Часть 1
18 апреля 2020 г., 18:39
О, ветер вальяжный, ты вестник разлуки, за что ты несешь влюбленным те муки…?
Белая, как платье покойницы, луна освещала город — свысока смотрела на своих непоседливых детей несколько минут и скрывалась за облаками, пока, наконец совершенно не исчезла, оставляя своих детищ во власти тьмы. Город давно уже заснул беспокойным, нездоровым сном, как у больного, метающегося по постели в горячке. Лишь редкие звуки: голоса спорящих между собой насчет обеда стражников, стук колес, плач бедного малютки, который вновь проснулся от холода и трупного запаха в бедных районах Вызимы, — нарушали тишину, и вновь замолкли вдали далекими отголосками той бурной жизни, что царствовала днем. Ночная тьма плотно заволокла все непроглядной пеленой, которая будто бы становилась ощущаемой. Она плотным покрывалом оседала на плечи, засасывая в себя все живое. Наверное, поэтому шумные и вечно людные, как на каком-то празднике, улицы Вызимы сейчас сиротливо пустовали. Без вечных качающихся и нагруженных дополна повозок, проворно сновавших туда-сюда людей, без зазывающих отведать всяких яств криков с рынка, улицы казались меньше, будто весь этот нескончаемый поток жизни раздвигал стены домов. Но ночью все прятались по домам, закрывали ставни, запирали двери на все засовы, и затаивались у себя — богатые в своих роскошных особняках, окруженных слугами и высокими заборами, бедняки — как могли — в подворотнях да ночлежках, где проводили холодные и голодные ночи. Лишь некоторые не боялись нарушить молчание ночи — по опустевшей улице шагали двое — один с кошачьими янтарными глазами, а второй… Второму следовало уделить особое внимание. В домотканой холщовой рубашке, растрепанный, взъерошенный и ощетинившийся, как большой кот, выглядел он странно. От него за версту несло алкоголем, словно он только что осушил несколько бочек в ближайшем трактире, однако взгляд его синих глаз был ясен и не подернут пеленой безумия и наслаждения, как у всех подвыпивших людей. Наоборот, походка его была ровной — он лишь немного подпрыгивал, точно сгорая от нетерпения. Шли молча, лишь изредка перекидываясь короткими взглядами и кивками, отрывочными фразами, брошенными, скорее, вынужденно — каждый думал о своем, далеком от широкой грязной улицы, покосившихся домишек с робким и дрожащим огнем в окнах. Наконец, один из путников остановился, поворачиваясь к другому. — Думаю, это подходящее место. Готовься.***
Тучи застлали небо серым нескончаемым ковром — было пасмурно и сыро. Плотва лениво пожевывала сено, размеренно гарцуя — скакать галопом она как назло не хотела. А потому оставалось медленно-медленно тащиться по дороге, надеясь, что до заката они успеют добраться до пункта назначения. Путь их лежал в Вызиму. Охваченная пламенем войны, она утопала в крови; в городе воедино смешались похоть и смерть, стенания простого люда и веселье захватчиков, что обосновались в городе. В таком месте, конечно, понадобился бы ведьмак, что убивал монстров, и бард, что воспевал бы подвиги ведьмака. Но дальше путь их должен был разойтись: ведьмак вновь отправился бы в длинное путешествие от большака к большаку. Жизнь бы его сопровождали в длинном странствии грязь, кровь, пыль и смерть, что стали его вечными спутниками по узким тропкам в лесах и широких каменно-выстланных улицах городов, а бард остался бы там, где ему было место, — в кабаре, куда его позвали петь. Его жизнь сосредоточилась бы в комнатах, где витал приятный запах благовоний, дорогого вина и свеч, стен, обитых красным бархатом, а в руках был бы не истошно подвизгивающий и дребезжащий как деревенская старуха инструмент, а дорогая лютня из красного дерева, со струнами, что звенели как колокола на башнях Новиграда во время праздника. Совсем-совсем скоро вновь каждый из них начал бы жизнь поодиночке… В придорожной таверне их встретили не особо дружелюбно: мужчина с хмурым взглядом и множеством шрамов на лице да бард рядом с ним, похожий на шута, — странное сочетание, — мужики сторонились их, окидывали презрительными взглядами, в которых так и читалось «Убийца», а девушки разбежались, как только заметили приближающихся всадников. Верно, приняли их за бандитов либо нильфгаардских солдат. Нильфгаардское солнце часто наведывалось в маленькие деревеньки, оставляя за собой лишь пепел. В этом они были схожи с ведьмаком. — Куда путь держите, милсдари? — трактирщица, пожилая женщина, со сморщенным, потемневшим от тяжелой работы лицом, похожим на чернослив, наклонила голову, ставя на стол две наполненные до краев кружки с выпивкой. Она единственная не сторонилась путников. — Большое спасибо, в Вызиму, сударыня, — звонко ответил Лютик заместо ведьмака, кивнув с благодарностью и привлекая к себе внимание всего трактира. — О…— она посмотрела на барда и замолчала, несколько смутившись: в старом, потертом, полинявшем и выцветшем платье, что было больше похоже на тряпку, она ну никак не походила на сударыню. Наверняка никто не называл ее так много-много лет. — Тогда Вы, должно быть, знаете, что бестия страшная там завелась. В город не пускают никого без грамоты, — она выразительно посмотрела на мечи Геральта на спине, однако тот не обратил внимания, хмуро делая еще один глоток. Он не участвовал в разговоре — с этим отлично справлялся его спутник. — Тогда это как раз работка для меня и моего спутника, — весело улыбнулся бард, толкая плечом хмурого ведьмака. Трактирщица приглушенно засмеялась, слыша такое громкое заявление. Чтобы такой разряженный господин, с лютней на спине и забавной шапочкой с ярким пером, как у какого-нибудь офирского вельможи, да водился с ведьмаком и ходил с ним на дело? Смех да и только! Ее веселье в таверне поддержали и другие мужики: кто-то насмешливо хмыкнул, кто-то прокричал хриплым, уже пьяным голосом: — А такую фифу ведьмак берет с собой монстров приманивать?! — трактир взорвался громким смехом, но Лютик совершенно не смутился. — Я пишу баллады о поверженных чудищах и доблестных подвигах! — с гордостью заявил он, подбочениваясь и невольно выпячивая грудь вперед. Его занятие всегда было для него предметом гордости — он считал: пение — занятие всей его жизни. И часто петь у него получалось намного лучше, чем