"Дорогой Геральт..."

«Дорогой Геральт, Я знаю, что это письмо вряд ли дойдет до тебя, но если каким-то чудом оно окажется у тебя на виду (о великие силы), надеюсь, ты не выбросишь его в первую попавшуюся канаву. Хочу сообщить несколько новостей: баронесса фон-Бабет не беременна (те слухи от её служанок были пустой молвой, которая хорошенько напугала меня, сам знаешь до каких приступов), а её муж пока ещё не заподозрил никакой случайной связи между его «любимейшей» супругой и мною, многоуважаемым и многословным бардом, но я боюсь, что эта огромная тайна может дойти до растопыренных ушей барона (эх, этот маленький город, по правде говоря, остался в моем сердце на веки, он вдохновлял лучше любой благородной проститутки, а его милых свинюшек я запомню хорошенько, поэтому как-то совсем не хочется покидать его до смерти «господина Пятачка»). То была хорошая новость, перейдем же к не очень приятным вестям. Говорят, что на днях умерла госпожа Сьорд, благородная была женщина, отважной и гордой натуры. Я знал её достаточно давно (и у нас была не такая интимная связь, о которой ты мог подумать, а самая настоящая, духовная), поэтому неимоверно сильно скорблю по этой утрате. Кто бы мог подумать, что женщину таких лет (если я не ошибаюсь, ей стукнул пятый десяток) мог погубить обычный чай. Чай, Геральт! Если бы не злосчастный цветок, точнее, не пыльца амброзии, она могла бы вновь подарить мне свою лучезарную и обаятельную улыбку, кхм, ну и пару новеньких золотых монет… Но не из-за этого я пишу тебе, дорогой друг. Все это было поводом отправиться мне на родину Элианоры Сьорд – Назаир. Там пройдет торжественной погребение старшей леди, на которое я был приглашен не только как близкий друг Эл, но и как высокоуважаемый и невообразимо талантливейший бард всех Северных королевств (даже до Нильфгардских провинций дошли легенды о моем волшебном голосе и таланте слагать чудесные речи, прямо удивительно!). Как ты мог догадаться, я двинулся в долгий путь через королевство Содден, откуда пересек по западной границе Цинтру и оказался в горном ущелье хребта Амелл. Здесь мы с моими товарищами из торговой гильдии Темерии смогли устроить небольшой привал, где все мы истратили последние полотна дешевой ткани, остатки сосновых бревен, и полностью всю бумагу на поддержание небольшого костра, у которого уже умер один торговец… Ты мог задаться вопросом: откуда же у меня остался несчастные кусочек почерневшей бумаги? Так я тебе отвечу, для этого самого письма, Белый Волк. Как бы я не хотел поскорее выбраться из бесконечных лабиринтов горных коридоров, это не даст сделать проклятый ледяной холод и скудные запасы провизии или топор одного из гномов. Так что, этот лист бумаги остается единственным утешением перед неизвестностью. Может быть, это мои последние слова, мое последнее творение, которое даже не увидит этот мир (да, Геральт, не показывай это письмо ни одной живой душе, даже Йен, это был намек на её характер и сущность, если не понял). Поэтому я вложу в эти строки как можно больше чувств и эмоций, словно это мое истинное и самое великое творение в жизни. Ведьмак… какое короткое и скудное слово, совсем некрасивое и неподходящее ни к одному изысканному роману (это было не в оскорбление, хотя тебе далеко все равно до этого), оно не для тебя, Мясник. Все эти прозвища не должны были затронуть твое чистое имя, как и когти виверны или как… мои… мои чувства, Геральт. То, что случилось между нами, не должно было случиться, не должно было оставить след на моем сердце. Но это случилось, тогда, в тот вечер в небольшой таверне на краю неизвестной деревушки маленькой лесной провинции. Но те моменты остались у меня в памяти, как наша с тобой первая встреча, как первая летняя гроза, как яркое отражение радуги в прозрачном озере, как нежный ветерок в бескрайнем поле, как щекотание пяток зеленой травой на берегу речки, как свежий пирог тетушки Грэт, пирог с клубничной начинкой… Может, мне