лето, дача, два пакета

Ленивое июльское утро. У Ханёна каникулы в самом разгаре. Он просыпается позже обычного, потому что полночи переписывался с Хёнджуном и смотрел кулинарные видео. Ханён потягивается и щурится на окно — сквозь жалюзи пробиваются солнечные лучи, подсвечивая летающую в воздухе пыль. Он тянется за телефоном, чтоб проверить время, когда в комнату без стука врывается мать. — Вставай, соня! Пора собираться к бабушке с дедушкой! — она бесцеремонно дёргает жалюзи вверх, заставляя Ханёна недовольно поморщиться и укрыться одеялом с головой. — Вставай, — она смеётся, стягивая с него одеяло. — Давай-давай, собирайся, твои сёстры уже готовы. Электричка через полтора часа. — А позавтракать? — жалобно спрашивает Ханён. — Проснулся бы раньше — позавтракал бы, а сейчас — ноги в руки и вперёд, куплю тебе булочку на вокзале. Ханён нехотя садится, глядя на мать, покидающую его комнату. Он испытывает соблазн упасть обратно в кровать и валяться ещё пару часов, но понимает, что это невозможно. Со вздохом он поднимается, и, ещё раз потянувшись, принимается нехотя собирать вещи, думая о том, что даже представить себе не может, чем заниматься будет несколько недель на даче. На вокзале мать и правда покупает ему булочку. На улице ужасно жарко несмотря на приближающийся вечер. Электричка прибывает в пятнадцать минут шестого. Вчетвером они занимают две лавки в полупустом вагончике. Какой-то пожилой мужчина пошире открывает окно. Ханён достаёт наушники и включает музыку, глядя на проплывающий за окном пейзаж, который с городского постепенно сменяется на лес, поля и маленькие деревеньки. Дорога занимает два с половиной часа. Люди заходят и выходят на станциях. Ханён снова чувствует голод. Он хочет написать Хёнджуну, как ему скучно в дороге, но связи практически нет. С несколько раздражённым вздохом Ханён думает о том, что, к счастью, взял с собой парочку книг, так что принимается читать одну из них. Вместе с ними выходят все — станция-то конечная. Младшая сестра вприпрыжку скачет вперёд. Люди разбредаются — кто-то идёт через рощу, кто-то живёт близко к станции. Постепенно они остаются на дороге одни. Буйная трава, листва, свежий воздух, в котором даже отсюда улавливаются нотки моря, которого, правда, пока не видать. Смеркается. Над их головами пролетает птица. В окнах некоторых домов горит свет. Сворачивая на свою тупиковую улочку, Ханён чувствует радостное нетерпение — он голоден и устал. Когда сходит с асфальтированной дороги и проходит через калитку, трава щекочет лодыжки — он в сандалиях на босую ногу. Бабуля с дедулей встречают накрытым столом на веранде, на которой под потолком, как и прежде, висят маленькие фонарики. Ханён бросает в доме сумки на свою кровать, в срочнейшем порядке возвращаясь к столу — он и правда очень, очень голоден. Постепенно за столом собирается вся семья. Бабуля с дедулей расспрашивают его о друзьях и учёбе — с первым у Ханёна никогда особо проблем и не было, а со вторым он вполне себе успешно справляется. Когда дело доходит до вопросов о планах на будущее, Ханён отмалчивается, а потом и вовсе переводит тему на учёбу своей младшей сестры (она тыкает его локтем в бок, но поделать уже ничего не может). Вечер мягкий и тёплый. Стрекочут цикады. Ханён видит, что в соседнем домике горит свет в окнах, но старается не думать об этом. Сытый и уставший, уже лёжа в кровати, Ханён решает, что следующий день проведёт, валяясь в траве с холодным чаем и книгой, болтая босыми ногами в воздухе. А ещё обязательно напялит ту дурацкую соломенную широкополую шляпу, которая лежит где-то на чердаке. Но мать с утра пораньше (ну, как, пораньше — Ханён просыпается в половине одиннадцатого) посылает его на местный рынок за рыбой — он едва успевает разлепить глаза и выпить стакан воды. — Все хотят угря на обед, так что возьми два пакета. Ханён думает, что он-то угря не особо хочет, но у него нет ни выбора, ни желания возражать, так что он натягивает футболку поприличней да шорты подлинней. На ноги надевает разношенные дачные шлёпанцы. Он думает, что, возможно, будет припекать в макушку, но ему слишком лень искать панамку, да и вообще он туда-назад. Может, ещё и обойдётся. — Я пошёл, — оповещает он мать, и та отвечает ему простым «угу». Ханён видит сестру, которая валяется на траве в уж больно знакомой широкополой соломенной шляпе и потягивает холодный чай через трубочку, зарисовывая клумбу, и откровенно ей завидует. Мимо соседнего дома, немного большего, чем их собственный, Ханён проходит, невольно опустив голову и чуть спеша. Так уж повелось с детства: Ханён ездил к бабушке с дедушкой каждое лето, неизменно именуя дом родителей матери «дачей», хоть тот и находился в небольшом рыбацком городишке. На самом деле множество домов здесь и правда были скорее дачами — это касалось в основном улиц, находящихся в нескольких километрах от моря. Каждое лето они полнились резвящимися детьми, оживали из-за лающих собак, которых привозили из душных квартир, и дерущихся за территорию котов, клочья шерсти которых особенно чётко можно было различить поутру — после кто-нибудь обязательно их затаптывал или убирал. Ханён, идя мимо детей, чертящих классики на проезжей части, по которой никто ездить точно сейчас не собирался (улица-то тупиковая), вспомнил, как и сам был таким. Всё своё ранее детство он в основном провёл с сёстрами, точно так же играя в классики, прятки и прочие игры, которые им разрешали родители. Это заставило его улыбнуться. Солнце светит ярко. Ослепляюще даже. Мир вокруг буйно-зелёный, вкусно пахнущий свежестью и цветами, а ещё выпечкой — кажется, кто-то печёт хлеб. Порыв ветра шелестит листьями на деревьях. К этому звуку примешивается нескончаемый стрёкот цикад и пение какой-то птицы где-то вдалеке. Ханён, свернув со своей улицы влево, оказывается на соседней, идущей параллельно. Далее, свернув направо, он проходит мимо проката велосипедов, отчего-то сейчас закрытого. Это не мешает детям резвиться на небольшой парковке, на которой в обычные дни стоит с десяток велосипедов и столько же самокатов. Ханён бросает взгляд на стоящий около входа в прокат автомат с газировкой и губы трогает лёгкая, едва заметная улыбка. Может, он подойдёт и возьмёт себе что-нибудь на обратном пути. После ему приходится снова сворачивать налево, а там, по искривляющейся улице, постепенно брать правее, чтобы оказаться на ещё одной, даже более извилистой, и спускаться по ней вниз, постепенно приближаясь к своей цели. Его окружают разные домики, которые по мере приближения к рынку сменяются однотипными двухэтажными, прячущимися за высоким каменным забором — Ханён знает, что у таких свои внутренние дворики, в которых зачастую развешивают бельё на верёвках и ставят небольшие надувные бассейны, а ещё живут в них постоянно — не то, что на всех тех улицах, которые он уже миновал. Становится всё более шумно, веет морем — так Ханён понимает, что уже вот-вот. И, стоит узкой улочке закончиться, как перед ним предстаёт рыночная площадь, которую надвое рассекает проезжая часть (двухполосная). Он выходит со стороны фруктов, трав, пряных приправ и сладостей, по правую от него руку — низкие примитивные магазинчики и единственное развлекательное заведение на ближайшие пять километров, являющее собой и бар, и кафе, и ресторан тоже. Вроде как, его отец именно в нём сделал его матери предложение в своё время. Ханён проталкивается через оживлённую толпу к пешеходному, отмечая, что, чем ближе он, тем сильнее запах рыбы — морщит нос. Ещё ему и правда начинает припекать голову — он немного ругает себя, что такой лентяй. На рынке его узнают сразу же несколько стоящих за прилавками стариков, и Ханён вежливо с ними здоровается, лавируя между покупателями вперёд и выискивая угрей. Запах рыбы начинает въедаться в нос; на пристани покачиваются рыбацкие лодки. Море шумит. Люди тоже. Мимо ездят машины. Ханёну вручают два пакета морских обитателей и сдачу в шестьсот пятьдесят вон — как раз на газировку из автомата хватит. Но вот незадача: угри не проявляют особого энтузиазма и явно хотят обратно в воду — Ханён понимает, что два пакета в одну руку взять не сможет, а, значит, никакой содовой. Он практически хнычет (внутри), потому что они отчаянно лупят его по икрам, пока он идёт. Стоит ему преодолеть площадь и оказаться на улочке с двухэтажками и заборами, и становится сразу же тише. Жара набирает обороты, и он чувствует это, потому что припекает голову всё сильней — нужно поторапливаться. Но пакеты шуршат и пиздятся, мешая ему ускориться — руки приходится держать слегка вытянуто от тела, чтоб не шатало совсем уж сильно, и тут не до быстрой ходьбы совсем. Сзади шаги слышны. Они большие и шлёпающие, словно кто-то бежит следом. У Ханёна предчувствие. Его догоняют. И он не удивлён почти, но сердце начинает стучать быстрей всё равно. — Привет, — Чанмин широко-широко ему улыбается, поравнявшись. — А я всё думал, ты это или не ты. — Что делаешь тут с утра? — спрашивает Ханён в ответ. Замечает про себя, что Чанмин его ещё сильней в росте обогнал, и плечи у него словно бы ещё шире стали, а ещё волосы короткие и тёмные — не как в прошлом году совсем. На нём светлая футболка без рукавов, расстёгнутая затасканная рубашка поверх, с одного плеча спадающая уже второй раз за минуту, что он рядом, и спортивные штаны. А ещё бейсболка яркого красного цвета. Он смуглый — немного смуглее, чем Ханён помнит. — Завтракал, — отвечает, неопределённо взмахнув рукой, забирая следом один пакет у Ханёна, нахлобучивая на него свою бейсболку и ничем действия свои не мотивируя. Ханён надеется, что не начал краснеть. Мимо них пробегают смеющиеся дети с какими-то палками в руках. Они, поднимаясь вверх по извилистой дороге, молчат. Ханён не знает, что сказать. Нервничает. Чанмин почему-то молчит тоже. Воздух из свежего всё больше похож на накалённый — не в последнюю очередь из-за заасфальтированной дороги. В деревьях вокруг стрекочут цикады. Шум площади остаётся далеко позади. Их по ногам бьют пакеты (точнее рыбы. Их пиздят рыбы), они идут, практически бок о бок, слегка из-за этого пошатываясь — угри чертовски сильные. Ханён смотрит на деревья. На небо, от которого начинают слезиться глаза. Ещё куда-нибудь, лишь бы не на Чанмина. У того снова сползает с плеча рубашка, и он, её поправляя, задевает локтём Ханёна. — Прости, — быстро-быстро произносит он. — Н-че, — проглатывая буквы и не глядя на друга отвечает Ханён. И это как-то… абсурдно немного. Они лучшие друзья или как? Они переглядываются и вдруг начинают смеяться. Обстановка тут же перестаёт быть напряжённой. Чанмин говорит, снова улыбаясь: — Я рад, что ты приехал, — и это искренне — Ханён видит по его глазам. Он всегда смотрел на него вот так: как-то ласково, с долей нежности. Ханён немного смущается, отворачивается, разве что мычит согласно. Чанмин провожает его до самой калитки, где, открыв для него дверь, отдаёт пакет и забирает свою бейсболку. — Ну, — Чанмин раскачивается — с пятки на носок, с носка на пятку. Руки держит в карманах, — приходи вечером. Ханён в ответ ему улыбается — ну не может он вот так ответить ему запросто «да, зайду конечно». Он идёт, не оглядываясь, не замечая ни сестру, которая всё ещё на траве отдыхает, ни мать, которая возится с чем-то на веранде, но, стоит зайти в дом, бросает пакеты и бежит к окну в своей комнате, из-за шторки наблюдая, как Чанмин открывает свою калитку и заходит в дом. Ханён руки к щекам прикладывает и по стенке на пол сползает — ноги его подводят. Он слышит, как бабуля возмущается одному из угрей, который успел вылезти из пакета и бросками доползти до веранды. Ханён задаётся вопросом: как Чанмин может быть к нему до сих пор так добр? Почему? Его одолевает ураган чувств: ему и страшно, и стыдно, и он смущён. И хочет с Чанмином увидеться. Ещё. Больше. Ему мало. Он прячет лицо в руках и шумно выдыхает. Может, стоит попросить прощения? Ему так жаль. Что же он наделал? Картинки прошлого лета всплывают в памяти, заставляя его вспыхнуть и сильнее затрясти головой. Он не должен думать об этом. Отпущенный матерью восвояси Ханён, прихватив свою книгу, плюхается на траву рядом с сестрой, юрко снимая с неё шляпу и нахлобучивая на себя — на неё взамен надевает панамку. — Другое место выбрать не мог? — немного недовольно спрашивает она, откатываясь в сторону и поправляя растрепавшиеся тёмные волосы. — Это ты заняла моё! — Не ссорьтесь, — мимо проходящий дедушка, несущий ведро с водой, приподнимает его с напускной серьёзностью, как бы предупреждая, что готов охладить их пыл. Сестра хмыкает. Ханён утыкается в книгу. Солнце стоит прямо над ними, и даже тень дерева, под которое они заползли, спасает не особо. Сестра в скором времени уходит в дом, не выдерживая. Ханён, который не может сосредоточиться и читает заново одну и ту же страницу уже в третий раз, наконец сдаётся, накрывая книгой своё лицо и жмурясь. Он хочет поговорить с Хёнджуном, но тот на свидании со своей девушкой, так что ему не до того. Ханён чувствует, что всё ещё весь на нервах, а трава колется так, словно он сидит на иголках. Но в дом он идти не собирается — из-за книги поглядывает время от времени на соседний дом, словно в надежде увидеть, хоть на секунду, Чанмина снова. День тянется медленно. После обеда его размаривает и он засыпает на несколько часов, но даже это словно не помогает тому пойти быстрее. Ханён постоянно смотрит на время, задаваясь вопросом, когда же начинается вечер — в пять? В шесть? Может, в семь? Может, прийти после ужина? В итоге, как только небо начинает розоветь и жара спадает, а бабуля с дедулей включают снаружи маленькие фонарики, Ханён отпрашивается к Чанмину. Его отпускают запросто и спрашивают ещё, чего не навестил друга раньше. Ханён отвечает неопределённо и уходит поспешно. Дорога от своей калитки до соседней кажется ему дольше обычной, хотя что там идти — шагов двадцать-тридцать, не больше. Подходя к калитке, он слышит смех, раздающийся из-за дома. Это заставляет его немного разнервничаться, но желание увидеть Чанмина всё пересиливает. Ханён толкает калитку. Та легко поддаётся ему, смазанные петли не издают ни единого скрипа — Ханён оказывается на чужом участке. Ханён идёт на свет. Сердце по мере приближения начинает стучать сильней, болезненней, воздух немного влажный, и оттого кажется, что