traffic light

      Вальсирующие пылинки расчерчивают воздух блестящими витками, Чимину не привыкать вот так убивать часы в наблюдении, но он снова смотрит на них так, словно это единственное возможное искусство. На деле же истинное его, искусства, обличье давно уже отпечаталось на внутренней стороне век, иначе парень объяснить встающий каждый раз перед закрывающимися глазами образ не может. Тот резонирует с отяжелевшим не пойми сколько времени назад сердцем, красит мир кроваво-красным и тягуче-тоскливо синим, иногда полосует реальность теплым и желтым проблеском, который витиеватым следом пылинок остается в памяти.       Когда он впервые встретил Тэхена, то и не думал, что влипнет так надолго. Добрый мальчишка, чуть младше самого Чимина, с широкой квадратной улыбкой и неясной искрой в глазах, он был столь непритязательным и уютным, что хотелось внимать, слушать, дышать. Ловить каждое слово, взгляд, хотелось наполнять легкие запахом его смуглой кожи и зарываться носом в русые волосы, пахнущие слегка сладко – шоколадом и изредка кокосом.       Возможно Чимин глупый, скорее, это так и есть, но очаровательная претенциозность самого Пака случайно потерялась где-то, а может, и вовсе была специально заброшена своим нерадивым хозяином куда-то в дальний угол сознания, настолько далеко, что ныне найти ее все не получается.       Пронзительный вскрик, звучащий его собственным именем, выбивает из полудремного единения, и это чувствуется как грузовик на полной скорости, появившийся из неоткуда, ноги сами несут туда, к испуганному взгляду любимых глаз, в которых снова только паника и растерянность. Гулкое раздражение даже не успевает толком появиться, просто тонет в неиспаримом беспокойстве. Чимин не метается и не психует, снова отключается от реальности и мотает бинты на изуродованных руках.       Он и сам не понимает, куда уходит время, утекает сквозь пальцы, как кровь с любимых запястий, исчерченных грубыми рваными линиями ран. Багровым ураганом в голове мешаются мысли и обязательства, Чимин снова оправдывает собственные слова, будто должен. Ему это совсем не нравится.       Но повторяет все снова и снова, потому что Тэхен нежный, кажется, что единственный во всем мире любит Пака до безумной одержимости, будто на поводке за ним следует и каждое слово на веру принимает. Все это как-то невнятно и неожиданно оборачивается зависимостью, потому что теперь жить без этой одержимости во взгляде напротив невозможно, но ответственность за другого лежит на плечах многотонным грузом. И все снова по кругу. Боль на боль, страх на страх, зависимость на зависимость. А рассчитывать и анализировать все нужно опять Чимину, потому что и правда глупый, потому что привязался и, кажется, что снова болеет кем-то другим. От подобных мыслей в голове снова мелькают картинки с обгоревшими краями, словно фотографии, спасенные с места катастрофы, ему видится лисий прищур и чудится та же тянущая боль в груди, вроде бы и совсем другая, но безумно похожая на ту, что прямо сейчас пронизывает сердце при виде израненной смуглой кожи. - Прости меня.. – отчаянно произносит Ким, от этого трясет даже под антидепрессантами, которые принимаются строго по расписанию и в тайне.       Изнутри распирает злость, огромным кальмаром путает щупальцами органы и давит на корень языка. И Чимин снова злится, но не на Тэхена, который так искренне вглядывается в его глаза, ищет поддержки, любви, хочет чувствовать себя нужным и настоящим. Он злится на жизнь, на Бога, если тот существует, и в особенности на себя самого, злится на собственную раздражительность, на слабость, что изо дня в день скрывает за маской всепрощающего и доброго парня. - Нет-нет, ты не должен извиняться. – шепчет он ласково и целомудренно прикасается губами к виску любимого, вдыхает запах кокоса, который на самом деле ему не нравится, но если так пахнет шампунь Тэхена, то это вкусно. Вкусно и нежно. Только вот все равно хочется заскрипеть зубами, ведь лжет, в лицо и беспощадно, просто потому что уже не верит в извинения, просто потому что не хочет их слышать.       А Тэ жмется в ответ на объятия, которыми Чимин давит любые лишние чувства. Он ни за что не возненавидит свое солнце с яркой улыбкой, убьется, обожжется, сгорит до пепла, но пока может будет любить, по-своему эгоистично, но любить. Ведь терпеть Пака и его извращенную жестокую любовь тоже не каждый сможет.       