Остаться Верным

Рассвет. Солнце независимо обогнув рощу мертвых, коснулось кончика уха эльфа, после его темных волос, за которыми пряталось лицо. Согнувшись над очередной книгой всю ночь, старательный ученик и не заметил, как над Кринном снова встало солнце. Чуть морщась от светлых лучей, юный эльф поднимается резко к плотным портьерам и задергивает их. Снова тишина и темнота, только пальцы мелко подрагивают на темной ткани, как будто солнце было страшнейшим врагом засидевшегося юноши. Недовольно поджатые губы расслабились только когда стало понятно, что светило, медленно восходящее над землей не будет беспокоить тишину и уют свечей. Даламар отправил от себя Китиару уже несколько дней назад, чтобы это не превращалось в больную зависимость. Чем больше времени она проводила с ним, тем тяжелее было оставаться потом в одиночестве башни, где каждый скрип полнился воспоминаниями. Пусть он не долго был учеником Рейстлина Маджере, но это были чуть ли не счастливейшие его дни, не смотря на постоянный меч, который нависал над ним страхом раскрытой правды. Теперь вся башня принадлежала ему одному, книги, время и он сам. Даламар сам стал себе хозяином, вольным выбирать к кому примкнуть, кому помогать. Но откуда тогда такая тоска? Он словно бы блуждал по пустыне все эти десятки лет и теперь, когда ему остался лишь шаг до свободных земель, оазиса – он сам от него отворачивается, боясь быть обманутым. Он остался рабом, но своих страхов и сомнений. Эльф возвращается к своей книге, над которой бился всю ночь, пытаясь разобрать смысл строчек, пусть это знание было недоступно его уровню. Но смог же человек в белой мантии и с небесно-льдистыми глазами когда-то давно произнести и переписать на свиток заклинание, которое не должен был понять еще долгие годы. Чем Даламар Темный хуже того человеческого мальчика, который жил так мало? Которому и сейчас не слишком много лет. Интересно, как там его учитель? Строчки все не складывались в слова, а смысл написанного ускользал от воспаленного разума. Взмахом руки Даламар раздраженно распахивает ткань закрывающую окно, а после и само окно. Весна обдает его запахами, звуками, надеждой и темному эльфу пришлось закрыть глаза, чтобы не дать волю чувствам. Может бросить все это? Сорваться на коне, взять какие-то книги с собой и начать путешествовать? Посетить все уголки Ансалона в конце концов Сильванести и Квалинести этот необъятный мир не заканчивается. «А что если Шалафи что-то нужно будет в башне?» – шепчет ему сомнение и внутренний голос так похож на шелест страниц и шипение змеи, на как будто сломанный от вечного кашля голос Рейстлина. – Вздор! Он сейчас в Истаре и знать не знает, где я и с кем! – отвечает сам себе юный ученик и поднимается, в сердцах захлопнув книгу, начиная метаться во своей комнате, чтобы собраться, чтобы забыться, чтобы сорваться в дорогу как и хотел. Хотел Он, а не его шалафи или конклав, или Китиара или Нуитари знает кто еще. В какой-то момент, бесцельных блужданий и сборов беспокойный эльф замирает у окна, смотря в сторону Палантаса, внезапно вспоминая его беспечное лето. Скоро оно вступит в свои права, скоро рекой польется свежее летнее вино, скоро зацветут розы. Интересно, цветут ли в Истаре розы под окном его шалафи? Как он развлекается? Ездит ли на охоту, как и положено вельможам Истара или остается где-то в темных комнатах, без устали изучая новые и новые заклинания? Рядом ли с ним Крисания или он оставил ее, как важную, но нежеланную деталь картины напоследок? Так же праведна она и чиста или же город грешных праведников сумеет сломать ее гордый взгляд? Надломит ли ее город? Опустит ли его шалафи гордую жрицу на колени перед собой, где ей было самое место? С улыбкой Арджент, смотря в окно, подходит к своему ночному столику, где еще стояла бутылка вина. С какого вечера? Но пахло вино еще приятно и было ничего на вкус, терпимым, пусть и выдохлось. Возможно, он оставил тут его вчера? Или позавчера пил его с Китиарой? Воспоминания