тяжело дышать. У Чанмина и брат, и ещё несколько человек, сидят на лавке и на траве, перед ними еда из местного ресторана-кафе-бара, у брата Чанмина бутылка пива; тут и там свечи в банках (чтоб не задул ветер). Все замирают словно бы на секунду: и раскрасневшаяся темноволосая девушка, и светловолосый худенький парень, и не менее раскрасневшийся брат Чанмина, и ещё два незнакомых парня, и сам Чанмин. Они сразу на Ханёна смотрят — все шесть пар глаз. Чанмин поднимается первый. Он улыбается радостно и тепло, обнимает Ханёна легонько, а потом, продолжая приобнимать за плечи, оборачивается к друзьям. — Это Джу Ханён, — говорит. Ханёну неловко, боже, провалиться сквозь землю бы, зачем пришёл вообще? Тут все явно его старше и он не знает никого толком (кроме брата Чанмина разве что), но Чанмин, словно чувствуя, чуть сжимает руку на его плече, и это почти ободряюще, потому что движения постепенно начинают напоминать массирующие. Его друзья по очереди представляются: Джэхён, рядом с которым сидят Чанхи и Дживон; на лавке — Сону, а на деревянном стуле с подлокотниками единственное знакомое Ханёну лицо — Ёнхун, на несколько мгновений улыбающийся, когда встречаются взглядами. Чанмин направляет Ханёна на лавку, и ни на секунду не отпускает его плечо, продолжая успокаивающе массировать напряжённые мышцы. — Вы давно знакомы? — спрашивает Дживон. — Да, — тихо отвечает Ханён с вежливой улыбкой. — Он живёт рядом, — поясняет Чанмин. — С тех пор, как родители купили этот дом, мы и дружим. — О, так вы друзья детства, — понимающе кивает Чанхи. — По ним видно, что они близки, — обращается к Чанхи Джэхён, и Дживон согласно поддакивает. — Такая химия может быть только между людьми, которые хорошо друг друга знают. Химия. — Так вот, — кажется, Сону возвращается к разговору, который прервался из-за появления Ханёна. Все сразу же переключают на него своё внимание. Ханён невольно рассматривает друзей Чанмина. Чанхи выглядит так, словно только-только приехал: одежда на нём, как сказала бы бабушка Ханёна, «парадная» — в такой на траве не поваляешься. Хотя вот же, сидит на пыльной плитке, скрестив ноги и с улыбкой слушая Сону, который рассказывает, кажется, как Джэхён кого-то неудачно позвал на свидание. Джэхён, в свою очередь, слушать не очень хочет — он немного морщится и то и дело прикрывает лицо рукой. Дживон ухмыляется. Ёнхун пьёт пиво. — И знаете, что он говорит? — Сону выдерживает драматичную паузу. Джэхён вымученно бормочет «о, нет», закрывая глаза. — «Я вам перезвоню». Все начинают смеяться — Дживон хлопает ладонью по коленке, Чанхи запрокидывает голову, Ёнхун хмыкает в бутылку, Сону смеётся, кажется, громче всех. Ханён чувствует вибрацию голоса Чанмина (тоже смеётся) довольно близко, только теперь понимая, что опирается на него. Шея покрывается мурашками. Рука Чанмина, перекинутая через его плечи, на секунду жмёт ближе, следом расслабленно повисая вновь. Ханён не собирается оборачиваться — просто замирает, оглядывая всех. Ёнхун сидит в отдалении. Джэхён — ближе всех к еде. Он переползает немного вперёд, ещё дальше от Чанхи, за своей бутылкой пива, и так и остаётся подле неё, явно не желая возвращаться. Сону закидывает ногу на ногу и облокачивается на подлокотник лавки. Никому особо нет дела до Ханёна и его явно покрасневших щёк — Дживон говорит: — Да ладно, Юджу мне истории похлеще рассказывала. — Не поделишься? — Приедет — расскажет. Сону удивлённо смотрит на Дживон. — Она приедет? — Дживон кивает. Сону смотрит на Ёнхуна, который снова делает глоток пива, пряча за бутылкой часть лица. — Тебе будет ок? Ёнхун пожимает плечами. Дживон непонимающе на них смотрит. — Ёнхун ей признался, она его отшила, — даже не пытаясь понизить голос поясняет Джэхён коротко. Ханён чувствует, что если не обопрётся на что-нибудь, то завалится на Чанмина окончательно, но из твёрдых поверхностей позади его руки только Чанмин и есть — у Ханёна сердце разорвётся, если он положит на его бедро свою ладонь. — Вау, неловко, она мне даже не рассказывала, — Дживон немного морщится, явно жалея, что подняла эту тему. Ханён всё больше съезжает назад — он чувствует лопаткой, как вздымается и опускается мерно грудь Чанмина при каждом вздохе. — Да переживу я, — отмахивается Ёнхун. — К слову, — мгновенно переводит тему Джэхён, — я слышал, что сегодня на берег должно вынести крабов ночью. Кто-нибудь со мной пойдёт? — О, да, точно, — Дживон оживляется, округляет глаза. — Я тоже посмотреть хотела! — Ты их ловить собираешься? — с сомнением в голосе спрашивает Чанхи — кажется, ему не очень-то интересно, но Дживон начинает его упрашивать, и тот, вроде как, сдаётся, говоря, что тоже пойдёт. Ханён всё-таки ставит руку, давая себе дополнительную опору, чтоб не улечься на Чанмина целиком. Он умудряется втиснуть её на лавку, чувствуя пальцами бедро парня, сидящего позади. — Мы с Сону тоже пойдём, — добавляет Ёнхун. Сону удивлённо смотрит, словно спрашивая, почему Ёнхун решает за него. Под продолжающийся диалог и «я пас», отдавшееся вновь вибрацией в тело, Ханён ощущает, как становится жарко, потому что Чанмин, двинув ногой, накрывает его ладонь своим бедром, немного придавливая. Оно мягкое. Ханёну приятно. Он краснеет и опускает голову. Ханён думает о том, как бы отклониться назад, прижаться ближе, но чтоб Чанмин при том не подумал ничего такого — вот сейчас, если он на миллиметр назад сдвинется, ничего не случится же? — А ты, Ханён? — голос Дживон застаёт его врасплох. Он задирает голову и потерянно отмечает, что все смотрят на него. Ох. О чём она? — Эй, — Чанмин подаёт голос. Он весёлый — Ханён по голосу понимает, что тот улыбается. Чанмин неожиданно вновь к себе прижимает (Ханёну кажется, что у него вот-вот из ушей пар пойдёт, как в мультфильмах), — он ко мне пришёл, а не с вами неизвестно где тягаться. — Ладно, и без вас весело будет, — говорит Джэхён, залпом допивая своё пиво. Все начинают собираться. Чанхи отряхивается, Ёнхун тоже допивает пиво, Сону протягивает Дживон руку, и та, пусть и закатив глаза, принимает её, поднимаясь с травы. — Покеда, — говорит Джэхён, и Чанмин отвечает ему негромким «ага». Остальные, занятые разговором, не прощаются. Ханён думает, что, может, они ещё вернутся. И, стоит им остаться одним, как положение, в котором Ханён находится, заставляет его испытать ещё большую нервозность, чем прежде. Он выпрямляется, чувствуя, как рука Чанмина соскальзывает на спинку лавки позади него, и как тот с «ой, прости» приподнимает ногу, позволяя Ханёну высвободить зажатую ладошку. Немного помедлив, Ханён, всё же, поворачивается лицом к Чанмину. Тот, откинувшись на стену дома, в который упирается край лавки, расслабленно, мягко смотрит на него и едва заметно улыбается. Ханён не может не улыбнуться тоже — поверх нервозности тут же накатывает необъяснимая лёгкость. Чанмин рад его видеть. Ханён счастлив. — Твои друзья, — начинает он, чтобы хоть как-то завязать разговор, — милые. — Да, вроде того. — Я никогда не слышал о них раньше. — Джэхён и Чанхи мои одногруппники. Дживон подруга Чанхи. Как оказалось, у неё тётя живёт недалеко отсюда, так что эти двое приехали сюда, как узнали, что я планирую провести здесь лето. — Ты на всё лето? — Ханён не может сдержать удивления, но практически тут же немного тушуется. — А ты — нет? — насмешливо спрашивает Чанмин. Ханён избегает смотреть ему в глаза. Улыбается коротко и отворачивается. Воздух тёплый, пряный. Стрекочут цикады. Солнце скрылось за горизонтом — от него только светлая полоса у края неба. Уже видны звёзды. Приближается ночь, и всё вокруг погружается в сон. — Я пока что не знаю, — отвечает Ханён. Он болтает ногой, сцепляет в замок руки, разглядывает свои пальцы. — Ты загорел, — переводит тему. Чанмин поднимается. — Правда? Наверное, потому что всю неделю торчал на пляже с ребятами. Он берёт коробку с куриными ножками, стоящую поодаль, и отдаёт её Ханёну в руки. Садится обратно на лавку, подпирая плечо Ханёна своим. — Как учёба? — спрашивает. Ханён ставит коробку с ножками подле себя. Берёт одну. Сначала он откусывает и жуёт — та немного остыла, но всё ещё очень вкусная. — Тоска смертная. Уроки скучные. После занятий мы с Хёнджуном обычно зависали где-нибудь на пару часов, но потом у него появилась девушка, так что я стал общаться с Ёнджэ, а он после уроков всегда домой бежит. Кажется, он хочет в Сеульский Государственный. Проводит практически всё своё время за книжками, — Ханён снова кусает ножку. Мясо сочное и мягкое. — Даёт списывать домашку по математике. — Ты списываешь? — Чанмин смеётся. Он поднимает жестяную банку пива, которую Ханён совершенно не замечал до этого, и делает глоток. — Куда подевался тот примерный мальчик, который сидел над домашкой до поздней ночи? Ханён, издав что-то вроде «хмпф», набивает рот куриным мясом, решая проигнорировать вопрос — не оправдываться же ему, честное слово. Он всё ещё нервничает, и сердце тоже стучит как-то тяжело, но рука Чанмина, которую он вновь закидывает Ханёну на плечо, немного сглаживает, перекрывая тревоги чем-то щекотным. — А твоя учёба? Как тебе в университете? — интересуется он. Чанмин пожимает плечами. — Временами интересно. Мне повезло с группой, да и преподаватели вроде нормальные. Ничего особенного. Они болтают долго — от полосы у горизонта не остаётся и следа, небо пестреет звёздами, мир вокруг них становится тише. И они тоже тише разговаривают. Иногда локоть Чанмина задевает локоть Ханёна. Некоторые свечи норовят догореть; Чанмин ходит по кругу и задувает их. Все, кроме трёх, что поближе к ним, чтоб не остаться в темноте совсем. Ханёну комфортно. Чанмин рассказывает о том, как добирается в университет и как выходит заранее, чтоб не попасть в пробку. Как ухудшился его режим сна, да и питаться нормально стало сложнее. — Университет много сил отнимает? — Ага. Ханён теряет счёт времени. Друзья Чанмина, кажется, не собираются возвращаться. Ханён нечаянно упоминает, что подрался с кем-то, и Чанмин начинает забрасывать вопросами. Ханёну неловко естественно, потому что эту ерунду и дракой называть — сильно сказано, но теперь уже не отвертеться, и так он думает ровно в тот момент, когда из-за угла дома бесшумно появляется его сестра. Ханён от неожиданности вздрагивает. Чанмин не пугается — улыбается ей и здоровается спокойно. Ханён нехотя поднимается, намереваясь за сестрой следовать — та, окинув развернувшийся бардак взглядом, спрашивает: — Это ты всё съел? — Нет, конечно же! Тут были друзья Чанмина. Она плечами пожимает, мол, чего злишься-то. Чанмин прямо перед тем, как они уходят, спрашивает: — Я могу прийти с утра завтра? — и на Ханёна смотрит. Ханён хочет сказать, что не стоит. Что он сам зайдёт, как время будет. Сестра Ханёна говорит «да».

***

Ханён просыпается ровно в тот момент, когда во сне лицо Чанмина слишком близко к его собственному, а солнечный свет бьёт прямо в глаза — сестра, дёрнувшая шторы, говорит: — Поднимайся, за тобой точно скоро придут. Ханён — растрёпыш в пижаме с холодным чаем в одной руке и поджаренным тостом в другой, когда на веранду вваливается Чанмин. Ну конечно же он застаёт эту картину — Ханён смиряется с унижением и прячет нижнюю часть лица за чашкой, надеясь, что Чанмин не видит, как он покраснел. Чанмина же в это время пытаются накормить, но он вежливо отказывается, отвечая параллельно на вопросы бабушки, дедушки, матери и сестёр, и поглядывая на Ханёна с улыбкой (естественно он улыбается). Ханён пытается незаметно пригладить волосы. — Как твои родители? — Нормально, возможно приедут скоро. — Так вы с братом тут вдвоём? — Да. — Зови Ханёна, вместе веселее будет, — предлагает мама. Ханён чуть не давится. Чанмин говорит: — О, я так и планировал. — Пойду переоденусь, — Ханён поднимается из-за стола, не в силах более терпеть подобных мучений. Слышит из комнаты, как удивляется бабушка тому, что он съел совсем мало — неужели заболел? Ханён, вздохнув лишь, переодевается и прячет непослушные волосы под бейсболкой, стараясь не думать лишний раз о том, что Чанмин сказал. Он умывает лицо и чистит зубы, возвращаясь после к своему семейству. Бабушка хлопает в ладоши и «ты посмотри, какой жених вырос», а Чанмин подскакивает, благодарит за тёплый приём и за Ханёном из дома на выход следом. Ханёну не нужно на него смотреть, чтоб понять, что тот улыбается. — Ну давай уже, — едва слышно ворчит он. — Ты очень милый по утрам. Ханён краснеет снова; он раздражённо, вяло замахивается, несильно ударяя Чанмина в плечо. — Ха-ха, забудь об этом, — говорит он, явно желая как можно скорее сменить тему. Чанмин примирительно поднимает руки. — Ёнхун и Сону сегодня притащат на ночевку остальных. Хочешь с нами? — Нет… Не особо, — Чанмин на это понимающе кивает. — А кто такой этот Сону? Я не помню его. Чанмин неопределённо взмахивает рукой. — Ёнхун вроде как курирует первокурсников. Сону староста. Подружились и болтаются везде вместе. Разговор плавно перетекает в более приятное для Ханёна русло. На улице уже достаточно знойно, Чанмин болтает, то и дело на него поглядывая. Ханён успокаивается. Около аренды велосипедов наконец-таки есть люди и велосипеды, и они проводят там как минимум час со своей газировкой, перекидываясь время от времени какими-то фразами с местным работником, который узнаёт их с первого взгляда и даже интересуется, как у них дела. Потом они идут по улочкам к рынку, и Чанмин то и дело касается кончиками пальцев высоких заборов, постоянно отдёргивая руку — те ужасно горячие из-за солнца. На рынке они долго шатаются среди разных специй, фруктов, сладостей — с Чанмином здоровается добрая половина продавцов, и он то и дело придерживает Ханёна за локоть, чтоб не потерять в толпе. Они выходят к пристани, щурятся на море. У них целая сетка апельсинов и по горсти каких-то сладостей в карманах. Гомонят чайки, ревут двигатели лодок, двигатели автомобилей на дороге позади них, а где-то по левую от них сторону, вдалеке, на пляже, играют дети. Когда они во второй раз присаживаются около автомата с содовыми, но в этот раз в тихом закутке между домами, в тени одного из них, пока из-за забора раздаются весёлые детские визги и слышна какая-то музыка, Ханён вдруг чувствует лёгкое дежавю. Всё так, как раньше: они гуляют, пьют содовую из автомата сидя прямо на бордюрчике около, болтают обо всём подряд и много ходят. Это кажется