Уже ночью, держа засыпающего Тэхена в руках, словно драгоценность, он будет думать совсем не о нем, а вспоминать, прокручивать в голове песни, которые посвящались не ему, Чимину, но все равно перебором клавиш звучавшими под сахарно-белыми пальцами, застывающими в душе глубокими касаниями, в итоге оказавшимися искусными надрезами скальпеля. Сердце у Чимина выпотрошено, разрублено на куски и проверчено в фарш, а перед глазами только огонь полыхающий повсюду и погорелые снимки-воспоминания, на которых редкая улыбка. В них он видит себя с Юнги, сидящими в ванной на полу и делящими одну бутылку Мишель Торино.       В воспоминаниях Юнги уже не такой обаятельный и волшебный, слова его помнятся не меткими купидоньими стрелами, а острыми бритвами, что вспарывают не то что сердце – кожу, оставляют Чимина изуродованным и пугающим. И вовсе Мин не тварь и не мудак, как о нем отзывается Тэхен, просто птица раненая, да так и не вставшая заново, не феникс, чтобы из пепла возрождаться, а просто голубь с перетягивающей лапу ниткой и подбитым крылом. Сам Пак этого не видел, но теперь понимает, ему этого заблудшего птенца уже не спасти, только заразиться какой-нибудь дрянью да сгинуть вместе. А этого ему совершенно не хочется. Юнги слишком задолбался и переболел, чтобы еще и его, Чимина, заебы терпеть, а сам Чимин без заебов не может. Так и живут – постершиеся друг о друга, но все равно порознь, потому что совсем не подходят друг другу. - Вот скажи, чего тебе еще надо? Почему нельзя просто быть вместе? – в очередном пьяном угаре разорялся бывший, а Пак, уже опухший от бесконечных рыданий, раздирал легкие в попытке сделать ровный вдох.       И Чимин сам не знает почему. Ведь Юнги ему нужен, необходим, словно воздух, и все же взгляд все равно косится по сторонам, ищет новых фраз и оборотов, незнакомых прикосновений и историй. И даже в середине очередной ссоры шальная мысль тревожит сознание. А Он бы наскучил?       Это невероятно жестоко, но Чимину скучно. И он ничего не может с этим поделать, потому что устал от однообразного домашнего веселья, которое уже совсем не радует, устал от одного и того же вина, которое любимый человек может потреблять литрами, устал от парня, который вовсе его не понимает и противоречит сам себе.       Телефон вибрирует неожиданно, впрочем так и множество других вещей выбивают из задумчивости, зачастую заставляющую не чувствовать как нервы наматываются на кассету его жизни. Игнорировать одно за другим приходящие сообщения не представляется возможным, а потому схватив злосчастный гаджет, Чимин смотрит на экран. Время останавливается, а по рукам уже вместо кровотока чистое электричество, диалоговое окно светит простым и ненавязчивым «Хосок», в глазах плавно распускаются цветы-звезды, сияют на дне расширившихся зрачков своим наркотическим свечением. Чимин чувствует себя черной дырой, которая вот-вот сожрет галактику, но галактика эта находится на другом конце вселенной. Они общаются не более получаса, и улыбка на лице все это время держится перманентно.       Прощание выходит скомканным, но все равно оставляет в душе легкость и помогает окунуться в сон без сновидений, а утро потом не такое уж и мутное, не такое давящее последствиями несуществующей лихорадки на голову.       Усталость давится улыбкой, ответной на улыбку Тэхена, с которым они не размыкают утренних объятий, бывает, по несколько часов. В этот раз не так долго, просто потому что хочется смыть душащее тепло кровати, и Чимин идет в ванную, перед этим пропуская своего парня на кухню.       Прохладная вода помогает немного затвердить подтаявшие ощущения, льется на голову нескончаемым ливнем, пока в голове снова как на повторе звучит одна единственная песня, личная мантра – «сейчас уже хорошо». И хочется, нет, нужно настойчиво верить, потому что и правда хорошо, не идеально, как в романтических дорамах и не до бабочек запутавшихся в кишках, без искр и красных щек, но спокойно и достаточно стабильно, чтобы ненадолго, но остановиться, в конечном счете выдохнуть спрелый, застаревший воздух из легких, и вдохнуть для нового движения. Вдыхает Чимин на кухне, когда целует губы с привкусом цитрусового чая и ласкает тонкую талию, умирая от мурашек, вызванных длинными пальцами в своих волосах. Завтрак снова состоит из простецкого бутерброда с ломтиком ветчины и тонко нарезанными огурцами, а поедание его сопровождается недовольным ворчанием Тэхена, которое, кроме умилительного смеха, в ответ ничего не получает.       День позже тянется десятью часами работы в супермаркете, Чимин пробивает товары и старается ни о чем не думать, он мягко улыбается и трогательно промяукивает слова, когда заезженно спрашивает что-то вроде «Вам нужен пакет?» или «Хотите оплатить картой или наличными?». Вечером он снова возвращается домой, готовит что-то не слишком сложное, стеная о жестокости бытия, убирает остатки продуктов и моет посуду. В таком темпе проходит несколько дней-близнецов, от чего спокойнее некуда.       