Молчание

      Дождь не прекращался уже который день. Небо, словно мрачный колпак, давило на Старсити. В такие моменты даже у самого оптимистичного и счастливого человека могли возникнуть не самые радужные мысли, что уж говорить о погрязших в вечных переживаниях и размышлениях. О тех, кто никак не мог смириться с внутренними страданиями, разлившейся болью, накрывавшей сознание соленым покрывалом, лишив доступ кислороду.       Металл, столь обильно поливаемый небесными слезами, превратился в скользкую дорожку, которой как раз и шла уже несколько лет Фелисити Смоук. Внизу вода агрессивно и жестоко кидалась на торчащие камни, пытаясь снести своим напором упертые глыбы. Но они не поддавались и продолжали смирно стоять.       — Интересно, могла бы я вот также безразлично смотреть на все? — За спиной проносились равнодушные люди на автомобилях — металлических капсулах, что закрывали от реальности. Какое им дело до девчонки, стоявшей на самом краю и прятавшей лицо под черным капюшоном? Она больше походила на призрака, тень…       Кожаный плащ развевался от резких порывов ветра. Фелисити расправила руки и зажмурилась. Стоя здесь, на мосту, в полнейшем одиночестве посреди шумного города, она наконец улыбнулась, ощутив мягкое касание свободы. Старсити, да и весь мир сошли с ума со своими запретами, уголовной ответственностью почти за каждое действие. Даже за такой вот поступок Смоук грозило как минимум оказаться на исправительных работах. И никому не пришло бы и в голову перво-наперво разобраться в причинах. Наказать и точка. Очередной порыв ветра, и Фелисити вскрикнула, когда поняла, что нога предала ее, начав соскальзывать вниз. Но удача все же осталась при ней, не отвернулась: пальцы впились в леденящий металл. Но долго ли ей удастся вот так продержаться? Фелисити уже представила, как черная бурлящая бездна поглощает ее незаметное для всего мира тельце, как безразлично швыряет на те самые молчаливые камни, меняя на время их цвет. Странно, но страха не было. Лишь удивление, когда запястье обожгло, будто вокруг него обернули раскаленное железо. Резкая боль переместилась в область плеча, затем талии… Даже через одежду прикосновения другого человека оставляли на теле отметины.       — Совсем сдурела? А если бы тебя полицаи заприметили?! — Грубо вышвырнув через ограждение, мужчина отстранился, тут же отвернувшись. Он уставился на черную воду, в которую тут же полетел небольшой камень. — Это же одиночка на полгода и работа на свалке. Не рассказывали про такие последствия, долгую жизнь в мучениях?       Фелисити стиснула зубы. Дрожь пробивала все ее тело, пульсируя в местах прикосновения с этим самым мужчиной. Это казалось невозможным. Сейчас, стоя перед ограждением, в безопасности, Смоук пыталась понять, как оказалась по ту сторону. Она ведь не хотела покончить с собой. Лишь ощутить сладкий, пьянящий вкус свободы, появлявшийся в так называемые моменты «на грани». Потерев ноющее запястье с отметинами от крупных пальцев, Фелисити изогнула бровь, не веря в происходящее.       — Зачем? — Только и сорвалось хрипло с потрескавшихся губ. Давно она не слышала собственного голоса, что он уже начал казаться чужим, непривычным. Раздался сдавленный смешок, отчего Фелисити нахмурилась. Захотелось взглянуть на этого нежданного спасителя, но она сдержалась. Наказание за такое общение могло быть куда хуже одиночки и принудительных работ. После такого люди обычно возвращались совсем иными. И никто не знал, что именно с ними делали.       — Да ты из молчунов, — догадался мужчина по тому, как звучал голос Фелисити, проигнорировав ответ, — тренируйся хотя бы перед зеркалом дома. Иначе совсем себя потеряешь. — Кивнув на реку, мужчина снова усмехнулся. Раздались шаги, щелчки застежек от шлема, и мягко фыркнул мотор мотоцикла.       