ему чем-то странным, но, в то же время, ему удивительно спокойно и хорошо. Ханён думает, что, может, всё не так уж и страшно, и они могут дружить и дальше, а тот случай… можно ведь делать вид, что ничего не было, так? Ханён смотрит на Чанмина, рассказывающего о каком-то университетском мероприятии, на котором чуть не опозорился Чанхи. Смотрит внимательно и не понимает, рад он своим умозаключениям или нет. На следующий день Чанмин приходит к Ханёну в обед. На нём огромная белая рубашка без нескольких верхних пуговиц и шорты. Он падает в траву рядом с Ханёном и снимает с него шляпу, напяливает на себя. — Мне идёт? — спрашивает с ухмылкой. Рубашка бесстыдно оголяет его ключицы. Ханён, цокнув языком, забирает свою соломенную шляпу обратно. — А тебе — очень. Он растягивается на траве и жмурится. Ханён молча его рассматривает. — Как ночёвка? — О, — Чанмин открывает один глаз и смотрит на Ханёна, прежде чем зажмуриться снова. — Дживон и Ёнхун куда-то свалили, так что мы были вчетвером. — Было весело? Чанмин пожимает плечами. Он снова открывает глаза, щурится на Ханёна, который смотрит в свою книгу — словно бы спросил между прочим и только из вежливости. — Я за Ёнхуна немного переживаю, — Чанмин неопределённо взмахивает рукой. Мимо проходит мама Ханёна, и он здоровается с ней, прежде чем продолжить. — И за Юджу тоже. — Кто она? — Ханён подпирает щеку ладонью. Чанмин тоже переворачивается на живот. Он срывает какую-то травинку и принимается разрывать её на маленькие кусочки. — Одногруппница Дживон. Они с Ёнхуном вроде и не общались никогда толком, — Чанмин вздыхает. — Они могут быть… неловкими. Если будут пытаться избегать друг друга. — Потому что Ёнхун признался ей? Чанмин кивает. Он вдруг вздыхает тяжело-тяжело, роняет голову на свои руки. Бормочет что-то себе под нос — Ханён не может разобрать. Поднимая голову, добавляет: — Так напряжно. Если это я — Ёнхун меня убьёт, — он коротко смеётся. — Что читаешь? То, как Чанмин тему переводит, Ханёну кажется слегка странным, но он решает отпустить. Говорит: — Да так, детектив какой-то. Девушка Хёнджуна постоянно говорила об этом авторе, когда узнала, что я иногда читаю книги. Ханён немного рассказывает о ней, потому что Чанмин немного спрашивает. Полдень ужасно ленивый. Жара стоит невыносимая. Ханён видит, что Чанмин под его голос начинает дремать. — Обгоришь, если спать тут будешь. Чанмин, глаз не открывая, немного шевелится, но не встаёт. — Все на пляже. Тебе тоже нужно будет сходить с нами на пляж. Это весело. Ханён выдыхает и не может сдержать улыбки. — Если хочешь спать, можешь лечь на моей кровати. Чанмин в ответ что-то мычит, приоткрыв глаза, снимает с Ханёна шляпу. Накрывает ей своё лицо. Ханён качает головой, но забрать обратно не пытается — уходит в дом, где берёт солнцезащитный крем и панамку на свою голову напяливает, и возвращается обратно на улицу. Чанмин тихий-тихий — Ханён не решается его потревожить, и потому быстро размазывает крем по его икрам, а потом остатки с ладоней вытирает о свои предплечья, возвращаясь к чтению. Дни идут на удивление быстро, когда ты проводишь их с Чанмином. Они ходят гулять во второй половине дня, покупая газировку в автоматах и подолгу сидя на бордюрчике рядом. Та тихо шипит в жестяной банке, иногда — разливается. Она сладкая, липкая, прохладная. Ханён плечом подпирает автомат и смотрит на Чанмина. По небу плывут редкие безмятежные облака. — Юджу всё-таки приедет. Думаю, Ёнхун и Сону перестанут гулять с нами, чтобы не создавать напряжения. — Всё ещё нервничаешь? Чанмин слабо улыбается. — Я не знаю, что и кому она собирается сказать, — выдаёт. Крутит в руках банку. Они молчат некоторое время. Ханён наблюдает за играющими детьми — мальчишка, раскинув руки в стороны, словно это и не руки вовсе, а крылья самые настоящие, бежит, и за ним следом другие дети. Как перелётные птицы. — Я видел с утра Дживон, — говорит Ханён. — Когда с сестрой ходили на рынок за капустой. — Да, они живут как раз неподалёку. Ханён делает глоток газировки, которая понемногу теплеет. — Ты тогда от них бежал? Когда я с угрями шёл. — Ага. Они ходят по одним и тем же маршрутам, проложенным мимо автоматов с газировкой, что разбросаны тут и там. Погода жаркая, какой и должна быть в середине июля. У моря ветрено. Они недолго топчутся в горячем песке, а после Чанмин говорит, что надо вернуться с солнцезащитным кремом и полотенцами. На обратном пути, когда идут мимо закрывающихся уже потихоньку палаток рынка, Ханён видит издалека Чанхи и Джэхёна. Последний его завидев подмигивает как-то почти заговорчески, и это сбивает с толку. Ханён отворачивается, предпочитая молчать — Чанмин в это время рассказывает, как однажды проспал шесть будильников. Они расстаются возле калитки Ханёна — ему нужно смыть с себя слой пыли и пота, переодеться в свежее. — Приходи потом, — говорит Чанмин. — Может, ребята тоже заглянут, посидим все вместе. — Хорошо, — безо всякого энтузиазма соглашается Ханён. Не то, чтобы дело было в друзьях Чанмина. Ханёну просто куда больше нравится быть с ним вдвоём. Приняв душ и переодевшись в свежую одежду, Ханён, перекусив дома, отправляется к Чанмину. Никто особо не уделяет этому внимания: бабушка и мама о чём-то негромко разговаривают, пока дедушка и сёстры играют в какую-то настольную игру. Ханён идёт нехотя, но спокойнее в этот раз. Он уже знает, что именно его ждёт. Трава щекочет его лодыжки — её давно не косили. Затихают цикады. На скамейке растянулась Дживон — это первое, что видит Ханён, когда выходит к слабому свету (снова свечи в банках). Ёнхун снова сидит на своём раскладном стуле, Сону — подле него. Спиной к Ханёну — Чанхи, а лицом, на противоположной стороне полянки — Джэхён. — Какие люди, — Джэхён машет ему, а потом хлопает по месту рядом — он сидит на каком-то пледе. — А Чанмин где? — Ханён спрашивает вместо приветствия. — Пошёл в дом переодеть футболку, — отвечает Чанхи. Дживон почему-то фыркает, а Ёнхун, кажется, и вовсе начинает посмеиваться. Ханён, ещё раз окинув всех взглядом, бормочет: — Ладно, пойду к нему. — Он справится сам, поверь мне, — Джэхён снова хлопает по месту рядом. Ханён, слегка помявшись, понимает, что ему не остаётся ничего, кроме как послушаться. Дживон вдруг цокает языком. — Если меня примут, то да, — она говорит слегка недовольно, словно ей не особо нравится тема, на которую они разговаривали до его прихода. — Если что — приходи ко мне. Я попрошу своего прошлого работодателя тебя взять, — незамедлительно отвечает ей Чанхи. — Я справлюсь без тебя, спасибо, — она приподнимается на локтях, чтобы выпить пива. — Но если нет — обращайся. Дживон молча падает обратно на лавочку. — Чанхи хочет знать, поедет ли Дживон с ним в Сеул на первых выходных августа, — поясняет Ханёну Джэхён. — Если не поедет, то и я не поеду, — Чанхи немного дуется. — Ты всегда можешь позвать меня, — Сону тыкает себя в грудь. Чанхи, смерив Сону взглядом крайне критичным, морщится: — Я не буду за тебя платить. — Какая милая интонация, — появившийся Чанмин в чёрной с банановым принтом рубашке с коротким рукавом звучит весело; увидев Ханёна, кажется, чуть-чуть удивляется. — Чанхи, не хочешь поменяться с Ханёном местами? Чанхи запрокидывает голову и смотрит на стоящего позади него Чанмина. — Сесть рядом с Сону? Спасибо, предпочитаю держаться от него на расстоянии. — Я тебя покусаю, хён, — Сону улыбается миленько, но протягивает свою банку пива Ёнхуну, чтоб подержал. Чанхи, вроде бы не испуганный, всё же двигается поближе к Дживон. — Да расслабься ты, не съем я твоего Ханёна, — Джэхён закидывает на плечо младшего руку и дружески похлопывает. — Руку-то лучше убери, — вдруг подаёт голос Ёнхун. Это почему-то неожиданно, и некоторые начинают смеяться. Ханёну не очень-то и смешно, но он слабенько улыбается. Чанмин, сев напротив него рядом с Чанхи, смотрит на Джэхёна и слегка щурится всего мгновение — Ханён не успевает понять, в чём дело, потому что в следующую секунду Чанмин смотрит на него и улыбается, подмигивает. — Кстати, Чанхи, а где это был тот мужик? — Какой именно «тот мужик»? — он поворачивает голову к Дживон, которая, потянувшись, усаживается, откидывается на спинку лавки. — Тот мужик, — говорит она. — А, тот мужик, — с пониманием дела говорит он. — В булочной. — Ты и в булочной работал? — Сону вдруг начинает загибать пальцы. — Пять подработок? Ну ты часто места менял. — Что за мужик? — интересуется Ёнхун. — Постоянно урезал мне зарплату, — отмахивается Чанхи. — А ещё пялился на Дживон, если она заходила. — А, так вот почему меня до сих пор воротит от сдобы, — она говорит, полушутя — Ёнхун хмыкает, Сону качает головой. Чанхи в очередной раз морщится, а потом тянется за своим пивом. — Неприятный тип. Я работал там всего три месяца, а воспоминаний на всю жизнь. Как-то раз он урезал мне зарплату, потому что я помыл пол, и тот был влажным. Все рассказы Чанхи о подработках были чем-то похожи друг на друга хотя бы потому, что веселили так или иначе: он опаздывал, встречал забавных сотрудников, начальниц и посетителей, каким-то образом косячил или прикрывал чужие косяки. Сону также делится несколькими историями со своей подработки, но, в отличие от Чанхи, он подрабатывал лишь однажды и раздавая флаеры в ужасную жару в каком-то дерьмовеньком вонючем костюме. Тема плавно сменяется на жаркую погоду, потом — на июньские занятия, а, следом, речь заходит за окрашивание волос в парикмахерской. Потом Ханён теряет нить диалога. На него никто не обращает внимания, потому что Джэхён вдруг подключается и болтает много, спорит с Чанхи о чём-то, пока Сону что-то шепчет наклонившемуся к нему Ёнхуну и они хихикают, а Дживон пьёт пиво, меланхолично наблюдая за друзьями и время от времени принимая участие в разговоре Джэхёна и Чанхи. Чанмин тоже поддерживает диалог. И смотрит на Ханёна, улыбаясь. Ханён практически не разговаривает. Его никто кроме Чанмина и не замечает, кажется. Взгляд сидящего напротив парня тёплый, почти жгущий — Ханён чувствует, что на него смотрят, даже когда разглядывает свои коленки или наблюдает за заплетающей свои чёрные волосы в косу Дживон. Снова к разговору он подключается, когда Джэхён и Чанхи крайне рьяно начинают обсуждать планы на следующий день. Точнее, когда звучит его собственное имя: — И Ханёна с собой возьмём, — говорит Джэхён, словно пытаясь убедить, что это хорошая идея. Ханён с ним категорически не согласен, но Чанхи вдруг сдаётся, утомлённый спором: — Пофиг, притащу зонтик и буду спать, а вы делайте, что хотите. — Думаю, очевидно, что мы возьмём реванш, — говорит Сону, обращаясь к Джэхёну. Чанмин смеётся. Ханён немного озадачен, и потому пытается вслушиваться во всё и сразу: Чанхи уламывает Дживон позволить вырвать во дворе из земли зонт, Сону хорохорится перед Джэхёном, Ёнхун спрашивает Чанмина, не помнит ли тот, остался ли у них солнцезащитный крем. Кажется, речь идёт о пляже. — Ты ведь ничего не имеешь против? — спрашивает вдруг Джэхён у Ханёна. Они сидят близко, почти плечом к плечу. Ханён и забыл уже. Он неуверенно пожимает плечами. Джэхён широко-широко улыбается и шлёпает его по спине пару раз: — Будет весело! Посмотришь, как мы с Чанмином надираем Ёнхуну и Сону задницы. Зрелище что надо. — Эй, — возникает Сону, — мы выиграем в этот раз, я же сказал тебе! Мы много тренировались! Джэхён притворяется испуганным, вновь словно бы забывая про Ханёна. Они начинают расходиться минут двадцать спустя. Дживон и Чанхи уже немного сонные, Джэхён хочет принять душ, Ёнхун провожает их до калитки. Сону собирает пустые упаковки из-под пиццы, после чего уходит в дом — Ханён слышит, как они с Ёнхуном о чём-то говорят, а потом хлопает дверь. Становится тихо. Чанмин переползает, садится рядом с ним. Они молчат какое-то время. — Ну, что? Ты точно не против? — Чанмин толкает своим плечом плечо Ханёна. Дует лёгкий ветерок; становится слегка прохладно. Ханён ёжится. Чанмин приобнимает его за плечи. — Если мёрзнешь, можем в дом пойти, — говорит негромко. Гладит по плечу, словно согреть пытаясь. — Можешь со мной переночевать. Ёнхун и Сону, скорее всего, ещё гулять пойдут. Ханён ощущает приливающий к щекам жар. Сердце начинает стучать быстрее. Чанмин не имеет ничего в виду. Он ведь и не думает ни о чём таком — только Ханён находит в формулировке какой-то несуществующий подтекст. И он не сможет ведь нормально вести себя. Это раньше они могли спокойно в одной кровати спать. Теперь Ханён целую ночь в полушаговой доступности к Чанмину не переживёт. Он потягивается и немного наигранно зевает, заставляя руку Чанмина съехать с его плеч. — Нет, думаю, пойду к себе, — он улыбается. Чанмин рассматривает его лицо, а потом улыбается и ерошит его волосы. — Ты прав. Проводить тебя? Ханён мотает головой отрицательно, ещё больше смущённый внезапной лаской. Уходя, сталкивается с Ёнхуном и Сону. — Ты не останешься? — Сону удивляется. Ёнхун толкает его локтем в бок и говорит поторапливаться. Уже будучи в своей комнатке Ханён переодевается в пижаму и залезает под одеяло. Он смотрит на соседний дом. В знакомом окне спустя некоторое время загорается свет. Ханён невольно думает, что бы было, если бы он остался. «Ничего хорошего», — слегка нервно отвечает он на свой же вопрос. Спустя какое-то время свет выключается. Ханён поворачивается на другой бок и закрывает глаза. Последнее, о чём он думает, прежде чем погрузиться в сон — рука Чанмина, ласково ерошащая его волосы. Просыпается Ханён неожиданно рано и потому, что ему тихонько стучат в окошко. Он видит лицо Чанмина: тот в бейсболке и красной футболке, улыбается и говорит что-то: Ханён по его губам читает «просыпайся, пойдём». Ханён закрывает лицо рукой и падает обратно на кровать. Через пару секунд он слышит голос Чанмина куда ближе: тот, кажется, разговаривает с его матерью — просится разбудить его. Ханён подскакивает на кровати. Он, взъерошенный, сильно трёт руками лицо, пытаясь проснуться, и принимается быстро переодеваться. Он слышит шаги и даже паникует немного, но в комнатку заглядывает сестра: — За тобой там твой этот пришёл, — говорит она с совершенно отсутствующим видом и так, словно её заставили оторваться от чего-то крайне важного, чтоб его предупредить. — Мне его впустить или ты сам к нему выйдешь? — Скажи ему, что я сейчас буду. Ханён не собирается купаться. Максимум — зайти в воду