Роковая привязанность

Ангар был наполнен дымом и эхом сирен. Металл под ногами дрожал — где-то выше взрывались генераторы, системы безопасности сходили с ума, но здесь, внизу, время будто застыло. Джессика стояла на коленях, прижимая ладони к груди Дональда Пирса. Кровь была везде. На его форме. На её руках. На полу между ними. — Смотри на меня, — прошептала она, почти приказывая. — Не смей закрывать глаза. Ты слышишь меня? Он дышал тяжело, с хрипом, словно каждый вдох рвал его изнутри. Грудь поднималась неравномерно, и Джессика знала — рана смертельная. Даже если бы здесь были врачи. Даже если бы время вдруг стало на их сторону. — Ты должна… уходить… — выдавил он. — Нет, — резко ответила она. — Я никуда не уйду. Он попытался улыбнуться. Получилось плохо. — Ты всегда… была упрямой… — А ты всегда пытался всё контролировать, — сказала она, срываясь. — Даже сейчас. Он закашлялся. Кровь выступила на губах. Джессика вытерла её дрожащей рукой, не замечая слёз. Вокруг них стояли солдаты. Они не стреляли. Не подходили ближе. Они просто ждали, как ждут окончания уже решённого боя. Дональд видел их. — Они не дадут мне… уйти… — сказал он тихо. — И не простят тебе… если ты останешься… — Пусть попробуют, — прошептала она. — Я больше не боюсь. Он посмотрел на неё — долго, внимательно, словно хотел запомнить каждую черту её лица. — А я боюсь, — сказал он честно. — Не смерти. Она наклонилась ближе. — Тогда чего? — Что ты… останешься здесь… со мной… Она сжала его руку. — Я здесь, — сказала она. — Но я буду жить. Ты же этого хотел? Он медленно кивнул. — Всю жизнь… — начал он, — я думал, что ненависть делает меня сильным… Его голос слабел, но он продолжал — будто боялся не успеть. — Я шёл по головам… ломал людей… убеждал себя, что это справедливо… что это необходимо… Он тяжело вдохнул. — А потом появилась ты… и я понял… что просто прятался… от боли… Солдаты начали переговариваться. Один сделал шаг вперёд. Дональд заметил это и вдруг напрягся. — Джессика… — сказал он резко, насколько мог. — Слушай меня. Сейчас. Она подняла на него взгляд. — Если они подойдут… — он замолчал, собирая силы, — ты уйдёшь. Сразу. — Я не... — Это приказ, — сказал он. Она всхлипнула. — Ты больше не мой командир. Он слабо улыбнулся. — Тогда… это просьба. Он поднял живую руку — с трудом, дрожащую — и коснулся её щеки. Его ладонь была тёплой. Настоящей. — Ты сделала… невозможное… — прошептал он. — Ты сделала меня человеком… Её губы дрожали. — Дональд… Он смотрел на неё так, будто весь мир сузился до этого момента. — Я никогда… — голос сорвался, — никогда не умел любить… Он сделал последний, тяжёлый вдох. И сказал — тихо, но ясно: — Я люблю тебя. Её дыхание оборвалось. — Я тоже тебя люблю, — прошептала она, прижимаясь лбом к его лбу. — Я здесь. Слышишь? Я здесь… Его пальцы дрогнули. И опустились. Глаза остались открытыми, но взгляд был уже пустым — устремлённым сквозь неё, куда-то дальше, за пределы боли и ненависти. — Дональд?.. — прошептала она. Ответа не было. Мир рухнул не сразу. Сначала пришла тишина. Потом — крик. Её вывели силой. Она не сопротивлялась. Не плакала. Просто шла — шатаясь, с прямой спиной, оставляя за собой кровавые следы. Снаружи уже светало. Небо над базой было бледным, почти белым. Холодным — но не от её сил. Когда её отпустили, Джессика остановилась. Она обернулась в последний раз — туда, где всё закончилось. Холода больше не было. Но пустота внутри была глубже любого льда. И всё же она жила. Потому что он отдал за это всё, что у него было.