не стоит продолжать этот бессмысленные монолог? Ведь, действительно, пройдут недели, может быть, целые года, когда однажды одним жарким и солнечным вечером, сидя на берегу Яруги, к тебе не прибежит босой и грязный оборванец-гонец с помятым свитком из почерневшей от времени бумаги. Тогда уже будут не так важны эти строки, их смысл уйдет в тот мир вместе с моим последним вдохом, моим последним ударом любящего сердца. Бумага, пропитанная моими настоящими чувствами, сгорит в твоих пылающих руках ненависти ко мне, к этому самому письму и тайне моего исчезновения, которая будет раскрыта с первых строк любовного послания. Но, если мое дыхание не остановилось, и глаза не утратили способность видеть, я готов раскрыть все карты только ради того, чтобы ты смог прочитать эти строки при моей, на самом деле, скудной жизни. Признаюсь честно, мне никогда не приходилось писать любовные письма через судороги и ком в горле (не берем во внимание тот случай на Скеллиге, тогда к моему горлу был подставлен довольно острый нож), но поделюсь секретом, это не так уж и приятно. Выражать свои чувства для меня никогда не было проблемой, но почему-то именно сейчас это дается мне с большим трудом. То ли холод отнимает у меня мои дорогие пальцы, то ли чувства настолько сильны, что невозможно удержать гусиное перо в одном положении. Или это всего лишь сильный ветер мешает мне признаться тебе… да и себе… но в основном тебе, Геральт, в одной большой тайне моего существования:

Я люблю тебя… Да, это правда, Мясник из Блавикена, грозный ведьмак и убийца чудовищ, я влюблен в тебя с самого первого твоего: Лютик, бл*ть – с твоего унылого разговора о смысле жизни, с того похода в баню, с того корыта и той кровати… «Простынь алая под нами, Под покровом темных мест, Была смята жаркими телами, И благословеньем призрачных божеств…» Как странно, обычно именно любовь заставляла придумывать рифмы, а сейчас под моими пальцами лишь набор из размазанных букв, не больше. Ах, Геральт, как бы я хотел оказаться рядом с тобою на балконе какого-нибудь огромного дворца, оказаться вновь в твоих жарких объятиях, почувствовать вкус твоих губ, которые совсем недавно прикасались к горлышку бутылки горького вина… «Вкус красного вина на губах твоих И прикосновение к нежной шее Как нежный шепот мест родных Как твои движения грубее…» И действительно, твои движения в ту ночь были грубы и резки, ты не был аккуратен и нежен. Ты ведь всегда так занимаешься любовью? Лучше скажи «да», чтобы мое сердце наконец обрело покой. А, если скажешь «нет», то… Геральт!.. О чертов Гаральт! Тебе никогда не понять моих страданий, моих мук, моих терзаний! Моего душевного смятения… этой бури! Ах, Белый Волк, я бы все отдал на свете, чтобы одним прелестным утром ты взял заказ на похищение моего разбитого сердца, моей любящей души. Если на небесах и начертано нам увидеться вновь, мы вскоре встретимся (увы, эта бумага имеет конец, как и все на этот свете), а пока… Прости… и прощай. Твой покорный слуга, Лютик 18.02. 1295». Его пепельные волосы развевал теплые летний ветерок, шум Яруги помогал успокоиться, а вечерние лучи согревали от прохлады влажной одежды. - Сир, - хриплый голос гонца вывел его из транса. Опомнившись, тот молча достал из-под куртки мешочек с монетам и кинул тот под ноги мальчугану. Через минуту ведьмак остался совсем один, один со своими мыслями и с тревожным сердцем. - Лютик… - пепельноволосый резко встал. На его лице описывалась настоящая ярость. Белые брови сошлись на переносице, а скулы напряглись. Быстро скомкав кусок бумаги, он замахнулся и кинул тот в голубую гладь реки. Желтый пергамент не утонул, он смог всплыть на поверхность и поддаться стремительному течению реки. Мужчина снова сел на землю, провожая взглядом уходящий в даль последний кусочек того прошлого, которого больше не вернуть назад. - Чертов Лютик… Слова ведьмака услышала Яруга, и только она знала тайну этой несчастной любви… 11.08.1305