по щиколотку. Ещё лучше, если ему удастся свинтить от них, потому что он подозревает, что кто-то вроде Джэхёна или Сону может попытаться окунуть его с головой. Переодевшись и спрятав под панамкой наспех расчёсанные волосы, Ханён выходит к Чанмину, уже его ждущему. — Я не завтракал, — уныло сообщает он. Чанмин кивает согласно: — Я тоже. Сходим позавтракать вместе? Пока остальные не подтянулись на пляж. Ханён колеблется всего секунду. — Окей. Я только умоюсь, ладно? Мама Ханёна перед тем, как они уходят, вручает Чанмину несколько сэндвичей и термос с чаем. Только после этого Ханён замечает, что Чанмин пришёл с плетёной корзинкой, внутри которой, кажется, лежат фрукты. — Ты хочешь на пляж пойти сразу? — Нет, думал на наше место сходить. Помнишь его? Ханён слегка краснеет. Они были там последний раз тогда. — Конечно же помню, — бормочет он. Чанмин улыбается. — Там хорошо сейчас. Я ходил проверить, когда только приехал. Их местом была небольшая поляна в рощице позади их тупиковой улицы. Если знать дорогу и обходить все колючие кусты, то можно выйти к странной постройке, предназначения которой они оба не понимали толком, но, когда нашли её, будучи детьми, достаточно сильно испугались. Она выглядела, как домик для фей — именно эта ассоциация возникала у Ханёна всегда, когда он его видел. Но не для тех дружелюбных фей из мультиков, а тех, про которых он читал в какой-то книге о кельтской мифологии. Сам домик стоял на огромном камне, невесть кем притараненном в эту рощу, и был не больше метра в высоту. Бревенчатый, с крошечными грязными окошками и облезшей краской. В детстве ему было всегда немного не по себе от его вида, в то время как Чанмин то и дело норовил прижаться к окошкам лицом и высмотреть, что именно находится внутри. Эта полянка тянула их к себе так или иначе: возле неё росла дикая вишня, и они всегда залезали на неё, срывали ягоды и объедались ими до тех пор, пока не заболят животы. Они часто приносили плед и, разложив его на траве, рисовали или играли в карты. Иногда сёстры Ханёна приходили вместе с ними, чтобы тоже посмотреть на домик фей и заглянуть в окна. Именно они разглядели там маленький столик, стульчик и шкафчик, на полках которого что-то стояло, но из-за грязи на окнах было совершенно невозможно понять, что именно. Идя по знакомым тропинкам теперь, Ханён не чувствует прежней радости так сильно — на неё накладывается лёгкое чувство стыда за свои бездумные, продиктованные отчаянием действия. А Чанмину словно бы и ничего: он напевает что-то себе под нос, впереди идя и головой покачивая. На полянке всё оказывается по-прежнему, только домик выглядит ещё более плачевно. Чанмин расстилает плед клетчатый и усаживается, принимается разбирать свою корзинку. Ханён ему помогает. Чанмин принёс аккуратно нарезанные яблоки и гроздь винограда, несколько бананов и тянучки, которые продают в одном из лотков на рынке. Они оба едят с наслаждением. — Обожаю то, как твоя мама делает сэндвичи, — говорит Чанмин с набитым ртом. Ханён же в это время старательно прогоняет от себя мысли о прошлом августе и пиве, которое не стоило пить. Он чаю хочет и к термосу тянется, но Чанмин ему услужливо сам наливает в отвинчивающуюся крышку и протягивает. Они соприкасаются пальцами. Чай ягодный, пахнет вкусно и слегка сладкий. Ханён, сделав глоток, прикрывает глаза от удовольствия. — Так вкусно? — интересуется Чанмин, и Ханён отвечает кивком. — Дай мне. Они снова соприкасаются пальцами, Чанмин берёт крышку в руку, чуть вертит и пьёт с того же края, с которого отпивал Ханён — ну или Ханёну так только кажется. Он отводит взгляд и принимается жевать кусочек яблока. Они немного говорят о том, какой виноград сладкий, потом о том, что Ёнхун и Сону ещё не проснулись, но Дживон уже писала Чанмину и спрашивала, во сколько они встречаются. — Я бы ещё поспал, — говорит Ханён, доедая свой сэндвич. — Можешь лечь, — Чанмин хлопает по пледу. — Я тебя разбужу, — видя, что Ханён в нерешительности, добавляет: — Я же знаю, что ты любишь поспать подольше. Прости, что вытянул так рано. Можешь подремать полчасика. Я найду, чем заняться. Ханён хотел бы поспорить, но приём пищи его слегка разморил, так что он, зевнув, откидывается на плед, переворачивается на живот и кладёт руки под голову. Слышит, как Чанмин усмехается. — Что? — спрашивает, зевая. Чанмин пожимает плечами. Ханён на него слегка щурится — солнце светит прямо в глаза. — Ты очень милый, ты же знаешь это? Ханён морщится и отворачивается. — Прекрати, — бурчит, стараясь звучать раздражённо и скрыть за этим своё смущение. В кронах деревьев шумит ветер. Стрекочут цикады. Ханёна смаривает. Его мысли начинают лениво уплывать куда-то, пока Чанмин позади него возится, наливает себе ещё чаю. От одного его присутствия Ханён чувствует себя хорошо, постепенно погружаясь в сладкую полудрёму. Он просыпается внезапно, вздрагивая и невольно садясь, не сразу понимая, где именно он находится. — Ты быстро, — говорит Чанмин, и Ханён поворачивается на звук его голоса — тот лежит рядом, подперев рукой голову. — Всего минут двадцать прошло. — Ты смотрел, как я сплю? — Ханён трёт лицо руками, пытаясь окончательно проснуться. — Я охранял твой сон. Ханён вздыхает. Чанмин улыбается. — Пойдём? Переоденемся, разбужу Ёнхуна с Сону и на пляж к ребятам. — А они уже там? — Да. Дживон написала, что Чанхи притащил не только зонт, но и заставил Джэхёна нести для него лежак, — Чанмин хохотнул. Песок на пляже довольно и неожиданно нагретый: Ханён, снявший было шлёпанцы, надевает их обратно пару шагов спустя. Джэхён и Ёнхун, притащивший сетку из дома, натягивают её между двумя металлическими балками, по всей видимости зарытыми глубоко в землю. Ханён старается не смотреть лишний раз на Джэхёна. Тот, пока Чанхи и Дживон нежились в тени зонта, явно занимался какими-то более активными действиями, и теперь был единственным из них, кто скинул футболку. У него, без сомнения, хорошее тело со светлой кожей и развитой мускулатурой (Ханён видит, как мышцы перекатываются и напрягаются при каждом его движении), но это самую малость неловко, и в особенности потому, что Джэхён, если они взглядами встречаются, всегда подмигивает. Ханён вовсе не хочет сказать, что тот пытается флиртовать, но в данной ситуации направление его собственных мыслей клонится именно в эту сторону, и он ничего не может с этим поделать. В конце концов, ему нравятся парни, а Джэхён — очень красивый, блестящий от пота полуголый парень, выкрикивающий «этот бросок я посвящаю Ханёну», после чего набивает им с Чанмином пять очков подряд. Ханёну хочется отодвинуться от них под зонтик к Чанхи, на оставленное Дживон место, но он не представляет, как это сделать. Они успевают сыграть две партии, прежде чем песок становится невыносимо горячим и Ханён поднимается, чтобы освежиться. Дживон к нему присоединяется. Увлечённые игрой ребята этого не замечают. У самой воды Ханён снимает шлёпанцы и берёт их в руку, прежде чем податься навстречу идущей волне. Та касается его босых ступней, и он делает ещё один шаг, желая зайти в воду по щиколотку. — Освежает, — подаёт голос Дживон. На ней шорты короткие и топ, волосы снова в косу заплетены. — Ага. Они стоят так некоторое время. Над ними летают чайки. Дживон заходит в воду по колено и хихикает: — Надо выгонять Джэхёна, а то живёт на птичьих правах и место занимает только. Это и правда звучит несколько забавно — Ханён улыбается. У него также появляется возможность задать интересующий его вопрос: — А как к ним относится твоя тётя? Дживон пожимает плечами. — Она почти всегда в море. Джэхён болтливый и ей, вроде, нравится. Даже несмотря на то, что его сюда никто не звал. — А Чанхи? Дживон хмыкает. Она щурится, глядя на берег. Ханён поворачивается невольно, чтобы посмотреть тоже. Сону и Джэхён спорят, пока Ёнхун стоит чуть поодаль уперев руки в бока и закинув голову вверх, а Чанмин снимает футболку. Боже. Ханён переводит взгляд на Чанхи, словно изваяние застывшего на лежаке. — Она думает, что мы поженимся, — произносит Дживон, и Ханён возвращает к ней своё внимание. Дживон вдруг снова смеётся, делая шаг вперёд, ещё глубже в воду, — но мне за всю жизнь не насобирать столько, чтобы купить кольцо, которое его удовлетворит. А он слишком не любит делать первый шаг. Кажется, ей становится немного неловко — Ханён отмечает, потому что Дживон принимается крайне увлечённо брызгать холодной морской водой на свои руки. Ханён тем временем делает шаг к ней, ощущая, как холодная вода касается его икр. — Ну ничего, я всегда могу увести Юджу у Чанмина, — вдруг весело выдаёт она, явно рассчитывая на то, что Ханён оценит её шутку. Ханён чувствует себя так, словно холодная вода окатывает его с головы до ног, а сердце падает. Его самообладания хватает на негромкое: — Они встречаются? — но это не укладывается в его голове, ведь буквально не имеет смысла. — Нет, но они близки. Странно, что ты не знаешь. Ты правда его лучший друг? Ханёну плохеет настолько сильно, что он игнорирует колкость Дживон, на которую в другой раз бы точно ответил. Дживон, наконец-таки поднимая на него взгляд, вдруг пугается словно и смеётся неловко: — Да расслабься ты, я шучу. Я тоже хочу для них счастья. Юджу хочет признаться ему, и я собираюсь её поддерживать. Я… просто глупо пошутила, — она как-то смущённо вновь смотрит в сторону берега, вздыхает: — Да уж, за мою б любовную жизнь так переживал кто. Сказав это, она ещё мгновение топчется в воде, а после, понимая, что Ханён ей более ничего говорить не собирается, начинает выходить на берег. Ханён совершенно не замечает того, что остаётся один. Он уходит с пляжа пятнадцать минут спустя, ссылаясь на дурноту из-за жары. Чанмин порывается проводить его, он настойчив, но после чересчур резкого «нет», привлекающего к ним внимание даже дремавшего Чанхи, растерянно отступает. Ханён уходит, не прощаясь. В его голове разве что установка держать себя в руках — позже, дома, можно будет залезть под одеяло и вволю наплакаться. Но, стоит ему выйти с пляжа на твёрдую почву, как он буквально чувствует, что кто-то бежит за ним следом. Ощущая острый прилив раздражения, Ханён готовится грубо отправить Чанмина к друзьям фразой вроде «оставишь ты меня в покое или нет?», но, к его удивлению, догоняет его Джэхён. Он выглядит искренне взволнованным и, впервые, крайне серьёзным. — Я могу идти далеко позади тебя, если не хочешь, чтоб я шёл рядом, — сообщает он осторожно. Ханён устало выдыхает: — Как хочешь, — и принимается снова идти. Джэхён, после некоторого колебания, догоняет его. Они идут молча всю дорогу. Ханён чувствует на себе внимательные взгляды Джэхёна, но никак на них не реагирует. Уже когда они у его калитки, Джэхён произносит: — Приходи сегодня вечером. Ханён не отвечает. Он возвращается домой, в свою комнату, и падает на кровать, заворачиваясь в одеяло и с удивительным безразличием понимая, что слёзы не идут. Вечером того же дня снова приходит Чанмин. На улице ещё довольно тепло, солнечно, а часы показывают без пятнадцати семь. Ханён, проведший в итоге практически весь день в кровати (ссылаясь на всё ту же дурноту) и решивший, что сердце его будет непоколебимо, теряет всю свою уверенность при виде взволнованного, топчущегося на месте парня в фиолетовой футболке с забавным принтом и подписью «giddy up!» прямо над летающей тарелкой, в которую в луче света поднимается лошадь — Ханён всегда называл её своей любимой. — Как самочувствие? — Нормально, — односложно отвечает. Они разговаривают, стоя рядом с калиткой. Чанмин опускает руки в карманы своих тренировочных черных штанов и спрашивает легко, осторожно почти: — Не хочешь с нами сходить? Я угощаю. Ханён смотрит на свои босые ноги и шорты домашние. — Я подожду, — торопливо заверяет Чанмин. — Ёнхун и Сону ушли уже, так что можешь не торопиться. Ханён сдаётся без боя. Он надевает джинсы и кроссовки, уныло думая о том, что переживать о внешнем виде не имеет смысла. Мать, слыша, что он пойдёт с Чанмином, говорит разве что не засиживаться до ночи. Склоняющееся к линии горизонта солнце окрашивает всё оранжевым. Жара давно спала, и на улицах теперь ещё больше детей, играющих тут и там. Ханён находит их крайне интересными. В баре Дживон, сидящая между Сону и Чанхи, заметив Чанмина машет рукой. Они выбрали столик на шестерых и, как Ханён отмечает, свободное место только одно, у окна самого, напротив Сону. Он быстрым взглядом обегает помещение, до отказа забитое, и отмечает отсутствие свободных стульев. Но не успевает он и рта открыть, чтоб сказать, что ему лучше домой пойти, как Джэхён и Ёнхун поднимаются, а Чанмин Ханёна подталкивает на диванчик, говорит: — Пролезай. Всё происходит так быстро, что Ханён не успевает сообразить: Чанмин, садящийся за ним следом, по-хозяйски берёт его ноги и закидывает поверх своих, двигается ещё плотней, почти усаживая таким образом Ханёна к себе на колени. Ханён невольно откидывается на окно позади и, не зная, куда деть руку, закидывает её Чанмину на плечи. Джэхёну и Ёнхуну хватает места. — Ну вы милашки, — сообщает Сону с усмешкой. Ханён чувствует, что краснеет, и потому опускает голову. Чанмин же смеётся, сжимает его бёдра крепко, после чего успокаивающе поглаживает. Они заказывают пиво — все, кроме Ханёна. Спустя пару минут им также приносят ранее заказанные пиццы. Ханён чувствует себя слегка ослабшим и очень взволнованным. Разговор ведётся о чём-то, связанном с университетом, и Ханён никак не мог бы его поддержать, да и нет у него желания — не тогда, когда они с Чанмином так близко. Ни запах пиццы, ни запах пива, ни запах сигарет и прочего алкоголя, распиваемого людьми за соседними столиками, не может перебить запах шампуня и дезодоранта Чанмина, смешанных с его собственным запахом — Ханён хорошо знает, как он пахнет, потому что пах он так практически всегда. Под какофонию звуков, их окружающих, Ханён пьёт свою содовую и старается смеяться вовремя, игнорируя то, как близость Чанмина на него влияет. Ханён просит своё радостно колотящееся сердце успокоиться, снова и снова про себя проговаривая, что у них нет выбора, нет мест свободных, им пришлось сесть именно так, но, при том, Ханён ничего поделать не может с тем, что чувствует себя особенным. И, после долгой внутренней борьбы, Ханён сдаётся: сегодня, только сегодня, он позволит себе подобную слабость.

