Число за квадратом

      Рафаэль никогда раньше не задумывался, что всё его существование было неразрывно связано с пятью органами чувств: то, как он мог заметить любую маленькую деталь, уловить любой тихий звук, ощутить что-то под кончиками пальцев, ощутить запах и вкус. Его это удивляло.       Но он бы никогда об этом не задумался. Даже сейчас, когда он просто развалился на полу, облокотившись на боксёрскую грушу, он бы не задумался об этом, если бы не досада, которая текла в его жилах. Ему казалось, что пальцы должны были сжать что-то в кулак, но сжимать было нечего.       Он снова уставился на выход — за проёмом в темноте скрывался коридор. И каждый раз, когда он обращал внимание на этот мрак, в нём просыпалось влечение. Влечение было тем чувством, что не оставляло его в покое все последние дни.       То, как опускались плечи, подрагивали пальцы и едва открытые глаза ничего перед собой не видели; то, как он ловил почти бесшумное дыхание, когда кожа тёрлась друг о друга; то, как приятна была на ощупь чужая ладонь; то, как он впитывал в себя чужой запах; то, как он чувствовал пустоту на вкус... и эта томная улыбка, и тихая нежность — и всё это происходило на расстоянии вытянутой руки и даже меньше. Эта близость поражала его.       И никто, кроме Лео, не мог ему этого подарить. И тот его пленял.       Никто другой, кроме Лео, не мог. Тот просто был особенным, вот и всё. И поведение возлюбленного наедине тоже было особенным: до невозможности чуткий и спокойный, мог проявить инициативу, а мог только направлять. И всё равно, что эти черты были всем знакомы — для него они играли другими красками.       И особенным Раф чувствовал себя сам. Это было неопровержимым доказательством, что его любили так же сильно, как любил он в ответ.       Поэтому он хотел ещё. Он хотел быть ближе и дать больше. Он хотел пробудить новые чувства. Хотел застать такое поведение, которое никто никогда не увидит. Обычных — теперь — прикосновений было мало.       Вопрос, однако, был в том, что он должен был для этого сделать. Поменять обстановку? Поменять положение? Тактику?       Он фыркнул. Это было сложнее, чем казалось.       Он покосился на пустую стенку и цокнул. Сегодня дома было тихо: снаружи не происходило ничего интересного, а сами они настолько прижились к внешнему миру, что чувствовали его сквозь тонны земли. Бросив взгляд назад в последний раз, Рафаэль медленно поднялся с пола, для приличия отряхнулся и вышел из комнаты.       С такими мыслями невольно начинал задаваться вопросом: а нормально ли такое желание выглядело со стороны? Раф не знал, но и не особо парился. Почему-то. А вот при виде кухни он не особо задумывался, сидел там кто-то или нет, и просто туда забрёл.       — Привет.       И там он как нельзя кстати столкнулся с тем, из-за кого всё тело застыло. Лео поприветствовал его и продолжил что-то тщательно тереть, приклеившись к столу.       Он же выдохнул сквозь зубы, позволив себе расслабиться:       — Привет, — и подошёл к тому. — Чем занимаешься?       Как только он встал сзади, тот отодвинулся, и перед ним предстала измученная резинкой бумага, на которой было нарисовано девять квадратов.       — Мне было скучно, — а собеседник теперь стирал медленнее; лицо у того было несколько угрюмым, — поэтому я взял у учителя книжку с судоку.       Что его смешило больше: то, что Лео сидел за старой головоломкой, или то, что тот из-за неё злился? Он бы сказал — и то и другое:       — Се-хе-рьёзно?       — Он был не против, — тот пожал плечами.       — И что, ты не можешь его пройти? — он наклонился. — Судоку-то?       Возлюбленный взял карандаш и укоризненно направил на него кончик:       — А ты думаешь, это так просто?       — Да проще простого! — он пододвинул бумажку на себя. — Ну вот сюда, допустим, можно постави-и-ить, — одну секунду пораскинул мозгами, — единицу!       