вести простую жизнь обывателя. — Я такую балладу из Лиркиного рта слышал на сеновале несколько часов назад! Обкончаешься! Тебе точно следовало бы ее записать! — не унимался пьяный голос. — Замолчи, Владек! А не то все узнают, какие песни ты исполняешь своей жене, когда напьешься! — прикрикнула хозяйка трактира, махнув тряпкой в сторону возмутителя спокойствия. Тот и правда притих под дружный хохот его собутыльников. Лютик только тяжело вздохнул, наклоняясь к Геральту и глубокомысленно говоря ему: — Да уж, никогда их не отличала тяга к искусству, — он обернулся через плечо, окидывая таверну взглядом, словно прикидывая, сколько человек безнадежно пропали, не понимая истинного предназначения пения баллад. — Ты говоришь это в каждой таверне на нашем пути, — заметил ведьмак, залпом допивая остатки эля и выкладывая несколько монеток на потертый и испещренный различными отметинами стол. — И скажу еще раз! — Лютик гордо поднял голову: самолюбие его как поэта было уязвлено, и Геральт видел это. Барду нужно было успокоиться, а тут даже ведьмак не был ему помощником. Сметливая трактирщица сразу сообразила, как предотвратить конфликт, поэтому на столе ведьмака и барда оказалось еще две кружки пахнущего ячменем и горечью эля. — Милсдари, не обижайтесь на этих пьяниц, — женщина обернулась через плечо, кидая досадливый взгляд на мужиков. — Они сами ничего не смыслят, вот и говорят чепуху. Лучше останьтесь до вечера. Сегодня у нас праздник! Эля будет… утонешь! — она расставила руки, показывая необъятное количество выпивки и, не скрывая веселья и восторга от этой идеи, рассмеялась. — Конечно, мы останемся! — воскликнул бард в ответ, слишком воодушевленный этой идеей. Он с восторгом посмотрел на Геральта, что не разделял его энтузиазма, лишь хмурясь, толкая его. — Останемся ведь, Геральт? Ведьмак вздохнул: иногда спорить было абсолютно бесполезно. Время позволяло провести им одну ночь не в дороге, так что отнекиваться не было смысла. — Ладно, — недовольно буркнул он, отворачиваясь и устремляя взгляд в окно. Их больше не трогали: мужики посчитали, что подобру-поздорову им лучше не сталкиваться с мрачным ведьмаком, трактирщица отправилась, довольная тем, что смогла уговорить чужаков заглянуть на праздник, чистить кружки, а Геральт и Лютик ударились кружками — вылилась янтарная жидкость на стол, да выпили. — Где я могу поговорить с заказчиком на эту самую бестию? — спросил ведьмак у женщины, когда они уже уходили. Она подняла голову, смотря на Геральта внимательным взглядом. — Обратитесь к начальнику гвардии, он-то точно будет знать, — она продолжила натирать кружку, а Геральт с Лютиком переглянулись, выходя из таверны, — хлопнула дверь, громко и злобно, надрывая горло, залаяла собака на заднем дворе, провожая чужаков брешущим, надрывным воем, — но таверна вновь ожила. Засмеялись похабнее и громче мужики, подгоняя трактирщицу, эль полился рекой, — все после ухода нежданных гостей заметно приободрились, радуясь, что чужаки ненадолго всколыхнули сонный и ленивый уклад жизни деревенских.***
В полдень, когда солнце было уже высоко в небе, крестьяне — в полях, а богатые жители заканчивали завтракать, они добрались до стен Вызимы. Шумные улицы, наполненные грязью, бесконечный гомон — ко всему этому Геральт давно уже привык. Даже черные доспехи стражников в штабе гвардии, куда они прибыли, чтобы обсудить тот заказ, не выглядели так инородно. — Так ты хочешь взять заказ на то загадочное и свирепое чудовище, что по ночам третирует мирных жителей, пугает детей и не дает женщинам спать? — поинтересовался бард, когда они ехали по мощеным улицам города после разговора с начальником штаба, что назначил огромную награду за это чудовище. Вокруг сновали бесконечные повозки, нагруженные оружием, доспехами, продовольствием — военное время требовало колоссальных затрат. В отличие от деревни, где их встречали чуть ли не как разбойников, здесь девушки заглядывались и на беловолосого мужчину со шрамами, и на его забавного спутника с лютней наперевес. Даже Плотва, гордо выпятив грудь, шагала вперед как какой-нибудь королевский жеребец знатной породы. — Почему бы и нет. Лишние кроны в пути не помешают, — пожал плечами Геральт. — Тогда я обязан поехать вместе с тобой! Написать балладу о загадочной бестии из Вызимы, что убивает лишь мужчин! Это же что-то грандиозное! — Лютик, нет, — твердый тон голоса ведьмака не терпел возражений, он серьезно, из-под нахмуренных бровей посмотрел на барда, дергая за уздцы — перед ними пробежала маленькая, измазанная в грязи девочка, чуть ли не бросаясь под ноги Плотве. Девчонка испуганно вскинула маленькую головку, со страхом смотря на путников, и бросилась дальше. — Ты останешься здесь. Тебя ждут мадам Ирэн и ее девочки. — Они смогут подождать еще несколько дней! Геральт, эта баллада может пронестись ветром по странам от самого юга до севера. Ее будут напевать в каждом трактире! Я чувствую это! А мое чутье поэта никогда не подводило, — на одном дыхании выпалил бард, с надеждой смотря на своего спутника. Он не обратил внимания ни на девочку, ни на окружающий и живущий своей жизнью город: его уже захватила эта идея — последнее путешествие вместе с Белым волком, перед расставанием на долгое время — последняя песнь настоящего. — Все равно нет. Это опасно, — Геральт был непреклонен. — Как в старые добрые… — нараспев протянул Лютик, и в глазах его заблестели лукавые-лукавые искорки, когда он посмотрел на ведьмака. — Лютик, я не беру тебя на заказы. Нет. Бард надул губы, из груди его птицей вырвался разочарованный вздох. Он потянул за поводья, подгоняя свою лошадь: когда-то они с Геральтом путешествовали вместе на Плотве — она размеренной походкой выверенным шагом и проводимая опытным наездником шагала по дороге, слушая вместе с ведьмаком песни, что распевал идущий рядом спутник. Иногда они вместе стремительно неслись галопом наравне с ветром, вдыхая аромат свободы. В такие моменты худые и бледные руки барда обвивали ведьмака подобно лианам, и бард клал голову ему на плечо, прислоняясь щекой к спине и чувствуя, как под рубашкой или доспехами напрягаются мускулы. Теперь у него была своя лошадь, он не стирал свои пятки в кровь, на ногах у него не было больше мозолей — они больше не болели, а подошвы на башмаках не были стерты до кожи. Но все равно чего-то Лютику не хватало, и он упорно искал это. — Хотя бы помочь с поиском монстра. Я помогу тебе его выследить. Походим вместе по округе, порасспрашиваем… — Лютик был так настойчив в своих просьбах, с такой мольбой в голосе просил об этом, будто ему было это важнее всего на свете, будто для него это было вопросом сродни жизни и смерти, что Геральт не мог долго противиться. Не тогда, когда бард смотрит так надрывно и жалостливо. — Хорошо. Ты поможешь мне выследить его, — послушно согласился ведьмак — бард глянул на него победоносным взглядом; в голове его грянули подобно баллистам фанфары радостным гимном своей маленькой победе. Тогда грохот фанфар еще не омрачил смрадный запах крови…***