***

О приезде Юджу Ханён узнаёт вечером следующего дня, когда, после практически полностью проведённого вместе с Чанмином дня заходит к нему домой, где непривычно погрустневший Ёнхун сидит в компании Сону и Джэхёна. — Я переселяюсь к вам, — Джэхён полон энтузиазма. — Что на ужин? — Мы поужинали у Ханёна, — сообщает Чанмин. Ханён чувствует, как к лёгкой тяжести в желудке присоединяется другая, куда менее приятная. — Я не голоден, — Ёнхун звучит совершенно убито. Он поднимается и, ничего более не говоря, уходит на второй этаж, в комнату. Сону тяжело выдыхает и закрывает лицо руками. С Джэхёна враз сходит былая беззаботность — он выглядит слегка встревоженным и напряжённым, хмурится, глядя на Чанмина. — Я не знаю, что с ним делать, — едва слышно сообщает он. — Мы весь день пытались его отвлечь. Чанмин говорит так же тихо: — Ну так он признался впервые в жизни. Чего ты хочешь? — поворачивается к Ханёну и кладёт ладонь на его плечо. — Послушай, кажется, сегодня не самый удачный вечер, чтобы проводить его с нами. — Да, я и сам так подумал. Пойду домой. Чанмин благодарно, тепло на него смотрит. Он проводит Ханёна до своей калитки. — Прости, что так вышло. Мы обязательно повеселимся завтра. Идёт? Ханён, выйдя за пределы участка, оборачивается. У Чанмина извиняющаяся улыбка на губах, и Ханён хочет, очень хочет ему верить, потому говорит: — Идёт. Но появившаяся внутри тяжесть не уходит, даже когда, наутро, он снова чувствует голод. Чанмин не приходит за ним ни после завтрака, ни после обеда. Когда родственники спрашивают, что случилось, Ханён отмахивается, мол, у Чанмина дела. Сидящая на дереве с книгой сестра сообщает, что даже знает, как эти «дела» выглядят, и голос её звучит многообещающе. Ханён делает вид, что её не расслышал. Он успевает полить грядки, собрать ягоды и помочь наколоть дрова, и чувствует себя приятно уставшим, когда у калитки появляется Джэхён. — А я за тобой, — сообщает он. Ханён открывает ему и, ни слова не говоря, идёт обратно в дом. Джэхён, словно хвост, тащится следом. — Чанмин бы и сам пришёл, но они с Юджу с месяц не виделись, так что он попросил меня за тобой прийти. Джэхён здоровается со всеми его родственниками, словно знаком с ними тысячу лет, и бесцеремонно идёт за Ханёном в его комнату. Ханён чувствует недоумение, смешанное с раздражением и усталостью, но ничего не говорит. Джэхён садится на его кровать и наблюдает себе преспокойно, как он переодевается. У Ханёна не такое богоподобное тело, как у Джэхёна или Чанмина. Он, пусть и потерявший наконец-таки детскую пухлощёкость, всё ещё мельче, да и вместо кубиков пресса у него животик — Ханён покушать любит куда сильнее, чем заниматься. Так что ему, естественно, немного стыдно, и он нервничает из-за того, что Джэхён так бессовестно его разглядывает. — А у тебя, оказывается, длинные ноги, — Джэхён звучит и правда удивлённым. Ханён смотрит на него и жалеет, что взглядом нельзя убивать. — Что? Мне отвернуться? — Будь добр. — Упс. Прости, — Джэхён переворачивается на живот и принимается болтать ногами. Ханён скептично смотрит на свои ноги в зеркало. Длинные ли они? Парочка придурков из школы, пролезающих в двери класса, наклонив голову, зовёт его коротышкой. Ханён, вспоминая их, невольно вздрагивает — вот бы выпуститься поскорей и больше никогда их не видеть. — Ты же никогда не заправляешь рубашку в джинсы, да? — вдруг спрашивает Джэхён, вырывая Ханёна из своих мыслей. Ханён оборачивается быстро — Джэхён всё так же пялится в стену. — А что? — Так будет видно, какие у тебя длинные ноги. Попробуй как-нибудь, — советует. — И не слушай Сону, если он скажет тебе, что мои советы не работают. Они прекрасно работают, уж я-то знаю. Джэхён странный. Наверное, вывод этот можно было сделать и раньше, но Ханён делает его только теперь — лучше поздно, чем никогда. Ханён надевает мешковатый спортивный костюм и ворчит «я готов». Джэхён с готовностью поворачивается, и выглядит он совершенно не впечатлённым. — А вот и прежняя кроха, — бормочет он, поднимаясь, и, не давая Ханёну опомниться, говорит громче, с улыбкой на лице: — Ну, пойдём? Нас там все уже заждались. На улице смеркается, прохладно, детей зовут домой ужинать, редкие парочки идут на пляж или держат путь туда же, куда и Ханён с Джэхёном. В ресторане-кафе-баре снова людей битком, но Джэхён запросто находит нужный столик. Громко играет музыка. Ханён сразу же видит, что Ёнхуна и Сону нет, но этому не удивляется совершенно. В этот раз они сидят за столиком на четверых, но с двумя дополнительными стульями. Дживон сидит между пустым местом и, очевидно, Юджу, рядом с которой Чанмин. За Чанмином Чанхи, и снова пустое место. Джэхён придерживает Ханёна за локоть, ведя следом за собой. — Это Ханён, — представляет его Джэхён важно, — друг Чанмина. Чанмин не исправляет на «лучший» — Ханён поднимает взгляд, смотрит на Юджу, и та робко ему улыбается, чуть кланяясь в знак приветствия. Ханён слабо кивает ей в ответ. Она красивая — с этим и не поспоришь. У неё прекрасные длинные волосы и глаза сияют, когда она на Чанмина смотрит. Они сидят очень близко, потому что стульев больше положенного, и Ханён видит, что рука Чанмина на спинке стула Юджу. Они и правда кажутся хорошей парой. Ханён чувствует зависть и стремительно портящееся настроение. Ему никогда не затмить её: милый голос и заразительный смех, тонкие запястья, чувственный рот. Она девушка. Конечно же Чанмин согласится с ней встречаться, когда она ему признается. Ханёну стоит быть более саппортивным. Настоящим другом, как и сказала Дживон. Ханён делает глоток принесённой ему колы, и хочет съёжиться, испариться, к нему впритык Джэхён сидит и время от времени к себе прижимает или по плечу поглаживает словно бы между делом. — А как давно вы знакомы, Ханён? — спрашивает Юджу своим милым голосом. — Чанмин всегда много о тебе говорит, но мы никогда не виделись прежде, — и даже манера речи у неё приятная, и говорит она крайне вежливо — ни одного изъяна. — Давно. Просто времени совершенно не было, я в выпускном классе, — с языка слетает легко — Ханён давно себя убедил, что именно в этом дело. Что он не отмазывается от предложений погулять, а занят просто, ведь до экзаменов рукой подать. Он бросает на Чанмина взгляд и холодеет вдруг. Чанмин смотрит на него. Давно? Возможно. Ханён невольно чуть горбится. В этот момент Джэхён снова смеётся с чего-то, что говорит Дживон, и Ханёна к себе жмёт, а Ханёну вдруг так и хочется остаться, или спрятаться где-нибудь, потому что это невыносимо совершенно: Чанмин знает, он знает, знает, и даже не эту очевидную маленькую ложь, нет, Ханён о другом совершенно, они вместе настолько давно, что Ханён его выражения лица читать умеет, как открытую книгу, и потому нынешнее заставляет его почувствовать себя жалким, беспомощным, и таким пристыженным, что он снова уставляется на стол и не поднимает больше взгляда. Пытка заканчивается через пару часов. Ханён чувствует себя так, словно на нём живого места не оставили. Дживон и Чанхи идут спать, а Юджу ещё погулять хочет, и она просит Чанмина показать ей что-нибудь, так что тот прощается с друзьями. — Ты точно в порядке? Ты совершенно ничего не съел, — говорит Джэхён, пока они идут вверх по улице. Он болтает без умолку, и его голос молотом долбит по ушам Ханёна, который ощущает, как от нервов скручивает желудок. Рука Юджу на его талии. Ладонь Чанмина на её плечах. Ханёна вот-вот стошнит. Чувствуя, что если ещё шаг сделает, то упадёт точно, он, со слабым выдохом, оседает на корточки вместо того, чтоб идти вперёд. Джэхён замечает спустя секунду, и взволнованно подбегает, гладит по спине, спрашивает что-то. Ханён что-то отвечает. Кажется, говорит, что перетрудился, не выспался, плохо себя чувствует. Джэхён потерянно по сторонам смотрит, а потом: — Я могу тебя на спине до дома донести. Хочешь? Он ещё что-то о том, что Ханён сразу сказать должен был, и не потащил бы его Джэхён тогда, можно было с Ёнхуном и Сону посидеть на заднем дворе, или вообще не идти никуда — Ханён забирается к нему на спину, чувствует, как Джэхён хватает под коленями и начинает уверенно шагать в сторону дома. — Не говори Чанмину, — просит Ханён. — Будет лучше, если он не узнает. Джэхён языком цокает. — Балда, — бормочет себе под нос, после чего замолкает. Он идёт быстро и уверенно, и практически не выдыхается даже. Ханён лицом утыкается в его плечо. Джэхён пахнет иначе. Не как Чанмин. Он, когда на землю около калитки ставит, с прежней озабоченностью спрашивает: — Ты сам дальше или мне тебя отвести? — Лучше сам. Джэхён секунду в нерешительности стоит, потом кивает. Ханён чувствует себя выжатым. Где-то там Чанмин гуляет в обнимку с Юджу. — Спасибо тебе. Джэхён удивляется, а потом отмахивается — любой бы на его месте помог. Ханён невольно чуть улыбается. Может, Джэхён и странный, но добрый. Они прощаются. Дома Ханён коротко говорит интересующимся бабушке с дедушкой, что прошло всё так отлично, что он отправляется спать. Но заснуть Ханён не может ещё долго — до тех пор, пока не гаснет свет в окнах соседнего дома. Наутро к нему приходит Чанмин. Ханён в это время читает, лёжа в своей соломенной шляпе под деревом. Вся его семья, за исключением сидящей на дереве сестры, в доме — смотрит телевизор. Чанмин сообщает ей, что им с Ханёном надо поговорить. Девушка, пожав плечами, спрыгивает с ветки, на которой сидела, и уходит в дом. Чанмин, выждав, пока она уйдёт, поворачивается к Ханёну лицом. Он выглядит взволнованно и почти кричит: — Почему ты не сказал мне, что плохо себя чувствуешь? Почему Джэхён нёс тебя? Ты не мог сказать ему позвать меня? Ханён захлопывает книгу и поднимается. Он злится на Джэхёна — просил ведь не говорить. — Потому что я знал, что ты будешь вести себя вот так, — Ханён хочет поскорее прекратить разговор и надавать Джэхёну по голове за то, что не умеет держать рот на замке. — Ты был с Юджу, и я не хотел отвлекать тебя. Разве это сложно понять? Не всё же тебе обо мне заботиться. Чанмин враз остывает. Он словно пытается что-то сообразить, а потом тихо, неуверенно говорит: — Да, мы давно не виделись, но это ведь не значит, что она для меня сейчас будет важнее тебя. Ханён отмахивается и садится обратно под дерево. Чанмин садится рядом. Он притихший теперь. Ханён на него не смотрит. Он всё ещё зол на Джэхёна. И на себя тоже, за то, что Чанмин расстроен. Что самому так плохо становится от неизбежного, очевидного, что нужно просто принять: Ханён не особенный для Чанмина. И всё. — Дурак, — вдруг говорит Чанмин. У него голос срывается, и он сглатывает. — Как ты можешь думать, что какая-то прогулка для меня важнее твоего здоровья. Ханён выдыхает. Чанмин сидит, опустив голову. У него глаза на мокром месте. Ханёт снова чувствует дикую, неимоверную усталость. — Да, ты прав, — покорно соглашается Ханён. Он надевает на Чанмина свою соломенную шляпу, откидывается на ствол дерева и принимается щуриться, рассматривая облака. День проходит спокойно. Они практически не разговаривают, всё так же сидя под деревом. Обедают, когда их зовут. После Чанмин уходит домой, и возвращается через полчаса — зовёт пойти вместе с остальными кататься на велосипедах. Он снова в порядке: улыбается, энергичный, смотрит с надеждой. Ханёну бы отмазаться, сказать, что дела есть, но он соглашается, потому что с него достаточно расстроенного Чанмина на сегодня. Джэхён ведёт себя, как обычно, но, встречая убийственный взгляд Ханёна, слегка испуганно отходит от него подальше. Они вместе отправляются на встречу с остальными. Дживон, Юджу и Чанхи ждут их возле проката велосипедов. Чанхи выглядит безынициативно, в то время как полная энтузиазма Юджу выбирает велосипед. Она в кроссовках, которые ей сантиметров пять роста прибавляют, а ноги оттого её кажутся ещё длинней. Странно, но каким-то образом её вид заставляет Ханёна снова почувствовать себя коротышкой. Арендовав велосипеды, они отправляются кататься. Изначально во главе едут Чанмин и Ханён, но, постепенно, Ханёна вытесняют во второй ряд, а из второго — в третий. Дживон, Джэхён, Юджу и Чанмин весело о чём-то болтают, Чанхи время от времени ноет о том, что устал и хочет сдать велосипед, чтоб его все по очереди на багажнике катали. Из-за него Юджу вспоминает историю о том, как в средней школе какой-то мальчик поспорил, что сможет провезти на багажнике своих пятерых одноклассников, но в итоге стартанул так, что все пятеро практически сразу же свалились, а она, помогавшая в те времена в мед кабинете после уроков, обрабатывала им всем с важным видом ссадины. — Юджу очень ответственная, — нахваливает её Дживон, и Юджу смеётся смущённо, начинает сильней педали крутить, из-за чего остальные — тоже. Ханён единственный не понимает, что делает на этом празднике жизни. Он едет размеренно, постепенно отдаляясь, но этого не замечает никто — ребята слишком поглощены своими разговорами. И правда: что Ханён здесь забыл? Они ведь учатся вместе, у них компания, истории свои, совместные воспоминания и всё остальное. Он же — просто человек, который знает Чанмина. В какой-то момент на него оглядывается Чанхи. Он смотрит несколько мгновений, а потом говорит что-то едущему рядом Джэхёну, и тот оборачивается тоже, тормозит. Чанхи продолжает ехать за остальными. Ханён, ровняясь с Джэхёном, тоже останавливается. — Тебе всё ещё нехорошо? Ханён ощущает, как возвращается прежнее раздражение. — А что? Снова побежишь рассказывать об этом Чанмину? Джэхён теряется из-за неожиданной агрессии. Он смотрит на отдаляющихся друзей, а потом говорит: — Стой тут, — садится на велосипед и в два счёта догоняет их. Ханён не знает и не видит толком, что именно тот делает, но Джэхён возвращается секунд тридцать спустя. — Седлай коня, — кивая Ханёну на велосипед. Ханён едет за Джэхёном. Тот сдаёт велосипед Ханёна, а потом говорит садиться на свой багажник. — Домой меня повезёшь? — насмешливо спрашивает. Джэхён пожимает плечами. — Не хочешь домой — не поедем домой. — Без разницы. Джэхён принимается медленно катать его по тихим улицам. Кажется, он и сам не знает, едет ли куда-то. Ханён думает о том, как счастливо Чанмин улыбался, когда Юджу что-то ему рассказывала. — Почему ты на меня злишься? — Джэхён спрашивает внезапно. Ханён, сидящий на багажнике спиной к Джэхёну, хмыкает. — Чанмин спросил, как мы добрались. Я сказал, что тебе стало плохо и я донёс тебя до дома. Разве в этом есть что-то ужасное? Джэхён едет довольно быстро — Ханёна сильно обдувает ветром, и он покрепче сжимает металл багажника пальцами, жмурится. — Есть, — коротко говорит он. — Тогда, может, объяснишь мне? Потому что я не люблю врать, и должен знать, почему я сказал ему сейчас, что тебе жарко в джинсах и ты поехал переодеваться. С асфальтированной дороги они съезжают на узкую, протоптанную. Кажется, это дорога к оврагу. Ханён не знает, знает ли об этом Джэхён. — Мы с ним дружим с детства, ты же знаешь об этом? — Да. Джэхён начинает ехать медленней. Тропинка разделяется надвое: одна огибает овраг, другая спускается на самое его дно. Джэхён решает объехать по кругу, потому что на дне какие-то люди. — Мы познакомились ещё до того, как папа Ёнхуна и мама Чанмина поженились. — Да, он говорил. Под колёсами ломаются тонкие ветки, валяющиеся на тропинке. Люди в овраге обращают на них внимание. — Мы часто играли вдвоём, и моя мама говорила ему, что он должен меня защищать, потому что я младше. И что он за меня в ответе. Он всегда слишком серьёзно к этому относился. Джэхён хмыкает и бормочет «да, он такой». Они выезжают на асфальтированную дорогу вновь. — Мне было