Тот смотрел на него, близко наклонившись к столу, подперев щёку и развернувшись к нему туловищем. Смотрел на него со скукой:       — Нет, вообще-то, нельзя.       — Разве?       — Потому что тебе нужно куда-то деть семёрку, — тот указал на левый ряд, где было пропущено две ячейки, — а она по твоей логике попадает туда или сюда, — и потом указал на квадрат снизу. — А в ряду по вертикали уже есть семёрка.       Он замялся, отодвинувшись от рисунка и склонив голову набок.       Возлюбленный внимательно наблюдал, как он неторопливо поднял руку и показал на ячейку справа:        — Ну тогда просто поменяем их местами.        — Единица в этом ряду тоже есть, — тот тыкнул в квадрат сверху.        — Поставь её выше.        — Она есть в ряду по горизонтали.       Они взирали друг на друга.       Леонардо опустил ладонь:       — Эту проблему можно решить по-разному, — взял ластик и покосился на него, — но чтобы тебе было нагляднее... — обратился к листку. — Смотри, ты должен обращать внимание не только на этот квадрат, но и на то, что его окружает.       Взор Рафаэля уже последовал за кистью, но спустя секунду он уставился обратно на возлюбленного. Тот почти опустил подбородок на предплечье и принялся неторопливо стирать ячейки в верхнем квадрате:       — Нужно взять единицу и девятку, — опустил ластик и подобрал карандаш, — и поменять их местами. И тогда-а...       Неспешно навёл грифель на их квадрат. Веки припущены, рот был несколько приоткрыт.       — Четвёрку сюда, здесь поставить семёрку и, наконец, поставить твою единицу туда, — говорил тихо, бархатно даже, — и готово.       И развернул головоломку к нему.       Только сейчас он заметил, что теперь везде всё сходилось, и колыхнулся:       — О, — двинулся поглядеть поближе, взявшись за спинку стула, на котором сидел собеседник.       Любовался результатом недолго:       — И всё равно слишком легко, — повернулся к тому.       Лео когда-то успел убрать острый карандаш, снова подперев щёку, и любовался им: с лёгкой улыбкой, с такими же полуоткрытыми глазами. Всё тепло, которое тот бездумно излучал, окутало его, и его взор остановился на тонких губах.       А тот, вдруг прикрыв глаза, слабо усмехнулся:       — Мы ведь даже не знаем, правильно это или нет, — и выпрямился.       Он лишь разогнул шею и продолжил пялиться на возлюбленного, пока тот разглядывал головоломку: прищуренные без натуги веки, немного угасшая улыбка. Тот был неожиданно задумчив и сосредоточен.       Рафаэль жгуче рвался поцеловать того — ему давно начало казаться, что возлюбленный своей милой мордашкой умышленно провоцировал его. Но всё же... всё-таки... он желал чего-то большего.       Раздалось шуршание.       Он распахнул глаза и заметил, как Лео прижал кисть к шее:       — Узнаем, только когда заполним всё тут... — слышал, как тот потирал кожу, — ну или попытаемся.       «Обращать внимание на то, что его окружает».       Его рот опустился.       Тот куда-то потянулся — полез за книжкой, которая всё это время валялась где-то сбоку. Лео убрал руку с шеи, и снизу донёсся шелест.       Он вытаращился на неё обратно. Кожа была гладкой, и Раф прямо чувствовал, какой тонкой она была. И эти линии — от тусклого и низкого света они неярко выделялись: немного выпиравшие мускулы, адамово яблоко, ключицы. Ключицы у того были такие же тонкие, так же выпирали. Всё это выглядело деликатно.       И всё это завораживало не меньше, чем тот факт, что весь этот вид был вот так легко открыт перед ним.       Его рука проводила линию вдоль тонкой спинки.       — Хочешь посоревноваться?       Он моргнул, но задержался во мраке чуть дольше обычного:       — Посоревноваться? — и посмотрел на собеседника с ухмылкой в ответ. — В судоку твоём?       Тот улыбнулся шире:       — Именно.       Когда тот отвернулся, он перестал ухмыляться.       — Проигравший будет, — Лео вскинул голову, уставившись на потолок, и все очертания стали чётче, — м-м... — повернулся к нему, — следовать за лидером три раза подряд.       — Три раза подряд, — он отозвался. — Звучит… заманчиво.       — Тогда всё решено.       Раф наклонился ближе.       — Можешь выбрать, какая тебе нравится.       Приоткрыл рот.       —... Если такая будет.       Плечо, ближе к шее, где тень была монотонной.       — Я тогда тоже начну новую, чтобы всё было...       Он прильнул к коже.       Чмокнул.       По шее пробежались мурашки. Плечо дёрнулось:       — Ай!       Чуть не прищемил ему пасть — Раф вовремя отстранился.       Лео отпрыгнул от него насколько позволяло положение и схватился за шею. Выпучился на него с круглыми глазами. Щёки горели, рот подрагивал. Книжка была отброшена на стол.       — Ты что делаешь?!       Походу, тот ещё и испугался.       А он — он не особо знал, как стоило об этом сказать:       — Поцеловал тебя в шею, — поэтому он сказал прямо.       — А... — тот запнулся, опустив плечи, — з… — и теперь возлюбленный смотрел на него с недоумением. — зачем?       От этого он сам как-то заробел: лицо начало колоть, и он потупился:       — Думал, будет приятно.       —… Ох.       И дальше тот молчал.       Раф ожидал услышать чего-нибудь ещё от Лео. Всё-таки он сделал что-то новое, чуть не лишился рта. Но тот продолжал молчать: ни говорил, ни шевелился — ничего.       — Лео, — он обратился к тому.       Так резко заговорил, что тот вздрогнул. Возлюбленный сам, как оказалось, до этого пялился вниз.       — М-м, — всё ещё смущённый, тот отвёл глаза, — ты просто... — тёр то самое место, неуклюже нахмурился, — напугал меня.       И после этого тот отвернулся и повернулся к столу:       — Наверное, я просто слишком чувствительный... — низко потупился, из-за чего часть лица не было видно, — здесь.       Он моргнул:       — Чувствительный?..       — Ну… да, — тот вдруг убрал руки и быстро подобрал книжку, принявшись шустро листать её. — Мне стало очень щекотно, и я… испугался.       От вопроса Лео смутился ещё сильнее — настолько тот удивился собственной реакции. А реакция и вправду была потрясающая... и продолжительная.       — Я же не знал, что тебе такое придёт в голову!       А ведь он о таких подробностях раньше не знал. Но этого было недостаточно.       Раф опять двинулся к тому — тот сразу это почувствовал. Повернувшись к нему, тот ошарашенно вытаращился на него. Щёки ещё были покрыты румянцем, обветренные губы были приоткрыты и едва шевелились в беспомощном безмолвии. Краем глаза он заметил, что края книжки, в которые тот вцепился и тогда, и сейчас, были помятыми.       Локоть того задел его руку, державшуюся за стул, а колено — ногу. И чем больше он приближался, тем выше поднималась температура воздуха между ними — он ощущал это на своей холодной коже. Становилось тесно, даже слишком. И всё это было его и только его.       — Ч... что?       — Так тебе понравилось?       Лео собирался что-то ответить, но замер. Понурившись тот блуждал взглядом по тёмному полу. В какой-то момент остановился и сглотнул:       — Скорее да, чем… нет.       Его что-то треснуло; в него что-то стрельнуло и прошло насквозь. Он стоял на ногах ровно, расслабил хватку на стуле. Раф чувствовал облегчение: оно воздушным потоком прошлось по телу, дошло до самых кончиков ногтей, переполнило и отпустило. Вот что он искал — вот что он нашёл.       Он посмотрел на возлюбленного, на ту точку на шее, которую он прекрасно видел без всяких отметок. Он видел, как тот тянул к ней руку. Хотел повторить. Очень.       Но в одном он всё же был неправ:       — Прости, что напугал.       Лео поднял на него удивлённые глаза. Заглядевшись на него с открытым ртом несколько секунд, тот медленно потупился обратно:        — Ничего страшного.       — Можно ещё раз?       Сначала нужно было спрашивать.