Поиск их начался с трущоб, где была найдена первая жертва. Пропахшие гнилостным запахом нищеты, помоев, грязи, они впитали в себя всю падаль этого мира, и теперь эта падаль шаталась по улицам, имела имена, позвякивала золотыми зубами, что лязгали в сторону каждого прохожего. Тут каждую ночь пропадало множество людей, каждую ночь заключались гнусные сделки, пропадали ценные вещи, но почему-то начальник гвардии решил обратить внимание именно на случай с бестией. «Завидная практичность Нильфев», — думал про себя Геральт весь, пока они, стараясь не вляпаться в какое-нибудь дерьмо на улице шли в сторону мертвецкой, где хранился брошенный и никому ненужный труп первого мужчины, а затем и к вдове, что была убита горем и осознанием факта, что в семье не стало кормильца, а, следовательно, вновь придется питаться одними помоями да побираться. Лютик, неприлично восторженный для человека, что столкнулся с убийствами, воодушевленный, загоревшийся новой идеей, как маленькая искорка, сопровождал его везде: ходил вместе по домам жертв, участливо кивал головой, слушая их слезливые истории, а в уме прикидывал можно ли это вставить в текст баллады, сыпал бесполезными советами, горячился, волнуясь, что все напрасно, наигрывал на лютне веселое стокатто, шагая рядом с Геральтом. Голова его была занята загадочным монстром и будущим подвигом, в котором он сыграл бы не последнюю роль. Давно уже их не объединяло общее дело, давно души их не горели в едином порыве, но теперь Геральт, когда Лютик взволнованно хмурил брови, высказывал свои догадки, размышлял о бестии, чувствовал себя к нему ближе, чем когда-либо. Их вновь свела и объединила судьба. И пусть это было на пару часов, дней, недель, пока Белый волк не выполнил бы заказ, это уже многого стоило. О Бестии удалось выудить лишь крупицы скудной информации, которая мало чем могла помочь: жертвами были мужчины не самого знатного происхождения и не очень высоких моральных убеждений. Все они были пьяницами, бабниками — типичными представителями обедневших во время войны окраин Вызимы, куда слетался, как мухи на свет огнива, весь смрад общества. И всех их находили жестоко растерзанными и выпотрошенными, как чучела, в подворотнях. Их Геральт в одиночку и осматривал, пока Лютик стоял в сторонке, сдерживая рвотные позывы от запаха крови и гнилости и вида остатков жертв, крепко сжимал рукой рот. Геральт, будучи не настолько привередливым, уже давно изучал оставшиеся после побывавшего на месте врача, что забрал останки да солдат следы. В грязи он увидел лишь размазанные отпечатки лап да несколько волосинок шерсти, видимо, свалившиеся с убийцы, при условии, что жертва его не была вся покрыта волосяным покровом. Но это было крайне маловероятно, так что Геральт сделал вывод, что имел дело с каким-нибудь оборотнем. Ведьмак поднялся на ноги, неспешно направляясь к барду. Геральт изредка поглядывал на Лютика, пока изучал место нападения, негласно проверяя, что с ним все в порядке, но тот, кажется, порхал мотыльком и совершенно не собирался жаловаться. Наоборот… — Так что нам нужно, чтобы сразиться с этой страшной бестией? — Лютик, кажется, был полон энтузиазма и всяческого желания помочь: он лез под руку, мешался со своей лютней, не давал спокойно сосредоточиться даже, когда они опрашивали жителей трущоб, откуда пропадали люди. Даже теперь, хоть и скривился рот его от рвотных позывов, и он непрестанно щурил глаза от въедливого запаха бедности и грязи, все равно воззрился на ведьмака с немым интересом, удивлением и радостью. — Нам — ничего. Мы не будем вместе за ним охотиться. — Да, да — отмахнулся Лютик, улыбаясь, а затем в удивлении воззрился на Геральта. — Ним? Так это самец! Я так и знал! — он хлопнул в ладоши, а затем, словно, вспомнив, о чем конкретно шла речь, посерьезнел, и на лице его пролегла тень задумчивости, как бывало в те дни, когда он писал свои баллады для очередного конкурса. — Пойдем отсюда, — хмуро бросил Геральт, заметив посерьезневшее лицо барда и списывая это на тот счет, что ему противно находиться здесь дольше.***
— Судари, не знаю я ничего. Муженек мой — пьяницей порядочным был, вот и получил сполна. Не хочу даже вспоминать об этом оболдуе. Глаза бы мои его не видывали! — женщина сжала губы, капризно отвернув голову, как обиженная девица лет восемнадцати, когда ей сказали, что она не может пойти на пляски на ярмарке вместе со своими подругами, да только было вдове одной из жертв, с которой они сейчас с Лютиком разговаривали далеко за пятьдесят. Лицо ее было сморщено и все испещрено морщинами, как будто прошелся по нему кто-то невидимым плугом, а глаза были блеклыми-блеклыми, как у мертвеца. Отличал их от мертвых лишь цвет — у нее они были грязно-зелеными, как грязь в придорожной луже. Она бесцельно коснулась рукой фигурки Пророка Лебеды, да вновь повернулась к незваным гостям, несколько раз моргая и утирая из болотистых глаз слезы. — Мы понимаем, сударыня! Но ради других! — воззвал к ней Лютик, перехватывая ее взгляд и смотря на фигурку, которой все время касалась незнакомка. — Подумайте о чужих мужах и женах. Каково им будет, когда монстр заберет у них все самое дорогое? Каково им будет понимать, что они не могут помочь? А вот Вы — можете, — Лютик выдержал многозначительную паузу, деликатно пододвигая вдове в руку фигурку и как бы невзначай сочувственно проводя пальцами по ее руке. — Все в Ваших руках. Просто