Смоук держалась до последнего, но повернулась именно в тот момент, когда мужчина уже скрылся под маской, привычной байкерам. Отсалютовав, он рванул с места, оставив Фелисити с еще большим количеством вопросов, чем были до его появления. Но сейчас внутри образовалась пугающая легкость. Этот незнакомец в прямом смысле подарил ей вторую жизнь. Разряды вновь пронеслись по ее телу, сжав браслет, реагирующий на намеренные людские прикосновения; Фелисити огляделась и тут же выдохнула. Камер наблюдения вокруг не оказалось, будто какое-то слепое пятно в мире тотального контроля. А что, если этот мужчина знал об этом месте… Знал, что здесь никто не мог за ним проследить…       Достаточно долго Фелисити видела один и тот же сон, где на краю моста она говорила с тем самым мужчиной. Его лицо всегда было спрятано под шлемом, но никто не мешал им общаться. Будто весь город остановил бурление жизни, дав возможность двум людям наконец насладиться друг другом. Но стоило Смоук потянуться к мужчине, их руки вспыхивали пламенем. В этот момент Фелисити вскакивала на кровати, потирая оставшиеся труднозаживающие шрамы на запястье. Лишь они служили напоминаем, что тот случай не был ее фантазией, а слишком тяжелой реальностью.       Оказавшись в ванной комнате, похожей на издевательскую карикатуру помещения, где вообще планировалось хоть немного расслабляться, Фелисити шумно выдохнула. Месяц назад она именно в этой раковине вывела черноту из своих волос, отправила пирсинг в небольшой шкафчик и даже сменила привычную одежду на более легкую, женственную. Но привыкнуть к такой себе оказалось сложнее, чем воплотить задуманное. Смоук даже не поняла до конца причину, по которой пошла на все это. Ведь кому было хоть малейшее дело до ее внешности? Да никому. Но только Смоук вновь напевала единственную знакомую песенку, стоя перед зеркалом. Именно так, как сказал тот мужчина на мосту. На удивление это давало свои плоды: с каждым днем уверенности в отражении становилось больше, взгляд крепчал, как и голос. Он будто прорезался из глубин, прорвался, с треском круша препятствия в виде стеснения, зажатости и чувства собственной никчемности.       Однотипная работа каждый день по четыре часа все же напоминала Фелисити о причастности к общности, к жизни ненавистного города. Но даже проверка документации уже не вводила Смоук в ту темноту, в которую она погружалась все больше. До момента встречи с ним… Но все равно чего-то не хватало. И она это чувствовала с каждым новым отправленным файлом все сильнее. В голову пришло воспоминание из детства: мама рассказывала, спрятавшись в тесном шкафу и прижав Фелисити к себе, что когда-то люди имели полное право свободы выбора. Могли говорить, смотреть друг на друга, знакомиться и ходить, где хотелось. После расставания с матерью, как велел высший совет, по достижении дееспособного возраста, Смоук больше не имела никакого физического контакта с другими людьми. Воспоминания все чаще стали навещать ее, принося с собой головные боли. Она и сама не поняла, как вновь оказалась на том самом мосту. Но все же не решилась перешагнуть за ограждение. Воздух здесь казался странно сладким. Может, из-за бушующей воды, а может, из-за отсутствия какого-либо наблюдения. Время здесь будто остановилось: сплелось прошлое, настоящее… Этот старый мост наверняка помнил время, когда по нему прогуливались влюбленные парочки. От этого внутри Фелисити что-то сжалось до твердости камня.       — Понравилось быть спасенной? — Голос обрушился на полурасслабленное сознание Смоук, казалось, со всех сторон. Поглотил ее целиком и полностью.       Камень внутри рухнул вниз, расколовшись на миллионы острых кусочков, вонзившихся в нервы. Тело пробило дрожью, но Фелисити больше не мешкала. Она обернулась, скорее доверившись ощущениям, чем слуху. Голубые глаза мужчины с нескрываемым любопытством уставились на нее. Его взгляд, полный хитрости и непонятно откуда взявшейся мягкости, жадно спешил изучить ее, запомнить. Смоук заметила, как мужчина успел натянуть на кисти перчатки, будто нервно пряча что-то.       — Здесь я дышу. Живу. — В этот раз Фелисити звучала увереннее. Исчезла та хрипота, что присутствовала у всех молчавших долгое время. Мужчина изогнул бровь и одобрительно улыбнулся, сделав шаг навстречу. — И здесь красиво. Но… Раз нас не видят. — Смоук еще раз огляделась, проверяя себя в очередной раз.       — Уверена? — недоверчиво уточнил мужчина, замерев на месте, и кивнул в направлении маленькой едва заметной черной коробочки. На это Смоук усмехнулась и продемонстрировала небольшой баллончик с краской. — Умно. Тогда есть немного времени, пока не хватятся и не пришлют полицаев. Ты явно хочешь о чем-то спросить, так?       — Наверное, — растерянно бросила Смоук и пожала плечами. Вопросы проносились вихрем, но каждый казался глупее предыдущего. — Как тебя зовут? — произнеся, Фелисити залилась краской и распахнула глаза, ощутив рвущееся наружу волнение, от которого воздуха стало катастрофически нехватать. — Прости! Это так глупо. Кто спрашивает об имени… Кто вообще разговаривает с другими людьми? Какой ужас. Я же никогда ни с кем не говорила. Впрочем, как и все в этом городе. Это же очевидно. Прости-прости. Несу какую-то чушь. Сейчас. Подожди. — Она досчитала до десяти и, выдохнув, добавила: — Еще раз прости.       Смоук вся сжалась, зажмурилась, ожидая насмешек, да и просто то, что мужчина сочтет ее глупой и уйдет. Но ничего такого не произошло. Молчание звенело в ушах и, приоткрыв один глаз, Фелисити увидела улыбающееся лицо мужчины совсем близко. Теперь его глаза стали еще ярче, еще выразительнее. На какое-то время Смоук забыла про все вокруг. Существовал лишь какой-то непонятный мост, связывающий ее с этими глазами.       — Оливер, — тихо произнес он. Только в голове Фелисити это отозвалось мощнейшим разрядом грома. — Оливер Куин.       Обычный обмен именами стал для обоих чем-то настолько интимным, личным и не поддающимся никаким объяснениям. Дыхание звучало громче бушующей под ними стихии, громче проезжающих автомобилей. Все стало незначительным. Легкое касание холодной перчатки заставило Смоук вздрогнуть, вырваться из роящихся мыслей и гипнотического влияния взгляда Оливера. Она ожидала, что кожу вновь начнет жечь, но ничего такого не последовало. Приоткрыв рот, она во все глаза смотрела на такого же удивленного Оливера. Он тут же снял перчатку, принимаясь разглядывать обновленную ровную кисть. Ни малейшего намека на шрамы от их первого контакта. Словно и не было ничего.       — Это же… — Верхняя губа Оливера дрогнула. — Невозможно. — Он будто понимал, что произошло, но по какой-то причине молчал, и Фелисити это начало беспокоить. Прижав тонкие пальцы к его щеке, она выдохнула. Спокойствие накрыло ее огромным мягким покрывалом. Ни один из них уже не помнил, что именно так раньше люди понимали, что рядом с ними тот самый человек. Через боль первых прикосновений, шрамы приходила тревога, волнение и интерес, нестерпимое желание вновь увидеть свою половинку. И только при второй встрече наступало счастье и умиротворение. Раны и переживания затягивались, уступая место счастью и наслаждению. Высший совет приложил все силы, чтобы уничтожить то, что не мог контролировать. Но разве существовал способ полностью искоренить природу человека, любовь?       — Нас найдут. Накажут. — Внезапно до Фелисити начал доходить весь объем совершенного. Паника заставила ее отстраниться, вплетая пальцы в волосы. — Мы обязаны молчать обо всем. Моя жизнь, моя работа…       — Фелисити… — Голос Оливера разрезал все кошмары, достигнув самого сердца. — Мы на окраине города. На самой границе. Вниз по течению… — Оливер замолчал и нахмурился. Говорить вообще было опасно в Старсити. Но говорить о таком едва знакомой девушке. — Здесь слепая зона. Я знаю. — Он доверился ей целиком и полностью. Впрочем, как и Смоук, придя сюда, стоя сейчас рядом с ним. — Я давно уже решил покинуть Старсити. Еще в ту ночь… Но ты. — Большие и теплые ладони заключили лицо Фелисити будто в защитный кокон. Бедное сердце затрепетало в ужасе от переизбытка неизвестных чувств. — Я ждал тебя здесь с той встречи. Сам не понимал, почему, но ждал. Мне даже казалось, что если снова тебя не увижу — погибну. И… — Его взгляд пронзал до самой души, впечатывался в подсознание и обволакивал. — Я должен уйти сегодня.       Если до этого момента Смоук металась от страха к умиротворению, то теперь ужас полностью завладел ею. Покинуть город, нарушить правила, лишиться всего и все это из-за мужчины, которого знала от силы полчаса. Однако что-то внутри царапалось, пытаясь докричаться, донести, что именно к этому моменту вела ее вся бесхитростно простая и серая жизнь. Один едва заметный кивок, улыбка счастья и неизвестность.