эти чувства. — Никогда.

Ему без разницы, что думает об этом его горячо любимая Лу. Золотой мальчик слишком упрям, чтобы заметить правду среди собственных иллюзий: это не о ней; она любит, правда, но это чувство не иссякнет никогда лишь потому, что он брат. Они, чтоб тебя, Валерио, семья. Лу не просила его влюбляться в себя. Лу этого не хочет. Лу не нужен любовник. Ей отчаянно не хватает брата, ради которого она в совершенстве овладела в свои десять навыком вранья, друга, который говорил колкую правду в лицо, а перед другими защищал и рассказывал, какая она самая-самая. И ведь Лу тоже отстаивала его до конца — особенно, пока был в интернате, ведь сам ответить не мог — мешали километры. Лу нужна семья. А еще — быть кому-то необходимой, быть кому-то кислородом. Любовь к Гузману теперь осколками в сердце, и идеальная Лу не уверена, что однажды оправится полностью. На его улыбку до сих пор щемит что-то за ребрами, вот только эти крупицы под силу собрать лишь ей самой — тут уже помощь, и правда, ни к чему. Лу хочется банального постоянства, чтобы близкие люди перестали хлестать по щекам старыми ошибками, чтобы друзья оставались друзьями, как бы все вокруг ни стремилось к нулю. Лу нуждается в друге. Не в лживой насквозь Каетане, не в Гузмане, который вспоминает о ее существовании, когда недоступна Надя, а в человеке, который выслушает и слезы, и крики, и счастье, и никогда не будет судить. Она устала терять людей просто потому, что не может соответствовать картинке, которую они придумали себе. Лу ведь никогда не притворялась святой — напротив, всегда поступала так, как хотела, как было выгодно ей или — на крайний — дорогим людям. Она разобраться не в силах, за что наказывает ее Валерио дни напролет и почему выставляет монстром. Разве вина ее в том, что любит, но не так? Разве вина в том, что честна с ним? Чего он ждал, отсылая ей видео, где Гузман — тот, что давно по венам — занимается сексом с ненавистной моралисткой? Знакомы ведь не пять минут и не месяц, и даже не год — выросли вместе. На его глазах она день за днем становилась строгой и холодной, истинной Лукрецией, которая мягкой решатся быть лишь с близкими. Валерио сам ее себе придумал, сам влюбился, сам оставил один на один с собой, стоило ей подпустить его слишком близко. Лу понять не может, где ошибается снова и снова. Почему она вечно нарушает правила элитного общества и упрямо стремится быть с тем, кого любит сама, но не с тем, кто готов ради нее на любые безумства? Это же удобнее, проще, да и больно не будет. Почему никак не переступит себя? Почему и он туда же? Его любовь не радует — загоняет в угол, заставляет обороняться. Неужели все дело в излишней заботе и тепле по отношению к брату? Неужели надо было и с ним держать планку стервы? Это бы помогло не стать той, кого он ненавидит из-за сильной любви?

— Ненавижу тебя. — Взаимно.