расскажите, где именно видели этого монстра. Геральт иногда поражался умению барда надавить на нужные точки, чтобы растрогать человека, заставить его говорить, поддержать, утереть слезы, помочь высказаться, когда слова уже не слетают с языка, а вместо этого из груди вырываются одни рыдания. Иногда ему казалось, что бардом он стал лишь потому что был падок на девичьи светящиеся восторгом глаза да шквал аплодисментов его особо преданных слушателей. Женщина с недоверием посмотрела на барда, руку однако не отстранила, даже наоборот, наконец, жалостливо всхлипнула, качая головой, как обиженный ребенок. От нее пахло бедностью и залежавшейся и погнившей шерстью каких-то животных. В доме было холодно, промозгло и зябко — кроме кровати, откуда с самым бесстыдным видом торчала солома и прочий пух, которым был набит грязный матрас, да пара стульев. Как она жила здесь с другими ребятишками оставалось загадкой… Как и многое другое в этом городе. — Там было так… Так темно… Я помню лишь его светящиеся глаза, да страшный оскал… А затем… Затем я бросилась бежать, не оборачиваясь и не смотря на мужа… — голос ее сорвался, и она утерла предательски сухие глаза, которые не хотели наполняться слезами, платочком, отворачиваясь. — Как он выглядел? Может, вспомните что-то еще? — встрял в разговор Геральт, однако та лишь мотнула головой, делая шаг назад и смотря в окно невидящим взглядом. — Я больше ничего не помню. Знаю лишь… Нет… Это не может быть правдой… — она замотала головой усерднее, будто отгоняя внезапно пришедшую к ней мысль. — Нет, нет! Скажите! — с пылкостью, присущей поэту в час соблазна музы, возразил ей Лютик, и в глазах его было столько мольбы, будто сейчас жизнь и смерть его зависели от решения этой истеричной некрасивой женщины. — Даже не знаю… — она сложила руки у сердца, кидая косые взгляды то на Лютика, то на ведьмака. Видно было, что ей нравилось, когда ее упрашивали, нравилось внимание, особенно, от барда, что вился вокруг нее, как дипломаты воющих стран рядом друг с другом, чтобы заключить перемирие. — Ну, ладно, — наконец смилостивилась она, — слышала я, как существо это зарычало на меня, но не бросилось за мной следом. Я думала, еле ноги унесу, но оно так с моим муженьком и осталось. Видно, на порядочных женщин не нападает! — она одернула юбку, поправляя ее и горделиво подняла голову. Видно было, что она до изнеможения гордилась этим статусом, но и говорить больше не собиралась. — Спасибо Вам, леди, — галантно поблагодарил ее Лютик, удерживаясь от одолжения поцеловать ей руку и окончательно растопить суровое вдовичье сердце. Способствовал этому решению хмурый взгляд Геральта, которым он наградил обоих. Женщина устремила взгляд зеленых глаз в окно, наблюдая за тем, как две фигуры отходили от ее дома, о чем-то переговариваясь. На лице ее застыли давно уже высохшие слезы, и она лишь вновь затеребила в своих руках фигурку, терзаемая не болью в сердце и не печалью, а более приземленными думами о том, кто теперь будет прокармливать их семью, в которой непутевая горе-жертва зачала пяток голосистых и голодных ртов. — Так что ты думаешь насчет всего, что сказала она? — Лютик непосредственно обернулся, смотря на покосившийся и обшарпанный домишко, из которого они только что вышли. Он вдыхал полной грудью пыльный запах шумной и безумной в своих желаниях Вызимы, поглядывая на Геральта лукаво и довольно, как кот, что поймал одну мышь, а теперь принес хозяйке бахвалиться. — Я думаю, что неспроста выбирает эта тварь лишь мужчин. Иначе зачем позволила убежать ей? — Геральт задумчиво остановился, проводя рукой по одному из шрамов — подарок грифона под Веленом, — да пнул носком сапог грязь, отпихивая от себя помои. — Да! Я тоже об этом подумал! — подхватил Лютик его слова, как песню. — Иначе и быть не может. Если твоя догадка подтвердится, то я даже знаю, как его выманить! Ветер одул его лицо, гулким эхом разнося эти слова по улицам города.***
Геральт подкинул несколько веток в горящий костер, и пламя жадно набросилось на них, принимая в свои горячие объятия. Сегодня было особенно зябко и промозгло, даже холщовая рубашка не сохраняла остатки тепла. Ведьмак поднес руки к огню, потирая и грея их. Ночи на Севере были особенно промозглыми, холодными, немыслимо длинными и тёмными-темными, — такими, что даже звезды сверху не сияли молчаливыми проводниками, оставляя земных существ на волю судьбы. Лишь ветер уныло завывал свою песню, да деревья отвечали ему тихим стоном-треском веток. И, хоть Нильфгаардское солнце давно уже вознеслось над болотами, полями и лесами, Строптивый Север до сих пор не хотел покоряться, словно сама природа бунтовала против захватчиков. Потому-то ночи и были чёрными-чёрными, люди — подозрительными, а дороги — размытыми кровью чудовищ, что выбирались из лесов, гнезд, нор по ночам, рыская в поиске жертв. Многих из них изрубили серебряные и острые мечи ведьмаков, многие остались навевать ужас на маленькие деревушки, но даже их глазки и клыки не сверкали темными-темными ночами. Лишь одинокое пламя костра маячило в темноте, да чей-то тихий, но пронзительный голос пел в унисон с ветром о чем-то своем — человеческом и земном. — О, робкие звезды, ваш свет и сиянье — как мимолетное девы касанье… Голос барда, казалось, в эту тихую и спокойную ночь разносился вперед на несколько верст. Будь он один, оплот тепла и света, около которого они сидели, очень скоро должен был бы привлечь монстров, — во всепоглощающей тьме костер был маяком, на свет которого тянулось любое живое существо. Однако сейчас их отпугивал блеск серебряного меча, что лежал рядом с бардом, а также маленький, невзрачный, на первый взгляд, медальон с изображением волка на нем. — Я жду лишь его, мечтаю о нем, но вы отвернулись, и я побежден… — пальцы барда осторожно перебирали струны; сам он прикрыл глаза от удовольствия, на привычный манер напевая только что придуманную песню. Сейчас голос его звучал не так бойко, как в трактирах, где бард воспевал подвиги ведьмака да пел о правителях этого мира, не так мягко, как в спальнях девушек, которым он посвящал свои баллады, сочиненные за пару минут, и которые потом были его одноночными музами, но так же проникновенно, как