all i want

всё, чего я хочу — это лишь услышать, как ты стучишь в мою дверь ведь если б я мог только вновь взглянуть на твое лицо я бы умер счастливчиком, это точно all i want — kodaline

      Мицури очень нравилось носить кимоно — боевое в особенности, — но матушка ругала её всякий раз, стоило девушке начать расхаживать в нём в любой день, кроме праздничного. Сейчас, смотрясь в зеркало, она понимала, какой плодотворный прошла путь: ещё два года назад, взглянув на свое отражение, она бы оказалась в подавленном состоянии, настроение бы испортилось вплоть до того, что любимые дела давались в тягость.       Когда-то она так сильно не любила себя.       И не было никого, кто сделал бы это за неё.       Мужчины, очевидно, засматривались на её милое, по-детски невинное лицо; она, чуть полноватая, никогда не отталкивала их лишним весом; но была бы нелюбовь к себе столь суровой и обжигающей, если бы исходила лишь из внешних причин? Мицури было, само собой, важно мнение мужчин по отношению к себе, но ни один из них не любил в ней что-то, что невозможно скрыть слоями ткани. Семья, не признававшая в ней ума, несильно отличалась от всех встреченных ею мужчин. Конечно, она глубоко любила свою матушку, отца, братьев и сестёр, но их отношения слишком сильно ограничивались формальностями, присущими всем остальным семьям лишь в присутствии чуждых людей: они не позволяли фамильярности, никогда не подшучивали друг над другом, не делали долгих комплиментов, или, напротив, не ругались в полный рост своих эмоций, не выказывали всю обиду, что могла копиться в них годами… Это и восхищало, и грузило Канроджи.       Она была слишком искренней и чувствовала слишком много, чтобы спокойно жить там, где ей не давали воли. Воли её эмоциям.       — Но ведь я… я… вы ведь родили меня такой! — кричала она буквально полчаса назад, стоя спиной к зеркалу и лицом к матери. — Как я могу идти против своей природы?       — Тише, дочка, — спокойно и с улыбкой говорила Фумико Канроджи. Её, очевидно, не особенно трогала разразившаяся драмой девочка. — То, какой ты родилась, не имеет значения. Мы воспитываем тебя так, чтобы ты смогла прожить долгую и спокойную жизнь, не зависимая от кого-либо. Люди не должны влиять на тебя настолько сильно, моя дорогая, — она ласково коснулась ее щеки, по которой заново потекли слёзы. — Прошу, не плачь. Держи свои эмоции под контролем, они не подарят тебе лучшей жизни.       Фумико улыбнулась, когда дочка стёрла слёзы со щёк, и, не произнеся больше ни слова, покинула комнату.       Светло-каштановые волосы Мицури тонули в солнечных лучах, словно янтарь. Зелёные глаза, налитые слезами, приобретали кристаллический блеск, сравнимый только с самым прекрасным летним рассветом цвета изумруда. Когда роса ласково касается пальцев ног, а земля ещё слишком холодна, чтобы ступни не мёрзли, но ты настолько опьянён чувством свободы, стоя посреди проросшей цветами поляны на просторе, что любой холод тебе ни по чём.       Мицури с широко распахнутыми глазами смотрела в небо.       Небо, готовое отдать её на волю судьбе, догорало последними звёздами.       Она проплакала перед зеркалом около часа, когда её стало клонить в сон. Вам знакомо чувство опустошённости после нервного срыва? Мицури поднялась с колен, утёрла глаза рукавами кимоно, из-за которого и началась ссора с мамой, и внезапно застыла на месте. Дыхание не то что пришло в норму — оно остановилось. На мгновение она забыла себя от восхищения. Воздух на улице оказался свежим и совсем непохожим на тот, в котором она жила всё это время… он пах свободой и неведомой лёгкостью. Девушка выбежала далеко за пределы дома, она бежала, горящая идеей о том, чтобы встретить солнце этим прекрасным утром там, где нет ни единой души, кроме неё; почувствовать родство с природой. Той природой, которая родила её слишком чувствительной, слишком любящей много покушать, слишком высокой для обычной японки, со слишком ненужным нарушением пигментации волос, которые из каштановых на кончиках становились русыми. Слишком много в ней было «слишком», чтобы она могла чувствовать себя комфортно среди людей, не прилагая для этого усилий: не сдерживая себя во время еды, не делая стрижку каждые три дня, не подавляя рвущиеся наружу эмоции…       — Эй, девчонка! Мне неважно, что ты здесь забыла; на табличке было написано, что я не принимаю гостей, так что будь добра… — он потерял дар речи, когда она обернулась.       