лет восемь, наверное. Мама Чанмина тогда только вышла за его отчима, и Чанмин его ещё недолюбливал. Мы часто уходили куда-нибудь подальше от дома. И как-то раз наткнулись на стаю собак. Злых. Было страшно, да, и больно тоже, потому что меня покусали, но куда хуже то, как тогда плакал и извинялся перед моими родителями Чанмин за то, что не смог меня защитить. Его и самого потрепали неслабо, но он был так, — воспоминания оживают перед глазами. Ханён замолкает. Он старается дышать ровно. Спустя минуту продолжает: — С тех пор он пообещал, что всегда будет заботиться обо мне. Он всегда был крайне... ласковый и внимательный, когда дело касалось меня, но со временем это стало напоминать гиперопеку. Поэтому я не хотел, чтобы ты говорил ему, — заканчивает Ханён. — Чанмин может раздуть из мухи слона, если у меня голова закружится или я нечаянно язык чаем обожгу. Джэхён некоторое время молчит. Они сворачивают снова и снова. Ханён всё больше убеждается, что Джэхён едет, куда глаза глядят. — Выходит, у него из-за тебя что-то вроде детской травмы, — задумчиво говорит. Ханён неожиданно для себя начинает смеяться. — Чёрт. Да. Кажется, так и есть. Они катаются ещё некоторое время. Потом Джэхён сдаёт велосипед и они пешком идут домой. — Скажу, что мы не смогли их найти. Или что-нибудь такое, — говорит он, уже стоя возле калитки в дом Чанмина. — А телефон у тебя разве не с собой? — Какой телефон? — и Джэхён так мастерски играет непонимание полнейшее, что Ханён невольно хмыкает. Они прощаются. Ханён идёт домой, думая о том, что всё закончилось не так уж и плохо — Джэхён ему даже чем-то нравится. Однако, когда впечатления от проведённого с ним времени теряют свой блеск новизны, на прежнее место возвращается стандартная тяжесть. Ханён понимает, что не хочет и дальше делать больно себе: он не будет себя заставлять гулять с ними. Можно ведь придумать тысячу и одно оправдание, чтобы не делать этого. Так проходит несколько дней. Он видится с Чанмином утром или вечером, и тот либо верит ему, либо закрывает на его ложь глаза, но с собой звать перестаёт. Они, тем не менее, несколько раз прогуливаются и один раз даже на пикник ходят, и проводят на своей полянке возле странного домика несколько часов, рассматривая облака, болтая и подрёмывая. Потом приезжают родители Чанмина. Тот сообщает, когда они в очередной раз на полянке любимой торчат. День ветреный, и деревья клонит из стороны в сторону. Ханёну приходится то и дело свою панамку придерживать, чтоб она не улетела. Чанмин спрашивает: — Придёшь к нам на обед? — Приду. — Спасибо, — он расплывается в улыбке. — Мама много о тебе спрашивала. — Они на выходные? — Как обычно. Чанмин приземляется в траву рядом с Ханёном. Они молчат некоторое время. — После обеда мне нужно будет побыть с ними. Мы редко видимся сейчас из-за моей учёбы, — Чанмин говорит, словно оправдываясь. — Да, конечно. Я найду, чем заняться, — Ханён непринуждённо улыбается. Чанмин сообщает также, что Джэхён временно снова ночевать будет у Дживон, и та такому повороту совершенно не рада. Зато крайне рада её тётка — ей действительно нравится его болтовня. Ханён немного нервничает. Он знает маму Чанмина столько же, сколько и его самого (отчима меньше на пару лет, но это не имеет особого значения), но ещё не видел их после того раза. Он и сам не может сказать, почему именно его это так волнует. Чанмин ведь вряд ли им рассказывал. Ханён дольше положенного стоит у двери под палящим солнцем, прежде чем постучаться. Та открывается почти мгновенно. Чанмин кивает ему, мол, проходи, и пропускает внутрь. В доме прохладно. Мама Чанмина и правда ужасно Ханёну рада. Обнимает и даже за щёки немного тягает, приправляя своими «похорошел, ох, как похорошел, дорогой, посмотри же». Отчим Чанмина треплет его по волосам, как родного. Они садятся обедать в мрачноватой и прохладной гостиной. На дежурные вопросы Ханён выдаёт дежурные ответы, но с энтузиазмом рассказывает о том, как дела у его семьи. Во время расспросов о планах на будущее улыбается и ловко переводит тему. Чанмин постоянно смотрит на него. Это заставляет Ханёна разволноваться до такой степени, что в какой-то момент кусок в горло больше не лезет. Он уходит домой через час, падает на свою кровать, игнорируя вопросы сестры и бабушки о «как прошло» и засыпает несколько минут спустя. Ему снится, как они с Чанмином сидят около автомата с газировкой и молчат. Вечер оказывается на удивление холодным. Небо хмурое. Ханён плетёт браслет из ленточек по туториалу, который скинула ему сестра. Собственная голова кажется ему тяжёлой, и он немного сетует на то, что днём спал. Мама читает, устроившись в плетёном кресле на крыльце. Сестры болтают, сидя на дереве. Дедушка с бабушкой сидят на лавочке в саду и пьют вино. Чанмин появляется рядом неожиданно — Ханён заметно вздрагивает, и Чанмин, смеясь, кладёт руку ему на плечо, извиняется, что напугал. — Что-то случилось? — Ханён спрашивает, откладывая своё занятие в сторону. — Пойдём со мной. — Зачем? — Хочу показать кое-что. Время близится к полуночи, так что на улицах уже пусто. Чанмин идёт обычным шагом сначала. Они молчат оба отчего-то. Ханён не знает, куда Чанмин его ведёт, но и не спрашивает. Вместо того, чтобы привычно повернуть на большую улицу, Чанмин ведёт Ханёна тропинками. Он всё ускоряется постепенно. А потом, взяв Ханёна за руку, переходит на бег. Ханён не понимает, что происходит. Чанмин тащит — очень настойчиво тащит его куда-то, и это смешно. Ханён смеётся. Они бегут долго — Ханён уже даже не может дышать нормально, но постепенно он понимает, куда Чанмин хочет. Обходными путями они добираются до парка в центре небольшого городка, к которому примыкает их дачный посёлок. — Они достроили фонтан, — говорит Чанмин, немного запыхавшись. Ханён тоже дышит тяжело. Они покупают содовую в автомате, а потом идут к фонтану, который в темноте подсвечивается. — Красиво, — уже отдышавшись говорит Ханён. — Хочешь походить по краю? — спрашивает, зная ответ. У фонтана край высокий, Ханён забирается на него, высоко ногу задрав, и без раздумий хватается за пальцы Чанмина, которые тот протягивает. Они начинают ходить по кругу. Ветер обдаёт их брызгами. Ханён смеётся, жмурясь. — Прости, что мои родители так насели на тебя сегодня, — говорит Чанмин. Ханён в ответ коротко мотает головой. — Я же видел, что тебе было некомфортно. Не отрицай. Ханён вздыхает. Губы трогает лёгкая улыбка. Чанмин до невозможности хороший и близкий. Самый дорогой. Ханён смотрит на фонтан. Вода в нём журчит и светится. — Это не их вина. Они начинают очередной круг. — Тогда… В чём дело? Ханёну не хватает смелости посмотреть на Чанмина. Причин много. Вещей, его волнующих, тоже. Но когда разговор о будущем, Ханён всегда думает об одном: — Как ты решил, чего ты хочешь от жизни? Вопрос обо всём и ни о чём одновременно. Чанмин молчит пару секунд. — Ты про универ? — уточняет. Ханён бормочет, что и про универ тоже. Чанмин выдыхает негромкое «хм». — Я не знаю, если честно. Мы ориентировались на мои результаты в школе и возможности. Выбрали что-то, что я счёл более-менее интересным из тех вариантов, которые мне предложили. — И тебе нравится? — Как бы сказать… Что есть, то есть, понимаешь? Я не знаю, что было бы, поступи я куда-то в другое место. И я стараюсь не думать об этом. Ханён хмыкает. Подсветка сменяет цвет. Ханён всё держится за его пальцы. — А если не универ? Как ты решил, чего хочешь? — Чанмин смотрит на него — Ханён боковым зрением видит. В фонтане неустанно журчит вода, и он светится. Это красиво и волшебно почти. Никого, кроме них с Чанмином, здесь нет. По дороге проезжает одинокая машина, вдалеке шумит море. В окнах близстоящих домов практически уже не горит свет. — Я не решил. Просто стараюсь быть хорошим человеком и разбираться с проблемами по мере их поступления. Думаю, иногда нужно просто жить здесь и сейчас и, не зная, каким будет будущее, просто делать всё посильное, чтобы завтрашний день тебя устраивал. Ханён молчит. Они заканчивают ещё один круг. Чанмин вдруг начинает, кажется, нервничать. Он сильнее сжимает пальцы Ханёна. Говорит отрывисто: — Юджу призналась мне. Я всё думал, буду это я или Джэхён. Оказалось, что всё-таки я. Ханён чувствует, как начинает щипать в глазах. Он мелко моргает, приказывая фонтану не расплываться. Вот бы упасть в воду и задохнуться. — И что ты ответил? — спрашивает ровным голосом. — То, что должен был. Нет, ну какой друг думает о том, чтоб упасть в воду и задохнуться, когда происходит что-то замечательное. Чанмин ведь счастлив. Его родители относятся к Ханёну, как к родному, а он тут драму невесть какую разыгрывает. Он усмехается, но внутри болит, как и прежде. — Что такое? — Хочу слезть, — говорит Ханён, поворачиваясь к Чанмину лицом. Чанмин вдруг улыбается, отпускает его руку, расставляет свои в стороны и говорит: — Прыгай. Ханён доверяет Чанмину. Он прыгает, и Чанмин ловит его. А потом, вместо того, чтобы отпустить тут же, прижимает к себе. Обнимает. От Чанмина пахнет шампунем и стиральным порошком, он тёплый и мягкий, потому что живой, потому что рядом, потому что прижимает к себе и по спине гладит, словно успокаивая. Но у Ханёна сердце заходится наоборот. Ну почему он такой? Ханён хочет в ответ обнять. Боится. Чанмин его отпускает. Они возвращаются к лавочке, на которой оставили свою газировку. Садятся на неё, пьют и молчат. У фонтана отключается освещение. Ещё через пару минут выключаются фонари, погружая город в кромешную темноту.

***

В следующий раз они видятся следующим же вечером, и снова у Чанмина. Здесь в этот раз практически все: празднуется то, что Дживон приняли, и она приступает к работе с первого августа, а это значит, что они с Чанхи всё-таки поедут Сеул. Ханён не досчитывается Юджу, но решает не спрашивать — кажется, разбитое сердце Ёнхуна начало постепенно исцеляться, потому что он снова улыбается и даже поддерживает разговор. Они с Чанмином снова сидят на лавочке — точно так же, как в тот первый раз этим летом. Ханён чувствует спиной грудь Чанмина, и тот ужасно весёлый. Ханён ничего не может поделать с тем, что заражается его настроением. Понимая, что для Чанмина это ничего не значит, Ханён решает использовать своё положение по максимуму: он полностью откидывается на него, не заморачиваясь о том, чтобы пытаться удержать вес своего тела самому или опереться на лавку рукой. Чанмин отчего-то хихикает. Дживон рассказывает, сколько всего в Сеуле можно попробовать. Джэхён вдруг принимается спорить с ней о какой-то сети ресторанов, но встревает Сону, называет его дуралеем, обливает пивом и говорит ему идти переодеваться — все начинают смеяться сильно, а Джэхён возмущается и орёт, что Сону сам стирать будет, потому что он не Чанмин и терпеть такое отношение не собирается. Но всё-таки уходит. Ханён же вдруг понимает, то чувствительного места за ушком касается поток холодного воздуха. Он вздрагивает, ощущая, как напрягается собственное тело, а по спине бегут мурашки. Чанмин хмыкает. Ханёну перестаёт быть так же весело, как было до этого. По щекам расползается румянец. Он полуоборачивается на Чанмина, но тот кажется увлечённым разговором, который ведут друзья. Ну, ладно. Может быть показалось. Чтобы всё подготовить и съездить без проблем, Дживон решает уехать в конце недели. Чанхи, естественно, собирается уехать вместе с ней. Джэхён же напрашивается обратно к Чанмину. О Юджу почему-то не говорят. Чанмин соглашается приютить у себя Джэхёна нехотя, потому что на выходные снова родители вернутся. На следующий день Ханён просыпается из-за стука в окошко, но не успевает и сообразить толком, как слышит топот, а потом дверь открывается, и на него сверху падает тело — Ханён, застонав, пытается с себя скинуть. Чанмин смеётся весело. Он за плечи трясёт, щекочет и кричит громко: — Доброе утро! — в самое ухо. Прилив его неясной радости Ханёна заставляет теряться в догадках о том, что же такого хорошего могло случиться. С другой стороны, он ведь теперь в отношениях. Естественно он радостный. — Совет да любовь, — бормочет он в одеяло, которое Чанмин пытается с него стащить. — Пойдём, у нас позавтракаешь, — Чанмин вытаскивает Ханёна из кровати и торопит-торопит-торопит. — Быстрее переодевайся. Он как влетел в комнату, так и вылетает — ураганом. Ханён стоит и сонно смотрит на закрывшуюся за ним дверь. Он медленно переодевается и выходит из комнаты в своей панамке, решив, что с волосами что-то делать необязательно. Сказав матери своё «я пошёл» встречается с Чанмином на выходе и идёт за ним следом к нему домой. Там Джэхён, Ёнхун, Сону и пицца. У Джэхёна в руках коробка с ножками куриными, он и сам одну ест. Когда Ханён заходит, ему протягивает: — Угощайся, я специально нам взял. Ханён берёт её и на краешек стола садится. Сону на столе с ногами, Ёнхун хлопочет над кофе, Джэхён на кухонной тумбе сидит. — Стулья для лохов или что? — спрашивает Чанмин, но и сам на стол забирается. Сону хмыкает и пожимает плечами, отправляя в рот уголок огромного куска пиццы. Всё горячее и свежее. Ёнхун пьёт кофе, оперевшись на раковину, и смотрит на Чанмина пристально, но ничего не говорит. Ханён задаётся вопросом, в каких они сейчас отношениях, и не испортились ли те из-за Юджу. — Мы устраиваем Дживон и Чанхи вечеринку-сюрприз, — говорит Джэхён, словно догадавшись по потерянному выражению лица Ханёна, что тот вообще не понимает, в чём дело. — Юджу это тоже развеселит. Ёнхун громко ставит кружку в раковину и уходит. Сону перестаёт жевать и внимательно следит за тем, как Ёнхун выходит на улицу, хлопнув дверью. Переглядывается с Джэхёном. Все трое смотрят на Чанмина следом, но тот избегает их взглядов. — В общем, — медленно продолжает Джэхён. Прочищает горло. — Нам нужно, чтоб ты их отвлёк, пока мы всё будем готовить. Услышав, чего от него требуют, Ханён слегка морщится. Это похоже на шутку. — Каким же образом? — интересуется он тоном слегка язвительным. — Ты сообразительный, сам разберёшься, — Джэхён усаживается рядом с ним и плечом толкает. — Да ладно тебе, не нервничай так. Я уверен, что у тебя всё получится. Нужно их на часок-другой занять всего, пока мы шарики на улице развесим да лепестки раскидаем. — Это больше похоже на планирование романтического вечера, чем вечеринки-сюрприза, — с сомнением сообщает Ханён, и Сону всплескивает руками. — Видишь? Я же тебе говорил. — Расслабься, — отмахивается от Сону Джэхён. — Это подойдёт тоже. — Не Юджу, — говорит Сону, а потом бросает быстрый взгляд на Чанмина, который теперь себе кофе тоже наливает. — Она ещё не уехала? — равнодушно интересуется Чанмин, стоя спиной к ребятам и глядя в окно на сидящего на своём излюбленном раскладном стуле Ёнхуна. Сону и Джэхён снова переглядываются. Ханён перестаёт что-либо понимать. — Возможно, — неуверенно говорит Сону. — Я не знаю. Я всё время с Ёнхуном. — Я тоже впервые об этом слышу, — отнекивается Джэхён, когда Сону снова на него вопросительно смотрит. — Может быть и уехала. Я не интересовался. Джэхён, встречаясь с Ханёном взглядом, впервые не подмигивает. — Ладно, — соглашается Ханён. — Я пойду их отвлекать. Когда? Так он, может, узнает, в чём дело — здесь ему явно никто ничего рассказывать не собирается. Джэхён сразу же оживляется и радостно его приобнимает. — Сегодня после пяти. Они говорили, что придут вечером, но не сказали, во сколько. Так что будет здорово, если ты отвлечёшь их хотя бы на часок-другой, чтоб мы точно всё успели. После завтрака Сону отправляет Джэхёна покупать воздушные шарики, но тому лень идти по жаре одному, и он начинает уламывать