у других костров и в седле, когда они были в дороге. Именно в такие моменты голос Лютика становился тихим, сам он задумчивым, взгляд его устремлялся куда-то вдаль, в неизвестность, и лютня не вызывала у него улыбку, как бывало обычно. В такие моменты раздумья занимали голову барда. Геральту оставалось только пожимать плечами, занимаясь своими делами. Он давно уже привык к выходкам барда. Лютик умел быть разным: влюбленным, воодушевленным, болтливым, хвастливым, иногда высокомерным, но вокруг него никогда не было печали или грусти — как будто она избегала пронзительных звуков его лютни. Вдалеке послышались шорохи и какие-то странные звуки, и Геральт отвлекся от костра, оборачиваясь и вглядываясь в неизвестность ночи — тьма кромешная, ни зги не видно — то ли накеры вышли на охоту, то ли просто показалось… Геральт нахмурился, прислушиваясь к звукам ночи; немного подрагивал медальон на шее. — Пусть ваше сиянье подарено ночи, вновь преклоню перед вами… — Лютик, замолчи, — грубо оборвал барда Геральт, дотягиваясь до меча. Лютня в последний раз жалобно всхлипнула, Лютик не допел последние ноты, и в воздухе повисла долгожданная тишина. Бард лишь качнул головой, оглядываясь и смотря вслед за ведьмаком. Обычно он бы надул губы и начал жаловаться, но в этот раз Лютик только невесело хмыкнул, кивая. Геральт поднялся с места, остро наточенное лезвие серебряного меча в его руках разрезало тьму. Он прикрыл глаза, прислушиваясь к своим ощущениям: вдали шелестели своими огромными и пышными кронами деревья, где-то вдали были слышны и другие шорохи, судя по всему животных. Больше ничего не было. Медальон тоже стал дрожать все меньше, пока наконец совсем не затих, и ведьмак сел обратно, вновь кладя меч на то же место. — Все спокойно, — немногословно бросил он, и пальцы Лютика вновь опустились на струны лютни — он намеревался продолжить играть незамысловатую мелодию, но почему-то замер и так и не запел. Бард задумчиво провел пальцем по лезвию меча. — Ты знаешь, мне кажется: скоро я отправлюсь к звездам, — тихо сказал бард. Геральт, привыкший к таким порывам души опального виконта, поднял голову, исподлобья смотря на юношу, но тот, кажется, не заметил этого, продолжая, — я чувствую это, как ты чувствуешь приближение монстров. — Тот трактир, где ты будешь петь, — то еще звездное место, — хмыкнул ведьмак. — Я о другом, ты же знаешь, — бард лишь задумчиво покачал головой, устремляя взгляд на огонь. Он даже не стал возмущенно говорить о том, что место, где он будет выступать, не трактир и не забегаловка, а кабаре! Об этом Лютик мечтал очень-очень давно, и всегда возмущался, если Геральт путал или говорил иначе. Однако сейчас он даже не обратил на это внимания. Видеть его таким было непривычно: кто-то бы усмехнулся, сказав, что жизнерадостный Лютик, что был соловьем трактиров, никогда не ведал переживаний, и никогда уста его не замолкали, но сегодняшний Лютик полностью опровергал эту теорию. Геральт не нашелся, что ответить на это, опуская голову. Мысли такие были несвойственны жизнерадостному барду, несвойственны и Геральту, в голову которого почти никогда не закрадывались философские размышления на тему жизни и смерти, любви и предательстве — не было времени, да и обстановка к этому не располагала: в грязи и кишках очередного утопца или гуля думать об этом не было времени. — Но… Если все же, предположим, что больше ты не увидел бы меня, что бы ты сделал? — спустя какое-то время вновь подал голос Лютик, откладывая лютню. Кажется, его действительно крайне волновал этот вопрос. Геральт тяжело вздохнул, отрывая взгляд от изгибающегося в неведанном танце пламени. Иногда, если Лютик вбил себе что-то в голову, от него невозможно было отделаться. — Не знаю. Похоронил бы тебя… — прямолинейности Геральту было не занимать. Вопрос Лютика застал его совершенно врасплох: ведьмак не задумывался о таком. Белый Волк посмотрел на барда, ожидая его реакции. Обсуждать такое с Лютиком, у которого в голове музы, баллады, планы на ближайшие несколько лет и черт знает что еще в голове было странно. — Выпил бы за упокой да… — Если я отправлюсь к звездам, спой им, — перебил его бард. Он с силой сжимал свою лютню, голос его немного дрожал, то ли от холода, то ли чего-то еще. Он посмотрел в глаза Геральту и уверенно произнес. — Спой им обо мне. Ум последний что ли у барда отшибло? Когда Геральт отродясь пел хоть что-то?! Не полноценную балладу, а даже какую-нибудь шутливую частушку? Даже когда напился? Ведьмак за свою долгую жизнь не мог припомнить ни единого случая. — Мне кажется, люди в том кабаре не оценят двух певцов, Лютик, — ответил Геральт, качая головой. И что иногда взбредало барду в голову! Какие еще идеи там могли храниться? — Да и это твое призвание. Не мое. Лютик согласно кивнул, задумчиво опустив голову, и сорвал какую-то травинку, начиная теребить ее в руках. Сердце его билось быстро-быстро, сжимаясь и сокращаясь в бешеном ритме. Он отбросил травинку подальше, замолкая. Немного помолчали. Диалог прекратился так же внезапно, как и начался: каждый предпочел заняться своим делом: Геральт изредка подкидывал ветки в горящий костер, оглядывался, затем взял в руки стальной меч и принялся точить и его, а Лютик вновь взял музыкальный инструмент в руки, изредка проводя пальцами по струнам — лютня стонала в его руках вместе с ветром.***