Такая красивая.       Объятая самим солнцем, смотрящая с такой любовью к жизни во взгляде… Ему показалось, будто он в жизни (не в этой) не видел подобной красоты, облачённой всего лишь в какого-то человека.       — Прошу прощения! — громко произнесла девчонка, и впервые чей-то всплеск эмоций не показался парню чем-то раздражающим или пугающим. Она поклонилась почти что в лодыжки. — Мне действительно очень жаль, — быстро встала в полный рост, взгляд обратила в землю, и очень тихо продолжила, — но я действительно не имею понятия, как сюда попала и как отсюда выйти…       Она казалась ему какой-то зарисовкой из комикса, пускай их тогда ещё даже не существовало: то, как ярко и мило покраснели её щёки, как резко и смешно она выпрямилась после уж слишком низкого поклона, который бы уж точно не совершила статная девушка в настолько красивом и богатом кимоно. Парень внезапно почувствовал стыд и смущение:       — Всё в порядке! — как он удивился своему, в тон ей громкому, голосу,       (так мило, что вы перенимаете мои привычки, Игуро-сан!)       ведь он обычно так спокоен и непоколебим. — Это вы меня простите за столь грубое приветствие, на самом деле я хотел… хотел… пожелать вам доброго утра?.. — парень буквально сгорал от стыда, ведь он ещё никогда в жизни не говорил ничего более глупого и необдуманного.       Девчонка, кажется, тоже была вне себя от неловкости ситуации. Её волосы стряхнуло ветром с плеч, а солнце поднялось настолько, чтобы ослепить стоящего в нескольких метрах парня, когда она наконец решилась взглянуть ему прямо в глаза.       И тогда, всего на какое-то короткое мгновение, они внезапно столкнулись не только взглядами — душами. Душами, слитыми воедино в предыдущем перерождении, готовые отдать жизнь не столько ради общей цели, мести демонам, сколько ради друг друга. Иначе судьба бы не свела их вместе заново, здесь, в одной вселенной, в одной стране, настолько близко друг к другу, что только руку протяни — и вот она, моя Мицури, совершенно точно живая!..       На секунду, когда она посмотрела на него, парню показалось, будто у девушки были розовые волосы, а не каштановые. Но ведь такое невозможно, правда ведь, менять их цвет на настолько неестественный? Хотя, он не мог избавиться от навязчивого ощущения, словно прилипшего к нему, что ей бы подошёл совершенно любой волос и любое одеяние. Что он убьёт любого, кто хотя бы в мыслях решит, что это неправда.       — В таком случае и вам доброго утра, — с ласковой, пускай и слегка смущённой, улыбкой ответила девушка. — Могу я узнать ваше имя, если вы не против?       — Игуро, — сказал он, улыбнувшись в ответ, — Игуро Обанай.       Только тогда она заметила, что улыбка даётся ему с небольшим, едва заметным, усилием — казалось, будто неведомая давняя травма мешала ему это сделать, и что-то подсказывало ей, что немногие этой улыбки были удостоены. Хотя… боже, что за эгоистичные мысли?       (ты вовсе не эгоистка — наоборот, ты слишком часто жертвуешь собой ради других! и если ты сама не хочешь себя защищать, этим собираюсь заниматься я)       — А я Канроджи Мицури. Надеюсь на вашу заботу и защиту, Игуро-сан!       Когда они зашли в дом Обаная, одинокого молодого парня, в городе внезапно поднялся сильный ветер. Люди были в недоумении: небо стояло чистое, без единого облачка, даже в горах, откуда и подул этот судьбоносный ветер. Среди гор и холмов, что пока ещё не были обжиты людьми, стояли две величественные и верные постройки — храмы богов Любви и Змеи.