Ханёна пойти с ним. Чанмин какой-то тихий, что совершенно отличается от его утреннего поведения, но Ханён понимает, что не сможет спросить при остальных, так что соглашается составить Джэхёну компанию. На улице дети играют в классики и с ними здороваются, когда Джэхён и Ханён проходят мимо. На одном из заборов спит толстый белый кот. Ветра нет совершенно, и оттого жара стоит такая, что сложно вдохнуть. — Нам нужно быть осторожными, если не хотим случайно на них наткнуться, — говорит Джэхён. — И будет круто, если ты знаешь какие-то другие магазины, в которых можно купить шарики, потому что я — только тот, что возле их дома. Ханён сворачивает на улицу раньше и ведёт Джэхёна к мелкой рощице, через которую они выбираются к какой-то пятиэтажке, откуда, дворами и перебежками от тени к тени, добираются до супермаркета — единственного такого во всём городке. Там, между носками и зубными щётками, они находят то, что искали. Совершив покупки, отправляются в обратный путь. — Думаю, я мог бы пойти с тобой, — говорит вдруг Джэхён, — к Дживон и Чанхи. Тебе ведь с ними неуютно наверное будет без меня. Ханён хмыкает. Джэхён начинает смеяться. — А, знаешь, я ведь тоже уеду, — как бы между прочим оповещает он. — Не сразу после них, но на следующей неделе или вроде того. Ты многое потеряешь, если не дашь мне свой номер. Теперь уже смеётся Ханён. Они останавливаются на минутку в тени дерева, чтобы перевести дух. — Что же, например? — Хм, — Джэхён делает вид, что глубоко задумался, после чего начинает перечислять: — Бесплатную еду, приятную компанию, потрясающие воспоминания. Звучит заманчиво? Ханён немного обескуражен. Джэхён обаятельный — ему стоит это признать. Но какие у него мотивы? Ханён покачивает головой: чтобы узнать это, нужно дать ему свой номер. — Ладно, вернёмся — продиктую. Джэхён достаёт телефон из заднего кармана своих джинсов и показывает его с таким видом, словно только что совершил фокус. — Давай. Они возвращаются, весело болтая, и оба невероятно рады оказаться внутри прохладного дома. Чанмин всё так же сидит на кухне. Видя их, он улыбается, но Ханён понимает, что он всё ещё думает о чём-то другом по отстранённости его взгляда. — Вы долго, — Чанмин смотрит прямо на Джэхёна. — Ханён показывал мне местные достопримечательности, — важно сообщает Джэхён, высыпая на стол упаковки с шариками. Ханён фыркает. Чанмин не улыбается — продолжает следить за Джэхёном взглядом. — Не хочешь пойти отвлекать Дживон и Чанхи вместо Ханёна? Ты такой очаровательный, — Чанмин говорит невинно, но Ханёну кажется, что за этим что-то кроется. Джэхён улыбается широко-широко и щурится. — Я мог бы, — и голос его дрожит от едва контролируемого приступа смеха, — но считаю, что Ханён куда очаровательней меня. Ханён невольно закатывает глаза. — Замолчи, — говорит, а потом слышит, как начинает вибрировать оставленный на тумбочке телефон, но перестаёт практически тут же. — Мой номер, — поясняет Джэхён и подмигивает. Смотрит на Чанмина и кусает сильно губу. — Ладно, пойду к Ёнхуну. Нужно привести его в дом, пока он не зажарился. Хлопает дверь, и Чанмин с Ханёном остаются вдвоём. Чанмин болтает ногами, сидя на столе. — А вы сдружились, — бесцветно говорит он. Ханён подписывает номер Джэхёна. Чанмин за ним наблюдает. — Он тебе нравится? Ханён напрягается. Чанмин смотрит на него простым, ясным взглядом, и звучит так, словно спрашивает без причины. Ханён думает: как бы Чанмин отреагировал, если бы он сказал да? Глупый. Никак. — Он забавный, — Ханён чувствует, как внутри снова становится тяжело. Приподнимается на руках, усаживаясь на кухонную тумбу. — По крайней мере с ним я чувствую себя комфортно. — А со мной? Голос Чанмина тихий, и на Ханёна он даже не смотрит — наблюдает в окно за тем, как Джэхён пытается стащить Ёнхуна за ногу со стульчика, пока тот цепляется за подлокотники, а Сону складывается пополам от смеха рядом. Ханён рассматривает его подозрительно. Кажется, словно он чем-то расстроен. Неужели это связано с Юджу? Может, они поссорились? Но ведь они только начали встречаться — что успело пойти не так? Чанмин вдруг поворачивает к нему голову и смотрит пристально: — Ну? Ханён, решивший было, что Чанмин и забыл уже о своём вопросе, растерянно пожимает плечами. — Ты странные вещи спрашиваешь, — говорит. Чанмин смотрит на него несколько секунд взглядом отсутствующим, а потом выдыхает, и словно расслабляется весь, ерошит свои волосы. Хлопает по месту рядом. Ханён, понимая, что от него требуется, послушно усаживается, и Чанмин голову ему на плечо кладёт. — Всё в порядке? — спрашивает на всякий случай. — Да. Ты прав. Странный вопрос, — Чанмин поднимает голову, но он близко, слишком близко — Ханён, чуть повернув голову, невольно напрягается весь, замирает, слегка отшатывается. Его сердце начинает стучать быстро-быстро, потому что он чувствует дыхание Чанмина на своей щеке, и глядит тот как-то нежно, странно, Ханён, не выдерживая, спрыгивает, открывает окно и орёт, привлекая к себе внимание: — Ёнхун, ты ж сгоришь! Иди хоть солнцезащитным кремом намажься, — пока его лицо собственное пылает, как мак. Ближе к нужному времени Сону говорит, что у него есть потрясающий план, и потому он пойдёт с Ханёном вместе. Ханён почему-то думает, что ему просто надоело надувать воздушные шарики. Либо он хочет позлить Чанхи, которому отчего-то не особо нравится его компания. Тем не менее, он спрашивает: — Почему ты решил пойти? На улице словно ещё жарче, чем было. Ветра всё ещё нет. Ханён думает только о том, как бы поскорее прийти к Дживон, скрыться от палящего солнца. — Джэхёну и Чанмину есть о чём поговорить, — размыто отвечает Сону. — Ну, ты понимаешь. — Да, — говорит Ханён, не имея ни малейшего понятия, о чём речь. Дживон живёт в двухэтажном домике позади ресторана-кафе-бара, мимо которого Ханён постоянно ходит. Они проникают во внутренний двор, где на верёвках бельё сушится и стоит крошечный надувной бассейн, в котором плескается какой-то малыш, пока рядом сидит девочка лет тринадцати и читает комикс. Сону, в лёгкие побольше воздуха набрав, вдруг орёт: — Дживон, открывай! — заставляя Ханёна от неожиданности дёрнуться и с непониманием на него посмотреть. — У них домофон не работает, — поясняет. Та выглядывает из открытого на втором этаже окна, волосы в высокий хвост завязаны: — Чего вам? — У вас моя зажигалка. Дживон морщится непонимающе: — Купи новую? Сону закатывает глаза, и выглядит он крайне раздражённым: — Это подарок. От Ёнхуна. В честь того, что я закончил семестр без пересдач. Она мне нужна. Дживон бормочет что-то себе под нос, а потом: — Ладно, сейчас впущу. На ней огромная заношенная футболка и пушистые тапочки. Она выглядит по-прежнему недовольной и слегка рассеянной, когда они заходят в квартиру. Та оказывается трёхкомнатной, с высокими потолками и очень светлой. Ханён сразу же замечает сквозняк, безукоризненную чистоту и малое количество мебели. Он смотрит на Сону, не уверенный, что занять Дживон и Чанхи поисками зажигалки получится надолго. — Ну? Где? — нетерпеливо спрашивает Дживон. — Ты думаешь, я помню? — Тогда с чего ты взял, что она вообще здесь? — Потому что дома я всё перерыл, — возмущается он, снимая обувь и отправляясь в одну из комнат, из которой сразу доносится: — Только не ты! Сону злобно смеётся в ответ, и Ханён неуверенно смотрит на Дживон, которая со страдальческим видом кивает ему, мол, иди за мной. Они принимаются за поиски. Ханён усиленно делает вид, что знает, что ищет. В комнате, в которой находятся они с Дживон, стоит лёгкий беспорядок. У неё наполовину собран чемодан, другая же часть вещей разбросана по полу и кровати. — Я не думаю, что она может быть тут, — говорит девушка. Ханён вдруг замечает, что у неё подрагивают руки, но он продолжает молча искать. Из другой комнаты доносится много шума, Чанхи постоянно что-то восклицает, Сону отвечает, их перепалка то становится громче, то затихает практически. Ханён переворачивает коробку с какой-то мелочью и начинает рыться в сваленной на пол теперь куче монет, брелоков, мелких дешёвых фигурок из автоматов и прочей никому не нужной ерунды. Дживон садится на кровать и закрывает лицо руками. Ханён не знает, что ему делать. — Мы всё распланировали. Первый день он, второй я. Я не знаю, что спланировал он, а он не знает, что спланировала я. В мой день, вечером, когда стемнеет, мы должны подняться к телебашне, я видела много красивых фото оттуда. Я подумала, что будет здорово предложить ему там встречаться, — Дживон безвольно роняет руки на свои колени. Она выглядит крайне печальной. — Я даже речь подготовила. Что-то вроде «давай придём сюда и следующим летом, и потом, через два года, и через три, и так — всю жизнь, потому что я хочу её всю провести с тобой», — она хмыкает, но болезненное выражение лица никуда не девается. — Но сейчас, — она качает головой медленно, — это неправильно, — словно вынося для самой себя решение. — Юджу так плохо. Я не смогу чувствовать себя счастливой, если мы будем радостные влюблённые, пока она дома ревёт под одеялом. Ханён перестаёт копаться и теперь смотрит на Дживон внимательно. Он серьёзный очень, но всё ещё не врубается. — Где она? — Юджу? — переспрашивает Дживон, погружённая в свои мысли. — Уехала где-то с час назад. Я её проводила, — она молчит с минуту, а потом хлопает себя по щекам. Жмурится, коротко смеётся. — Прости. Мне просто стыдно, что я тогда пошутила о том, что ты плохой друг. А оказалось-то наоборот, — девушка поднимается, и дальнейшее Ханён едва смог расслышать: — Только как я упустила, что он уже с кем-то встречается? Тело Ханёна наливается свинцовой тяжестью: Чанмин отверг Юджу, потому что уже встречается с кем-то, и Дживон теперь думает, что Ханён знает, с кем. Ханён сгребает под крики Чанхи «нет, не трогай» и вопли Сону «отпусти» разбросанную мелочёвку и пытается параллельно сгрести в охапку самого себя; он говорит уверенно: — Думаю, если бы я был на месте Юджу, я бы только порадовался за вас. Ведь какая из неё подруга в противном случае? Дживон смотрит на Ханёна немного удивлённо — кажется, он впервые ей говорит больше пары слов. Она не отвечает ничего, вместо этого продолжая поднимать с пола вещи, складывая их в чемодан и параллельно ища зажигалку. Ханён не справляется со своим дыханием: вдохи продолжительные, выдохи короткие, неравномерность эта всё больше напоминает вздохи, словно его что-то тяжёлое придавило. Ему нужна минутка. Он поднимается и отправляется на поиски ванной комнаты. Та к его счастью оказывается за соседней дверью, и он скрывается в ней, прижимается к двери и невольно горбится, почти сгибается, массируя виски пальцами. Слева от него душ, справа раковина. Перед глазами начинает плыть от нехватки кислорода. В дверь прилетает что-то, глухо ударяется, отдаваясь неприятным ощущением в теле, кричит Чанхи, кричит Сону, на них двоих кричит Дживон, и в другой раз это безобразие и устроенная Сону сценка точно показались бы Ханёну смешными. Он выпрямляется, откидывает голову на дверь, ударяясь затылком, и чувствует, что легче дышать не становится. Чанмин с кем-то встречается. Чанмин отказал Юджу. Он с кем-то встречается, и поэтому отказал Юджу. Ханён думает об этом снова и снова. У него нет шансов. У него их и не было. Он сам виноват. Он знал, что никогда ничего не будет. Чанмин любит его как друга, младшего брата, часть семьи — этого достаточно. Этого должно быть достаточно. То, что произошло по пьяни — его дурацкая прихоть, детская выходка, она ничего не значит. Она ничего для Чанмина не значит. Ханён не знает, сколько проходит времени. Он, открывая глаза, обнаруживает себя сидящим у двери и подтянувшим к груди колени, в них же лбом уткнувшимся — в дверь стучат. — Ты уснул там? Чего филонишь? — возмущается Сону. — От тебя подальше держаться пытается, ирод! Сону ойкает и кричит на Чанхи снова. Ханён поднимается с пола, чувствуя, как сильно затекли ноги. Он замечает над раковиной зеркало, и быстро себя оглядывает: выглядит совершенно нормально. Он выходит из ванной, и попадает, кажется, на поле боя: на полу какая-то вода, разбросаны носки, Чанхи лупит Сону резиновой кухонной лопаткой. Дживон на кухне пьёт пиво, задумчиво глядя в окно. — Его зажигалки тут нет, я уверена, — сообщает она, когда видит в дверях Ханёна. — Пиво будешь? Ханёну хочется — он колеблется, и Дживон протягивает ему свою бутылку. Ханён всё-таки отрицательно мотает головой. Дживон пожимает плечами. Он садится за стол тоже. Дживон рассматривает плывущие по небу облака. — Почему они так себя ведут? — спрашивает Ханён, когда Сону в очередной раз что-то роняет, а потом слышится шлепок. — Они всегда такие. Нет особых причин. Они сидят молча некоторое время. Ханён ещё спрашивает, почему они решили уехать раньше запланированного, а Дживон говорит, что и она, и Чанхи хотят сходить в парикмахерскую и выспаться на своих кроватях перед поездкой. Небо едва заметно меняет цвет. Через какое-то время на кухню приходят и Сону, и Чанхи, и выглядят они оба помято. Чанхи забирает у Дживон бутылку пива и допивает содержимое за несколько глотков. Сону говорит: — Я иду искать её дома, и вы все идёте со мной, — так зло, что Ханён на секунду даже думает, что тот и правда потерял какую-то ценную зажигалку. Дживон встаёт и молча уходит переодеваться. — Я с тобой никуда не пойду, — говорит Чанхи раздражённо. — У меня нет носков благодаря тебе. — Иди в шлёпанцах! Чанхи ворчит, но уходит собираться. Сону, выждав мгновение, шепчет: — Джэхён написал, что они закончили. Всю дорогу Чанхи и Сону препираются. Дживон на ходу заплетает косу. Воздух тёплый, но уже не настолько, как раньше. У самого участка Сону начинает ругаться громче, а, пройдя через калитку, останавливается, чтоб перевязать шнурки своих кроссовок, едва заметно тормозит Ханёна, тем самым пропуская Дживон и Чанхи вперёд, в сторону лужайки — он заявил, что искать они будут там. Ханён смотрит заинтересованно, как Дживон и Чанхи поворачивают за дом, а потом Дживон вскрикивает и начинает смеяться. Помимо развешанных всюду шариков и разбросанных лепестков, тут и там свечи горят, а на траве пледов и подушек куча. Дживон обнимает ребят по очереди, Чанхи тоже выглядит удивлённым приятно и на Сону смотрит без прежнего раздражения. Солнце клонится к закату, свечи горят словно бы чуть ярче, разгоняя едва подступившие сумерки. Чанмин и Ёнхун выносят свежую пиццу и холодное пиво, включается негромко музыка. — Когда ты позвонила с утра и сказала, что вы решили завтра уехать, я понял, что нам нужно для вас что-то здоровское устроить, — говорит Чанмин, пока обнимает Дживон и гладит её по спине, потому что она чуть не плачет. — Это так красиво, — она отходит, смотрит на Ханёна, Чанхи обнимает её за плечи, — спасибо вам. Они сидят до полуночи на разложенных пледах, и атмосфера впервые настолько дружеская. Ханён слушает их истории, наблюдает, как они напиваются, и смеётся, когда Ёнхун начинает подпевать какой-то незнакомой песне заунывным голосом. Сидящий рядом Чанмин обнимает его за талию. Лёгкая приятная тяжесть на плече Ханёна и щекочущие щёку волосы отдаются в груди слабой тоской. На следующий день Чанмин приходит за ним и зовёт на пляж. — Дживон и Чанхи уже уехали? — Да, в десять. Песок горячий. Кричат чайки. Чанмин заботливо размазывает крем по его рукам, а потом тыкает измазанным в солнцезащитном креме пальцем его нос, и Ханён, выдавливая крем на ладонь, размазывает по ладошкам немного, прежде чем хлопнуть Чанмина по обеим щекам. Они смеются и измазываются. Строят замок из песка. Сначала как выйдет, а