Маленькая комнатка какого-то трактира на окраине Вызимы вся пропахла грязью и обросла пылью. Старый и покосившийся стол, испещренный то ли чьими-то ногтями, то ли острым лезвием кинжала, косой и трехногий, опиравшийся на какую-то балку, чтобы окончательно не упасть будто жалобно подскрипывал от лежавших на нем мечей. Стул-инвалид, потому что седушка на нем была распорота и оттуда торчало набитое сено, тоже не был рад вторжению гостей. Лишь большая двухместная кровать, которая была расшатана и тряслась от любого касания, кажется, была рада приезжим. Судя по отметинам на ее изголовье, использовали ее не всегда по предназначению, потому что каждый раз двусмысленно скрипела, стоило Геральту поменять позу. В этой маленькой комнатушке, похожей, скорее, на бочку, им предстояло провести одну ночь, перед тем как вновь пуститься в странствование по улицам. — Я буду приманкой! — Лютик, распирающийся и светящийся от гордости и восторга, прошелся несколько раз взад-вперед, обогревая эту мысль на подкорках своего сознания. — Волколак же охотится только на мужчин! И вот — тут как тут я! А затем тебе останется лишь выйти в нужный момент и пронзить его! Геральт смотрел на всю эту идею с нескрываемым скепсисом. Чтобы бард, да сам рвался в бой, да собирался рисковать собой ради бессмысленного убийства волколака… Конечно, это принесло бы ему славу, а его баллады звучали совершенно с новой стороны, добавляя звучанию своевременности, а также правдивости, но стоило ли это таких жертв? По раздумьям Лютика — да, но вот Геральт… Более уравновешенный, спокойный, не подвластный влиянью своенравной музы, что могла посетить среди ночи, своенравно взмахнув хвостом, и также внезапно исчезнуть на многие и долгие-долгие месяцы, он считал эту идею слишком необдуманной. — Укажи хоть одну причину, почему я должен быть за… — не в духе Геральта было расходиться на длинные тирады об опасности, но он уже собирался и сказал бы пару ласковых об этой идее, если бы не перебивший его Лютик. — Да потому что больше ты никак его не выманишь! А я помогу тебе! Конечно, мы убедимся, что это полностью безопасно, чтобы я не пострадал… — шелест мягкого голоса Лютика заполнил собой всю маленькую комнатушку, как заполняет слабое сияние свечи темноту. Он коснулся руки Геральта, с мольбой смотря на него.***
Вечером, когда город приняли в холодные объятия сумерки, обволакивая дома вязким, ощущаемым каждой клеточкой тела, мутным, как вода в болоте, туманом, застучали ставни, забегали женщины, зовя непоседливых и загулявшихся детей домой, загремели доспехи ночного патруля — люди засыпали, но город не спал, продолжая жить своей жизнью: где-то нет-нет, а звучал пьяный смех загулявшегося мужа, крики, тихие стоны, или стонущие вздохи горюющей по сыну вдовы. Облака застлали месяц, укрывая его за собой от посторонних глаз, и город окончательно погрузился во тьму, разбавляемую лишь светом факелов первых ночных патрулей, что уже вышли охранять город от нежелательных гостей, однако не могли защитить людей от нечеловеческих существ, которые были сильнее их во много-много раз, быстрее и проворнее мышей. Одному существу лишь было это под силу — и сейчас это существо точило свой меч, готовясь принять бой. Рядом крутилась и вторая фигура — в простой холщовой рубашке, с запахом алкоголя, растрепанный, взъерошенный и взволнованный — Лютику и правда была отведена главная роль в предстоящем выступлении без зрителей и актеров. Он был главным действующим и лицом и рассматривал свою роль подвыпившего муженька, как что-то новое в своей карьере. Он прогуливался взад-вперед, то оглядываясь назад, то взмахивая нелепо руками, стараясь выглядеть натурально. По крайней мере, оба они надеялись, что резкий запах алкоголя, которым несло на всю улицу, будто бард упал в бочку с вызимским элем и проплавал там как минимум полчаса перед тем, как вылезти обратно, привлечет монстра. А дальше на сцену выходил и второй актер — роль которого была намного прозаичнее — убийство. Оставалось лишь ждать. Геральт наконец закончил свое дело, пряча меч, тихонько спрятался в тени одного узкого переулка, выглядывая из-за угла и стараясь держать Лютика в поле своего зрения. Они с бардом договорились: он не будет геройствовать, как заметит волколака, сразу же бросится прочь, пропуская вперед Геральта. Однако не было никого видно в ночной пустоши: мир сжался под влиянием холода — теснее стали жаться друг к другу бедные домишки, улицы вновь стали узенькими-узенькими, как пересохшие ручьи, а слабый и дрожащий свет в грязных окошечках — далеким. Лишь голоса стражников, приближающихся к светловолосому убийце, разбавляли ночную тишь, хоть самих их не было видно — в этой тьме не видно было почти ничего. Однако Геральт умудрился рассмотреть чью-то фигуру вдали — до него донесся смутно знакомый запах бедности… — Почему это нарушаем комендантский час? — прогремел над ним подобно грому голос одного из стражников, и в спину уперся штык, кажется, стражники были не очень-то любезны с нарушителями. Геральт тяжело и недовольно нахмурил брови, пытаясь повернуть голову — уткнувшийся в кожаный доспех острый штык не позволял ему развернуться, чтобы объяснить ситуацию. — Я был нанят, чтобы выследить Бестию, — пытаясь оставаться спокойным и держать в поле зрения Лютика, начал объяснять Геральт, незаметно стараясь повернуться к задержавшему его стражнику. Судя по всему, он был довольно трусливым и опасливым, ведь острый наконечник лишь сильнее впивался в кожу. — Не слышал я ни о каких нанятых, — пробурчал недовольный голос того стражника сзади, однако он ослабил хватку и убрал оружие от греха подальше. — Ну так, может, тогда пойдете к командиру и уточните? Только тогда никто не поймает Бестию, — с явным раздражением отозвался ведьмак, поправляя съехавшую броню и отряхиваясь. Он наконец развернулся, отвлекаясь от Лютика и смотря на стражника потемневшим от недовольства янтарем глаз. — А тот что? — мужчина грубо ткнул пальцем в сторону Лютика, с подозрением щурясь. — Он помогает мне. А теперь, если Вы не хотите, чтобы бестия загребла к себе еще одного нерадивого нарушителя, идите дальше, — Геральт видел, как вытянулось лицо стражника, как выпятилась вперед его нижняя губа, как он сощурил глаза в слепом порыве бессилия и гнева. Он запыхтел, как разъяренный бык, но все же отступил, собираясь уже уйти, как тишину ночи разрезал чей-то до боли знакомый вопль — Геральт обернулся, на ходу вытаскивая меч. В плечо Лютика вцепилось огромное существо, скалящееся и рычащее. Острые зубы клацали около Лютиковой шеи, а когти собирались уже распороть чужую глотку, когда Геральт, подскочив в два шага, выдернул барда, отпихивая его. — Бегите! — крикнул он обомлевшему от ужаса стражнику, что попятился назад, дрожа всем телом, как испуганная шавка, что может брехать на проходящих людей, но боится любую особь покрупнее. Монстр зарычал, переводя взгляд то на ковыляющего Лютика, которого закрывал своим телом Геральт, то на самого ведьмака. На него взглянули те же зеленые мутные глаза. Только в этот раз они были поддернуты не