Валерио ее ненавидит отчаянно, ведь ответных чувств нет, а от своих он не сбежит, хоть сотню таких, как Каетана, приведи. Даже марафон в две тысячи километров не поможет — убьет легкие, но не любовь. Лукреция ненавидит брата с той же силой за то, что полюбил он ее идеализированную версию, а с реальной примириться отказывается. Они ненавидят себя и друг друга за потребность быть рядом и отчетливое понимание — любит лишь один из них, выстоит лишь один из них, победителей не будет. Выжившие — возможно. Лу падает. И вокруг нее объединяются все те недодрузья, но не он. Он стоит особняком, обнимает Кае — ту, что смогла дать то, чего не хватало. Очередная токсичная любовь. Влиятельная Лу падает. И руку тянет Гузман. Они больше не пара, но друзья ценнее любовников. Как истинный лидер, он организовывает всех, отбрасывает ради нее позерство и деление на свои-чужие. Бестактная Лу падает. И руку тянет Карла. Та, что прежде была слишком погружена в свои проблемы. Молодая маркиза прячет то, что в перспективе способно разрушить жизнь снежной — хотя, не совсем — королевы, пусть и знает наперед: если раскроется их обман, то и ее собственное будущее окажется под угрозой. Карлу это почему-то не пугает. Равнодушная Лу падает. И руку тянет Надя. Они больше не враги и не соперницы. Надя не боится риска. Если в Нью-Йорк — то вместе. Лу трясет от счастья, пусть пока и черно-белого. Колючая Лу падает. И руку тянет Валерио. Плевать, что в последний момент и только когда страх ее упустить даже в семейном ключе бьет со всей силы по вискам. Он успевает найти нужные слова, отставляя в сторону свою ненависть за нелюбовь. А что будет дальше — не столь важно. Они семья, несмотря ни на что. Стойкая Лу падает. И руки тянут все. Ей даже не выбрать. Лукреция знает точно — счастье не в жарких поцелуях под луной, но в том, как молча сжимаются пальцы чужой ладонью словами «я рядом». Лукреция знает по опыту — обесценивая все бесчисленные «навсегда», даже самая бескорыстная любовь однажды уйдет, разбивая стеклянное сердце, а заклеивать порезы от осколков на тонких пальцах будут те, что стояли за спиной, готовые в любой момент поймать, если вдруг резанет по крыльям. Лу знает правду — застилающая глаза боль от пылкой и беззаветной любви исцеляется любовью дружеской. Они с Валерио уже никогда не будут прежними: нанесено достаточно урона в обе стороны. Жестокие слова где-то на дне сердца скребут хрупкие шрамы, рвут нитки, распутывают морские узлы на швах. Выпущенные невзначай иголки оставляют царапины на стекле иллюминатора и обратной поверхности ребер — там не видно. Все ясно было с самого начала: они просто по канону не могли обрести свой Хэппи. Валерио никогда не будет достаточно ее сестринской любви, а Лу не станет той, кем не является, даже ради него, да и прогнуть ее под себя — не то, что он сможет себе простить. Как прежде не будет. Разговоры до рассвета заменятся длинными паузами, когда не знаешь, что сказать, а фразы «ты единственная меня понимаешь» и «тебе можно сказать все» — тяжелым молчанием, ведь ни он, ни она больше не верят друг в друга и друг другу. Лукреция не глупа и, к чему все ведет, прекрасно осознает. С каждой минутой Валерио все дальше, все тише, а канаты между двумя городами — Нью-Йорком и Мадридом — натягиваются до предела, и от периферии к центру рвутся нитки, по одной в минуту. И когда в телефонной трубке шум сменяется тяжестью тишины, Лу исчезает где-то в лабиринте улиц американского мегаполиса, ведь от обид, которых нет, ее трясет. Им не о чем говорить — остались только взаимные упреки и обвинения. Пусть это не любовь, грудную клетку ломает воспоминаниями и обоюдными предательствами. Поддерживать видимость счастья смогут недолго, карточный домик обрушится на их головы одной колкой фразой. Длительность звонков сократится до формальных двадцати минут, а соревнования, кто первый положит трубку, лишатся смысла. И все сотни обещаний быть вместе до конца окрасятся в лживый цвет. Слезами за окном ее небольшой квартирки барабанит дождь, айфон молчит словами о любви, которые больше так и не озвучатся его губами, мыслями, что так и не обретут форму и не соберутся в предложения. Лу задумчива, как и всегда, с остывшим чаем в руках печально улыбается, глядя на Ист-Ривер. У нее к нему — счастья след и недостаточная любовь, у него к ней — зависимость, от которой он со всем безжалостным остервенением пытается избавиться. Для нее он — лучший из людей, он создан для любви, для взаимной любви. Пусть будет где-то, смеется или плачет, пусть выберет в следующий раз ту самую. Пусть он просто будет. Живой и кем-то — жаль, не ею — любимый. Пусть однажды простит за нелюбовь и сможет без дрожи набрать ее номер не наизусть. И пусть она ответит. Пусть разговор продлится не один последний час, а он, наконец, сбросит камень с сердца — на этот раз не в нее — и взлетит. На новых крыльях. А отвечать она будет каждый раз. Он ее брат (сводный). Они семья.