потом одолжив у играющихся неподалёку детей ведёрко. Они плещутся в солёной воде, валяются и обсыхают под палящим солнцем, снова плещутся в воде и достраивают свой замок. Ханён, боясь обгореть, на первый слой солнцезащитного крема наносит второй, и Чанмин ерошит его волосы. В какой-то момент он убегает, и возвращается уже с бутербродами из передвижного магазинчика неподалёку. Они едят, как изголодавшиеся, и смеются, когда друг на друга смотрят: у обоих набитые щеки и оба сильно сопят. Волны становятся всё выше, сбивают с ног; море синее-синее, вода заливает рот. Ханён отплёвывается и хохочет. Они возвращают ведёрко уходящим детям, водружают ракушку на верхушку своего замка. Солнце уже у горизонта. Они мокрые и солёные, волны подбираются к ним всё ближе. Море шумит. Волны пенятся у кончиков пальцев. — Пойдём? — Чанмин натягивает поверх мокрой футболки, в которой плескался всё это время, сухую рубашку, и протягивает своё полотенце Ханёну, чтоб накинул поверх своей. — Мы тут уже не высохнем. Ханён поднимается и потягивается, окидывая море взглядом. — Вернёмся завтра. — Окей. Чанмин идёт чуть впереди. Песок холодный. — Зайдём в магазин, ладно? Ёнхун просил купить им с Сону пива. Знаешь, меня немного напрягает, что они алкашничают, — Чанмин смеётся. — Ёнхун не пил весь учебный год, а теперь ушёл в отрыв какой-то. Ханён усмехается тоже. Уже выходя с пляжа, он оборачивается в последний раз, только чтобы увидеть, как прилив разрушает построенный ими замок. Чанмин больше не зовёт гулять с компанией, и Ханён резонно делает вывод, что Сону, Ёнхун и Джэхён прекрасно без них справляются. Так что они снова бродят по улицам и пьют содовую из автоматов. Ханён чувствует себя спокойней всего, когда они шатаются так. Можно подолгу стоять у бордюрчика и смотреть на многоножку, пытающуюся заползти в траву, и разговаривать об огромном пауке, которого в лесу видели, и обсуждать, какие кроссовки удобней, а когда становится невыносимо — прятаться за автоматом с шипящей газировкой, плечом к плечу, бедром к бедру, и смеяться с забавных детей или играющих кошек. Вечером они обычно приходят на задний двор к Чанмину, где сидят Джэхён, Сону и Ёнхун, и Чанмин снова и снова прижимает его спину к своей груди, сидя на лавке, и пока он с Сону о чём-нибудь разговаривает, а Джэхён встревает со своими комментариями, Ханён чувствует выводящие замысловатые узоры пальцы на ткани своей футболки. Иногда Чанмин заставляет его, сидя так, откинуть голову на своё плечо, и это неудобно совсем, но он смотрит сверху вниз и так довольно улыбается, что у Ханёна не хватает решимости изменить позу. Чанмин чаще руку на его бедро кладёт, когда сидят рядом, и уже точно нарочно дует в ушко — Ханён слегка краснеет, Чанмин смеётся. Никто из ребят на это никак не реагирует. В конце недели Чанмин приглашает Ханёна потанцевать. Он стоит в этой глупой позе, чуть припав на одну ногу, склонив голову и протянув Ханёну руку, вторую держа за спиной, сказав предварительно «не соблаговолите ли вы сопроводить меня на танцы?». Мама смеётся. Сёстры тоже. Да и бабушка с дедушкой. — Ну, соглашайся! — нетерпеливо торопит его мать. Ханён неуверенно берёт Чанмина за протянутую руку. Тот выпрямляется и, сияя, сильнее сжимает его пальцы. — А нам с вами можно, молодёжь? — спрашивает бабушка. — Всем можно, — говорит Чанмин. — Мои родители тоже идут. В городе ярмарка. Ханён должен был догадаться. Он хочет отпустить руку Чанмина, но тот всё ещё крепко держит его. Ханён сдаётся. Им дорога на рыночную площадь — там, в баре, каждый год празднуют день города. Они встречают множество семей. Улицы оживлённей обычного для столь позднего часа — когда они выдвигаются, время переваливает за девять. На рыночной площади всё праздничное и яркое, светит куча бумажных фонариков, играет музыка, люди весёлые и подвыпившие. Внутри бара немного душно. Отчим Чанмина вместе с бабушкой и дедушкой Ханёна идут к барной стойке, их мамы и сёстры Ханёна садятся за столик к соседям по улице, которые зовут их к себе, едва завидев. — Как тебе? — спрашивает Чанмин. Смотрит на Ханёна, ждёт его реакции. Ханён кивает одобрительно. Они стоят практически в дверях. Снаружи бара тоже есть столики — за одним из них Ханён видит знакомую компанию, но ему разве что Джэхён машет, после чего отворачивается. Ёнхун и Сону тоже его замечают, но никак виду не подают. Внезапно сменяется музыка. — О! — Чанмин хватает Ханёна за руку и тащит внутрь, в толпу танцующих пар. Танец простой, состоит по большей части из каких-то хлопков и притоптываний, потом покрутиться, под ручку взять, и снова похлопать и потопать, но Ханёну это всё не сразу даётся — Чанмину весело. Он смеётся. Ханён видит, что его сёстры тоже. Ханён начинает радоваться вслед за ними. Это похоже на какое-то безумие, но в хорошем смысле. Ужасно жарко, душно, за первым танцем следует второй и третий, и Чанмин откуда-то знает их, учит Ханёна, хватает за руки, а потом кружит, подняв за талию, и у Ханёна даже щёки от смеха побаливать начинают — просит Чанмина отпустить. Потом они выходят, Чанмин за руку ведёт, и они в знакомый закуток, к автомату, за содовой. Они могли купить её в баре, но это не то совсем. Они садятся рядом с автоматом и с наслаждением пьют, немного уставшие. Чанмин откидывает голову, смотрит в небо. — Сегодня звёздное, — констатирует. — Можем потом у меня посидеть, если хочешь. Родители спят крепко, а эти, — Чанмин кивает, словно указывая в сторону где-то там пьющих пиво Джэхёна, Сону и Ёнхуна, — точно только под утро вернутся. Их бёдра снова соприкасаются, и Чанмин ему в глаза заглядывает. Он выглядит так, словно ждёт чего-то или что-то спрашивает. Ханён едва заметно тянется вперёд. Так близко. Дыхание Чанмина на его лице. Ханёну стоит двинуться вперёд ещё чуть-чуть, и он его поцелует. У Чанмина небось губы такие же мягкие, как и тогда были, только в этот раз привкус будет сладкий, а не пивной. В закуток вваливается смеющаяся пьяная парочка, выдёргивающая Ханёна из пелены собственных мыслей — он вздрагивает, отшатывается и смотрит на них — незнакомые парень и девушка, обнимаясь, пытаются попасть монетками в автомат. Он целует её в щёку, снова и снова, а она смеётся и пьяно просит перестать ей мешать. Ханён ощущает подходящую к горлу тошноту. Он чуть не сделал это снова. Но теперь ему не скинуть на то, что пьяный. Ханён подрывается с места, нервный, паникующий, что же он делает? Чанмин поднимается следом, он спрашивает что-то, но у Ханёна кровь стучит в висках и перед глазами плывёт от подступающих слёз. Он говорит нарочито весело: — Давай ещё потанцуем! — не оборачиваясь и спеша выскочить из тупиковой тёмной улицы обратно, на шумную и широкую. Он успевает взять себя в руки за два шага, и, когда стоит под светом, вырывающимся на улицу из окон бара, Чанмин не видит на его лице ничего, кроме радостного предвкушения очередного танца. Все разбредаются после двух уже, Чанмин и Ханён идут позади своих семей, которые оживлённо болтают о чём-то. Ханён приятно уставший — они с Чанмином танцевали до тех пор, пока не начали падать с ног. У Ханёна немного болят мышцы живота — смеялся много. Ханён вдруг чувствует, как Чанмин перехватывает один палец его, второй, третий, переплетает, и в этом почему-то так много всего, что у Ханёна сжимается горло. Поддержка Чанмина режет по живому — он же не думает о том же, о чём думает Ханён. Видит в нём младшего брата, хорошего друга, милого паренька из соседнего дома, который, смущаясь, стоял у калитки и спрашивал, выйдет ли Чанмин поиграть и завтра. Ханён сжимает руку Чанмина в ответ, но на него не смотрит, хоть ему и кажется, что Чанмин улыбается. Он и правда просто хочет быть рядом. Он думает, что понимает — ох, как же он ошибается. Ханён снова чувствует, как подступают слёзы. Они доходят до дома Чанмина. Прощаются их семьи. Ханён слышит, как мать Чанмина спрашивает у его отца, вернулись ли ребята. Ханён и Чанмин останавливаются друг напротив друга. Чанмин ему улыбается. — Ну, до завтра, — говорит он, отпуская руку Ханёна. — Ага, — Ханён стоит ещё несколько секунд, глядя на закрывшуюся за Чанмином дверь, прежде чем его окликает сестра и он спешит домой. Уже лёжа в постели, Ханён думает о том, что не может и дальше так. Ему нужно признаться Чанмину. Ему нужно всё объяснить.

***

Ханён, так и не сомкнувший глаз до самого утра, просыпается в одиннадцатом часу. Он всё равно чувствует себя каким-то вялым и уставшим немного. Не успевает и позавтракать толком — сестра требует, чтоб за клубникой сходил на рынок. — А почему сама не можешь? — Та, ярко-розовая, выразительно на него смотрит. — Надо было крем солнцезащитный использовать, — ворчит Ханён, но всё же принимается собираться. — Я сделаю и тебе коктейль, если купишь достаточно. Ханёну не хочется. Он надевает футболку, шорты и шлёпанцы. Солнце светит ярко. Ослепляюще даже. Мир вокруг буйно-зелёный, вкусно пахнущий свежестью и цветами, а ещё выпечкой — кажется, кто-то что-то печёт. Порыв ветра шелестит листьями на деревьях. К этому звуку примешивается нескончаемый стрёкот цикад и пение какой-то птицы где-то вдалеке. Ханён, свернув со своей улицы влево, оказывается на соседней, идущей параллельно. Далее, свернув направо, он проходит мимо проката велосипедов, где работник дремлет внутри, пока нет посетителей. Ханён смотрит на стоящий около входа в прокат автомат с газировкой и губы трогает лёгкая, едва заметная улыбка. Может, он подойдёт и возьмёт себе что-нибудь на обратном пути. Сзади шаги слышны. Они большие и шлёпающие, словно кто-то бежит следом. У Ханёна предчувствие. Его догоняют. И он не удивлён почти, но сердце как будто бы падает. Он уже растерял запал, он не хочет говорить об этом сейчас. Может, ему и не стоит. Может, ну его, и пусть будет дальше так, как есть. — Привет. Куда идёшь? — говорит Чанмин, с ним поравнявшись. Улыбается. Ханён чувствует, как его злит собственная слабость. Он решил. Он должен. — За клубникой, но давай пройдёмся немного? — Как скажешь, — покорно соглашается Чанмин. Он в хорошем настроении. Ханён не знает, куда идёт — он думает о том, как обо всём расскажет. Пытается подобрать подходящие слова, пока одну улицу сменяет другая. Они знакомы уже много лет. Они играли вместе в классики и вместе взрослели, вместе учились кататься на велосипедах, ловили рыбу, впервые ночевали в палатке и гуляли ночь напролёт; вместе пробовали пиво, купленное им Ёнхуном, который тогда только закатил глаза и сказал, чтоб его не беспокоили и не совершали никаких пьяных выходок. Но без пьяных выходок тогда не обошлось. Что Ханёном двигало? Кажется, он боялся, что Чанмин, поступив в университет, изменится, и это отчаяние, пропитавшее всё лето, в его пьяном мозгу вылилось в импульсивное действие, списанное впоследствии на алкоголь. Ханён врал себе долго, но бессмысленно. Глубоко внутри он всегда знал, что именно чувствует. Ханён тормозит. Под ногами — горячий песок. Над ним — яркое-яркое, ослепительно синее небо. Море шумит, волны выбрасывают всё новые и новые ракушки на берег. Кричат чайки. Дети строят замки из песка. — Чанмин, мне нужно тебе кое-что сказать, — говорит он. Чанмин стоит немного позади. Ханён поворачивается к нему решительно, но в глаза не смотрит. Все его жесты, все его прикосновения, что дают Ханёну надежду ложную — он больше не хочет этого. Пускай будет тяжело и больно, но он обязан всё рассказать. — С тобой очень весело, — выдаёт Ханён. Это удивляет его самого. Он растерянно смотрит на Чанмина, а потом хмыкает. Чанмин смотрит с улыбкой в ответ. Ханён внимателен — он хочет запомнить Чанмина улыбающимся ему вот так вот, с нежностью и теплом, навсегда. — Ты всегда знаешь, что сказать и как поддержать, — Ханён не выдерживает, принимается бродить взглядом по всему вокруг, пока не сосредотачивается на одной точке — небольшом корабле вдалеке, медленно плывущем куда-то. Возможно, там, в море, тётя Дживон, которую ему так и не довелось встретить. — Когда мы сидим с тобой возле автомата с газировкой и болтаем, я чувствую себя так, словно всё будет хорошо. Как будто бы мне больше незачем волноваться, ведь ты рядом, и автомат рядом, и мы сидим, а газировка холодная и такая вкусная от этого, знаешь, — Ханён усмехается. Он чувствует, как по щеке вдруг горячее катится, но не думает об этом. На Чанмина не смотрит. Он сглатывает, немного успокаиваясь. — Я не могу так. Когда я смотрю на тебя, я снова и снова думаю о том, что сделал тогда, когда мы выпили, и я всё чаще чувствую, что у меня нет сил играть с тобой в дружбу, когда то, что я чувствую, далеко не желание дружить. Пожалуйста… Пойми меня. Я счастлив, что ты в отношениях, и я всегда желал для тебя всего самого лучшего, но сейчас мне нужно побыть одному. Я разберусь со всем. Я вернусь прежним. Всё будет как раньше. Снова будем сидеть и болтать у автомата. И газировка будет, — Ханён не может договорить «такой же вкусной» — голос его подводит. Он опускает голову и всхлипывает. Он хочет извиниться. Сказать, что ему стыдно, но он чувствует, как дрожат губы. Он боится собственных слёз — неужели настолько сильно? Мимо пробегает визжащий ребёнок. За ним бежит, кажется, старший брат, крича «догоню-догоню». Волны не достают до стоящих на берегу замков. Море спокойное. Штиль. Ветер приносит морскую соль, и Ханён шмыгнув носом, её вдыхает. — Я… не знал, что мы общаемся по-дружески, — тихо-тихо. Ханён на секунду зависает. Медленно поднимает голову и смотрит на Чанмина в упор: он что, издевается? Но нет же, стоит и правда растерянный, покрасневший. — Я-я, — Чанмин издаёт какой-то нервный смешок, краснеет всё сильнее, не знает кажется, куда руки деть, — я думал, что мы встречаемся. Ты ведь, ну, поцеловал меня тогда. И я решил, что мы вместе. Об этом и Джэхён знает, и Ёнхун, и Сону, — видя, что Ханён на него тупо смотрит, а слёзы у него всё ещё текут, Чанмин чувствует себя совершенно глупо. — Боже, теперь ясно, почему ты моих намёков не понимал, — Чанмин прячет лицо в ладонях и приседает на корточки. — Прости. Я дурак, — глухо, из-за ладоней. Всё вдруг становится совершенно, абсолютно понятно, хоть и кажется невероятным. Ханён падает в песок рядом с Чанмином и спрашивает быстро-быстро, огромными глазами на него глядя: — Можно тебя сейчас поцеловать? Он всё ещё в слезах весь и выглядит слегка ошалело. Чанмин берёт его лицо в свои ладони и большими пальцами щёки вытирает. — Я вечером выгоню этих снова, и мы будем целоваться хоть до утра, — серьёзно говорит он. Ханён начинает смеяться. Горячий песок под коленями становится каким-то приятным, а Чанмин обнимает его, и Ханён утыкается лбом в его изгиб шеи, вдыхая самый любимый на свете запах. Чанмин бормочет ему без конца куда-то в плечо, что и маме своей уже сказать успел, и отчиму, и уверен был, что Ханён своей семье тоже рассказал всё, и так до тех пор, пока Ханён не успокаивается. После, немного от себя отстраняя, в лицо заглядывает, словно чтоб проверить, что тот не плачет больше. А видя, что не плачет, улыбается. И Ханён улыбается в ответ. — Ну так что? Сколько тебе там клубники нужно? Ханён чувствует себя как-то странно, невероятно, обалдело от счастья почти. Он вдруг думает, что будущее не должно его так пугать — наверное, нужно и правда жить здесь и сейчас и, не зная, что будет дальше, просто делать всё посильное, чтобы завтрашний день был хорош. Они поднимаются. Ханён берёт Чанмина за руку. Он немного щурится, прикидывая: по коктейлю сёстрам, да и маме, и дедушке с бабушкой. А им с Чанмином — один на двоих. С двумя трубочками. Ханён говорит: — Пакета два.