пеленой печали и боли, а слепой ярости. Бестия взвыла визгливо и злобно, как во время того разговора о муже, бросаясь на ведьмака и собираясь вгрызться ему в глотку. И то тут то там сверкал серебряный меч и острые зубы в ночной тьме, ведьмак и бестия — они сцепились в один клубок, катясь по улице и норовя ударить, ранить, убить противника. Геральт чувствовал, как опаляет горячее и зловонное дыхание бестии, от которой, теперь он понял, несло не животными, а гнильем и разложившейся плотью. Зубы то и дело лязгали около его шеи, норовя разорвать мягкую плоть на куски — Геральт тем временем пытался спихнуть с себя тело. Он попытался вытащить маленький охотничий нож, которым разделывал трупы, втыкая его в живот чудовища. То взвыло еще громче и пронзительнее, отшатываясь, прикладывая лапу к животу. Наконец-то мутные и блеклые глаза по-настоящему разгорелись ненавистью. Бестия оскалилась, демонстрируя все острые зубы, зарычала — Геральт выставил меч вперед, готовясь принять бой, однако, чудовище одним прыжком скакнуло назад, вытягивая лапы и собираясь когтями выцарапать глаза, подобно дикой кошке. Геральт кувырком откатился в сторону, однако бестия прижала его лапами к земле. Ведьмак мог поклясться, как чувствовал, что горячая слюна голодной твари стекает по уродливой пасти — совсем не похоже на те тонкие губы, сжатые и дрожащие из-за сдавливающих горло рыданий. Белый Волк закрыл глаза, расслабляясь, одной рукой пытаясь нащупать меч. Чудовище обнюхивало его, зубы уже находились в опасной близости от глотки, грозя скоро сомкнуться на чужой шее. Но этому не суждено было сбыться. — Геральт! Осторожнее! –ведьмак почувствовал, как его кто-то отталкивает, выпихивая ведьмака в другую сторону от монстра, и втыкая какой-то деревянный обрубок в спину. Удар его миновал, и он откатился в сторону, пытаясь найти взглядом Лютика, что размыто маячил где-то впереди, покачиваясь подобно тростиночке. — Что ты делаешь? — прохрипел ведьмак, приподнимая голову: меч выбило у него из рук, он валялся где-то рядом, стражник не маячил в его поле зрения, Лютика он тоже не видел — перед глазами все немного плыло, покачиваясь перед глазами — похоже, бестия все же ранила его. Дикая как вихрь, она металась по улице, лязгая зубами, хрипя, бросаясь то в одну сторону, то в другую, пытаясь поймать барда, но не успела… Геральт дотянулся до меча. Шею нещадно ломило, будто по ней проехалось несколько повозок, но ведьмак не обратил на это внимание. Сжав зубы он с трудом поднялся, подхватывая серебряный меч. Бестия вновь прыгнула к нему, ослепленная гневом: она металась из стороны в сторону, как раненый зверь, пытаясь задеть то одного, то другого. В этот момент, Геральт и воспользовался моментом. Меч легко вошел внутрь, раздирая внутренности. Бестия взвыла с болью, отшатываясь. Черная, как уголь, кровь сочилась из ее груди, где пронесся, яростно разрывая плоть, острый ведьмачий меч, где обожгло ее кожу неистовой и не знавшейся до этого болью. Взвыло существо нечеловеческое, отшатнулось, как прокаженный, отступая назад, заскулило жалобно, как дворняга облезлая, послышались женские стоны, посмотрело на ведьмака обиженным и яростным взглядом бессилия, да упало, сраженное насмерть. Геральт с силой провернул его в теле оборотня, удостоверившись, что он мертв, а затем вытащил Геральт серебряный меч из тела монстра, обтирая его о землю, обернулся назад, смотря на барда. — Лютик, можешь выхо… — он собирался сказать, что все кончено, и они могут возвратиться, что теперь все вернется на круги своя, что теперь у барда есть баллада, будет и лютня, и грохот аплодисментов, и признание толпы, да так и застыл статуей на месте. Даже в вырвиглазной ночной тьме видел он отчетливое алое пятно на рваной рубашке. Упал меч серебряный на траву рядом с бестией, да бросился ведьмак к барду, протягивая руки.***
Молчание северной ночи было нарушено людьми — вестниками перемен и горя. Сейчас деревенские веселились: задорно и призывно пели дудочки уличных музыкантов на ярмарке, зазывали к себе, завлекали яркими костюмами да выпивкой, и люди тянулись к ним: детишки весело резвились, играя во что-то и с восхищением, с непосредственным и восторженным блеском в глазах, какой бывает только во время детства, когда мир все еще не выцвел под влиянием жизненных трудностей, смотрели на выступления взрослых. Мужики сгрудились стаей голодных и облизывающихся свиней около выпивки, где женщина в потертом платье разливала эль. Мужики, как в трактире, красные, распотевшиеся, то ли от возбуждения, то ли от бесконечного пьянства, громко обсуждали достоинства этого эля перед другими. Красные их лица, похожие на свиные рыла, изгибались в улыбках и подергивались от восторга, когда они делали глоток напитка. Возбужденные выпивкой и девушками, что весело притоптывали ножками, проносясь в задорном танце мимо них, они не сразу заметили появление двух нежданных фигур на празднике. Лишь трактирщица все в том же изодранном и старом платье махнула им, подзывая к себе. Один мужчина, с белыми волосами, да глазами, как у самого настоящего монстра, что двумя фонарями светились в темноте, качнул головой, опуская руку и пропуская второго, с горящим и довольным взглядом, с бегающим от восторга взглядом, что быстро осматривал все раскинувшиеся на поле шатры и развлечения и выскользнул вперед, подходя к женщине. — Вижу, вы все же пришли! — она утерла тряпкой, которой вытирала стаканы, мокрое и раскрасневшееся от усталости и работы лицо, и на лице ее появились новые морщины в уголках рта — она улыбалась. — Конечно! Мы же обещали, — вторил ей второй звонкий голос, и темноволосый мужчина обернулся назад, ища в темноте макушку спутника, что остановился поодаль, в стороне от развлечений, и не придавался общему веселью. Хоть за спиной его не сверкали мечи, выглядел он таким же хмурым и мрачным, как в первую встречу в таверне. — О, это замечательно! — женщина крепко сжала руки говорящего и обернулась, прислушиваясь к разговору мужиков. — Надеюсь, Вам пришлись по вкусу наши деревенские развлечения, ведь Ваш спутник не выглядел веселым. — Все хорошо, — заверил ее собеседник, ненавязчиво высвобождая свои руки и встряхивая их несколько раз. Женщина заметно