В один из таких дней приходит сообщение на телефон, от которого снова звезды в глазах и резкая сухость в горле. Кучка мемов-картинок, но мимоходом оброненное в конце «Кстати, я сегодня вечером пойду с Чонгуком в Лайт, если хочешь, можешь присоединиться». Даже не раздумывая, пальцы тарабанят по клавиатуре, набирая спешное «Во сколько?». А после окончания смены бегом до небольшого кафе с пастельно-желтой вывеской «Light».       Недорогое и светлое, Хосок любил его, а еще, что самое важное, Хосок любил Чонгука. Практически всегда Чимин смотрел, как они уплетают еду за обе щеки, сам умеренно потребляя что-то из той горы яств, которую обычно заказывали Чоны. И всегда сидел рядом с Хосоком, не думая о том, видны ли в его глазах искры, что так игриво укалывают сердце. В этот раз ничего не меняется, однако для Чимина это как осколок солнца, кусочек чистой энергии, на котором он будет функционировать еще какое-то время.       И каждый раз смотря на этих идеально подходящих друг другу парней, Чимин задавался вопросом: а что он, собственно, вообще тут делает?       Нет, он не чувствовал себя третьим лишним, часто старший говорил именно с ним, они смеялись и шутили о каких-то только им двоим понятных вещах. Только вот несмотря на всю эту атмосферу внутри него тлело осознание, что делать ему тут и правда нечего, потому что откажись он, и эти двое провели бы прекрасное свидание, потому что дома его ждет Тэхен. Его любимый Тэ. И почему-то, несмотря на все это, Чимин здесь, сидит и улыбается Хосоку, смеется над его шутками. И не может отвести взгляда.       В конце концов они все же расходятся, а Чимин вновь скучает по тем временам, когда мог обнять своего хена на прощанье. Он практически мечтает вернуться туда. Дома он вновь обнимает Тэхена и чувствует себя последним подлецом. Но он любит его. Любит… Любит? - Я люблю тебя. – шепчет Чимин так нежно, что замечает мурашки на шее парня, а после касается губами острой скулы. - И я тебя. – раздается в ответ, и шею поглощает влажный жар Тэхеновых губ и языка.       Сердце сжимает в невнятном чувстве, а Пак снова обхватывает лицо парня и сминает его губы своими. Он целует неистово, как в последний раз и будто прося прощения за все свои грехи, сплетает их тела в прекрасные формы и оглаживает теплую кожу под футболкой, прижимает ближе. Он хочет. Он любит. Он жаждет вдохнуть, остановиться, опустошить голову. И рядом с Тэ он может сделать две из этих трех вещей.       Оставляя аккуратные укусы на длинной шее, расстегивает светлые джинсы, стаскивая те мучительно медленно. Чимин буквально затаскивает опьяненного поцелуями Кима в кровать, валит его на свежие простыни, которые пахнут дешевым порошком, и стаскивает собственную футболку единым рывком. Они обнажаются и сплетаются вновь, в близком и нежном объятии, страстных поцелуях, словно два кусочка пазла. И на деле Чимин может подойти кому угодно, ведь края свои стер о другого человека, но хочет с Тэ, потому что верит, что любит. Любит своего Тэхена.       И он отправляет его в душ первым, потому что знает, что тот не любит быть потным и грязным, Чимин же наоборот лежит еще некоторое время, смотря в потолок, остужая кожу липкую от пота. Он чувствует себя конфетой, оставленной в жаркий день на солнце. И настолько ярко чувствует реальность этой картинки, что закуривает. Практически не вдыхая дыма, все же ощущает чуть ослабившуюся тоску. - Чиминни.. – морщится Тэхен, когда заходит в комнату вновь, а Пак только поднимает руки в примирительном жесте и перекатывается по кровати, чтобы после встать и распахнуть окно, затушив окурок о внешний подоконник. - Оденься, - говорит он предупреждающе, выкинув бычок в урну под письменным столом. – А то простынешь..       Чимин уходит, зная, что вернувшись, застанет парня спящим, как и всегда в такие дни. Вода кажется синей в мраке ванной, где свет не включен, она хлюпает противно и звенит в ушах, примешиваясь к кричащим и мечущимся мыслям. Смыкается над его, Чимина, головой, похоронив под пленкой леденящей влаги, а он закрывает глаза и дрожит от холода, надеется так остаться навечно, слушать треск колышущейся синеватой глади, которая снизу видится зеркалом. Мысли почему-то не тревожат только так – в мокром темном холоде, где нет кислорода. Лишь за этой зеркальной пленкой ему спокойно и безутешно одновременно, потому что вскоре начинает надрывать легкие и приходится сделать вдох, вырваться из своего прекрасного небытия. Вернуться в мир, где он застрял между полыхающими фотографиями прошлого и багровой липкостью настоящего, где свет до него доходит лишь случайно, изредка и под углом.