без Рейстлина, хозяина башни, становились бесцельны, туманны, текли лениво. Разум эльфа словно бы получил право наконец не замечать время так, как видел его человек и перестал помнить такие мелочи, как течение дней, отмечать их. Что дни, когда ему отмерен куда больший нежели людям срок? С улыбкой юный эльф касается губами бокала с вином, туманно смотря на солнце, что было все выше и выше. Он вспоминает темные губы шалафи, касающиеся этого самого бокала, который теперь его. Почему-то мысль о принадлежности такой мелочи заставляет его вздрогнуть, выронить нарочно ли, специально ли. С каким-то ядовитым удовольствием Даламар наблюдал, как разбивается хрусталь, как бокал он становится более ничьим. Черный маг шепчет заклинание прежде чем понимает, что творит и осколки рассыпается в блестящую пыль, которую развеивает легкий весенний ветер. – Да что же со мной такое... – растерянно шепчет преданный ученик и наклоняется над своим рабочим столом, где словно в насмешку его рассеянности догорала так и не тронутая им свеча. Рана на груди внезапно дает себе знать, ноющей и какой-то тоскливой болью. Может вот оно и есть проклятие Шалафи? Когда меркнет свет дня и остается лишь магия, последняя страсть, которая держит на самой грани. Что в конце ему всегда оставалось? Ему оставалась не эта башня, не черная мантия и даже не главенство в конклаве, ему оставалась только надежда и магия. Его магия. Тогда почему все эти дни, она ему так отчаянно не давалась? Где тот юный эльф в белой мантии, который тянулся к запретному знанию и сумел его понимать и без подсказок извне? Не там ли где сейчас юный Маджере получал свою алую мантию и получал науку войны, кошмарную и беспощадную, как пламя драконов. «Повелитель Настоящего и Прошло сменит все три мантии, прежде чем войдет в свою башню Высшего Волшебства» – плывут перед его глазами строчки пророчеств и темный эльф устало улыбается, наклоняясь ниже к столу. Черные волосы снова падают на смуглое лицо, закрывая влажные глаза. Вот оно что. Три мантии, а он только его ученик. Никто же не снимал с него, Темного Даламара статус ученика, и есть ли у кого здесь право? Есть ли у кого-то здесь право лишить его этой тонкой цепи к запястьям его Шалафи, к тем запястьям которые он бы целовал, если бы было дозволено и клялся в вечной верности. Только смерть могла бы его освободить, вот где великая тайна его состояния, только вот чья смерть? Его или Рейстлина Маджере? Почему-то от последней мысли становится невыносимо больно, даже раны на груди не болели так сильно, как болели несказанные слова, нарушенные клятвы и разочарование в самом себе же. – И остается только верность, вот что важнее, чем вечность, вот что за истина была ведома Вам, мой шалафи, – задумчиво произносит сам себе под нос эльф и снова садится за книгу. Может ли быть верным себе тот, кто не был верен своему учителю, единственному, что приносило ему счастье? Усмешка касается правильных губ, прежде чем Даламар снова опускает глаза на строчки, которые к его удивлению, начали медленно складываться в понятные ему формулы и слова. Он научится. Он научится быть верным самому себе и свободе, так же как его шалафи, в конце концов он всегда был хорошим учеником и когда Рейстлин вернется, он сможет им гордится. Солнце медленно поднималось к зениту, еще слабый его весенний жар ласкал лицо уснувшего наконец в покое над книгой эльфа. Даламару явился Истарский храм, ему снился шалафи, ученик не узнал его сначала, но все же понял что это он по выражению лица. Его учитель сидел в тени роз над какой-то книгой и лицо его было покоя и чего-то благостного. Среди суеты белого храма он оставался спокойным и верным, даже черная его мантия с серебристыми лунами не была чем-то противоположным этому храму. Она дополняла его. Шалафи был на своем месте. Тоска во сне кольнула сердце эльфа, но она была светлой и легкой. В конце концов он тоже научится этому, научится быть таким как его учитель. И тогда цепь спадет.