приободрилась, встряхивая серыми, как пепел, волосами и небрежно кидая тряпку на бочку. — Раз так, то я хотела бы пригласить Вас, милсдарь, погадать. Луна сегодня как раз подходит для раскладывания карт, — она загадочно устремила взгляд на небо, замирая и с немым восхищением смотря на беззвездное и темное ночное полотно над нею, затем встрепенулась, стряхивая с себя остатки задумчивости и мления и подхватила под руку своего собеседника. — Пойдемте? Шатер, куда она привела барда, не отличался ни красотой, ни богатством, ни убранством: простой покосившийся стул, на котором, судя по всему до этого сидели сотни-тысячи людей, да стол с колодой неизвестных Лютику карт. Лютик остановился на входе, не решаясь войти, но женщина, шедшая следом, будто следившая, чтобы бард не сбежал, подтолкнула его вперед, и тот, несколько растерявшись, все же, семеня, зашел внутрь и не без осторожности уселся на краешек стула, наблюдая, как ловко летают карты у женщины из руки в руку, как быстро рассыпаются на столе невиданным звездопадом, как она одним пальцем переворачивает каждую, рассматривая выведенные знаки. — Посмотрим-посмотрим, — приговаривала она тихо, но довольно, будто лелеяла маленькое дитя, губы ее были плотно сжаты, морщинка, вскочившая между бровей, как назойливый прыщ, выдавала сосредоточенность. Она попеременно перевернула одну карту за другой, устремляя взгляд сосредоточенных блеклых глаз на них. И на лице ее появилась тень чего-то смутного. Она ничего не сказала, начиная судорожно перекладывать карты. — Что там, что там? — нетерпеливо поинтересовался Лютик, прерывая молчание, наклоняясь к столу и с интересом рассматривая потрескавшиеся картинки на картах. Женщина оторвала взгляд от их изучения, торопливо кивая. — Да. Сейчас посмотрим, — она раздвинула карты рукой, поднимая одну и показывая ее Лютику. Тот уставился на нее, внимательно разглядывая, будто надеялся прочитать на ней свое будущее в буквальном смысле. — Много трудностей и испытаний преодолел ты, вижу я… — начала она неопределенно, разводя руками, но Лютик не отводил взгляда от карты. — Но не все дадутся тебе так же легко. Вижу, ночь грядущая особенно темна для тебя будет. Но для твоего путника будет она непроглядной… — Для Геральта? — перебил ее Лютик, подавшись вперед. — Не знаю, милсдарь, сказать не могу. Но испытание предстоит перед бурей облачной вам преодолеть… Лютик разочарованно опустился обратно на стул. Женщина взяла новую карту, и на лице вновь появилась морщинка. Она мотнула головой, откладывая ее подальше, но Лютик перехватил ее руку, останавливая. — Что там такое? — он мягко взял карту из ее рук, крутя ее в руках и изучая нарисованное. — Ничего, Милсдарь, — замотала головой женщина, протягивая руку и пытаясь выхватить вещь из цепких пальцев барда. — Нет-нет, я хочу знать! Скажите, что бы там ни было! — настойчиво возразил Лютик, и карта все же перекочевала в руки женщины. Та вздохнула тяжело, качая головой. — Хорошо, но я тебя предупреждала, — она взяла карту руки вновь, не смотря на нее, отвернулась, скрещивая руки на груди и вымолвила холодно и отстраненно, — будет испытание страшное вскоре. С нечеловеческим столкнуться придется вам. Силу отведать нечеловеческую и неправедную, существа страшного, глаза его гореть будут как два месяца в ночи, озаряя округу. Разорвет на клочки белый прах, отправит к звездам столкнувшегося с ним, да поглотит, бард, тебя, навсегда заместо спутника твоего. Скрипнул стул, затихла одинокая дудочка музыканта-мальчишки, замолчали даже свиные мужики, и шорох женских юбок тоже больше не был слышен. Улыбка надрывная, последняя, дрожащая, как последний лист, готовый оторваться от дерева на беспощадном и холодном весеннем ветру робко тронула губы Лютика.***
Растянулись в вымученной и натянутой, как готовая лопнуть струна, улыбке губы Лютика. Горящие двумя алмазами в ночи закрылись его очи, дрогнули уголки рта — покачнулась шатающаяся фигура на фоне другого трупа. Вздернула руки, тянясь к своему защитнику и спасителю, да только они так и упали, не успев коснуться кожаных доспехов. Подхватил Геральт на руки барда, на последнем вздохе, взгляд его, яростный и испуганный, в котором расплескалось все невысказанное, бегал судорожно. Ведьмак опустил его осторожно и нежно, как дитя малое, на траву. Алая кровь окропила тело, вгрызлась в кожу, как вгрызается хищник в руку жертвы, застлала собой и поляну и изросшее шерстью, скомканной, грязной тело, что лежало рядом. Она окрасила чернильно-черное небо под Вызимой в алый, небрежными мазками рисуя то тут, то там темно-красные разводы. Окрасила и зеленую траву вокруг них в алый цвет — цвет разлуки и боли. Хрип, тихий, судорожный, надрывный — живые, окрашенные в алый неловким движением художницы-жизни, руки опустились на бледные-бледные, резко выделяющиеся на фоне тьмы холодные чужие. Толчок, другой, шепот сбивчивый, безумный о чем-то своем, человеческом, о чем не принято говорить ведьмакам и тихий хрип ему в ответ. Утекала людская жизнь, уходила из хрупкого тела, проливалась вместе с кровью на мягкую траву, разносилась вместе с ветром, и ничто — ни ведьмачьи зелья, ни толчки, ни просьбы, ни мольбы, ни Владычица не могли ее вернуть. Закричали вдали вороны, возвещая смерть, встрепенулись падальщики, предчувствуя скорую добычу, выглянули звезды, посмотрели с грустной улыбкой на светловолосого мужчину, что склонился над побледневшим лицом, роняя то ли несколько слезинок, то ли скупых слов, да спрятались за облака, не смея развеять чернильную темень. Северное ночное молчание было взорвано громким-громким криком. Пронзительный, исполненный неистовством и звериной яростью вой разнесся по лесам, полям и деревням вместе с заунывным завыванием ветра. Он был расплескан широким взмахом ветра по полям вместе с семенами пшена и ячменя, разлит в звонком журчании рек и ручьев, спет в каркании воронов после кровопролитных сражений. Он растворился в печальном и последнем шелесте деревьев по осени. Он нарушил гнетущее молчание Северной ночи — и встрепенулись животные, люди и монстры; все подняли головы к небу, прислушиваясь к далеким-далеким звукам, что разносил по округе ветер. То была последняя песнь минувшего пути.
