На двоих

Он не знал, когда это началось. Возможно, это началось тогда, когда он начал случайно вглядываться в проходящих мимо охотников на демонов, что постоянно ходили здесь, выискивая светлую макушку, а возможно тогда, когда впервые услышал его мягкий, искренний смех, а не напускной и издевательский, что он дарит Иноске. Когда и как бы это ни началось, каждый мимолётный взгляд и отдалённый аромат персиков теперь преследуют его, как самое прекрасное и одновременно опасное проклятие. Он никогда не думал об отношениях, и уж в перерывах между битвами ему было некогда думать о семье и будущих детях, когда главная опасность, Мудзан, всё ещё не была окончательно устранена. И ведь ему было жаль. Жаль каждого убитого демона, жаль за их печальную судьбу, за ранящее прошлое. И всегда в своём черном, как и уголь, клинке он видел освобождение для них. Возможность на грани смерти снова почувствовать себя живым, вспомнить прошлое, увидеть настоящих себя. У каждого из них была своя, уникальная история. Семьи, родные и близкие... Самому парню это было понятно, как никогда. Ведь он сам потерял свою семью достаточно рано, а теперь на его плечах висит груз в виде оздоровления сестры, а может и в окончательном избавлении от демонов и самого Мудзана. В такой обстановке хочешь не хочешь, но и об отношениях, и о семье забудешь, и, что вероятнее всего, насовсем. В любом случае, он больше и не мог позволить себе хотеть семью. Ведь каждый раз, думая о семье, уюте дома и будущих отношениях, что могли бы у него быть, в мыслях тут же появляется мягкая, искренняя улыбка и едва заметные кристаллики слез в карих глазах. Его хотелось утешать. Он казался мягким и солнечным, словно одуванчик, что распустился под тёплым солнцем. Да только сам Камадо так и не смог понять своей тяги к другу, сваливая на случайное стечение обстоятельств. Так же он не сумел заметить, когда простая простуда и першение в горле перешли в кашель и весьма таки достаточный дискомфорт при дыхании. И ведь он продолжал, продолжал каждый день думать о мягких карих глазах и слегка неряшливом виде, продолжал жаждать утешить и успокоить, каждый раз когда тот слегка истерично выкрикивал, что так боится умереть, так боится остаться без девушки. Он не понимал природу своих чувств, не понимал и каждый раз списывал на то, что чересчур волнуется о своём друге, каждый раз считал, что ему просто слишком страшно за своего и без того волнительного друга. Он не понимал, почему карие глаза кажутся такими теплыми, а жёлто-оранжевое хаори, что изредка мелькает мимо него, воспринимается как гарант того, что всё правда хорошо. Он был в таком замешательстве и непонимании себя самого, что решил просто не думать об этом. Как и не думать о растущем в горле зуде и першении. Танджиро вскочил с постели и закашлялся, не сумев проконтролировать приступ. Эта простуда донимала его уже не первый день, а на все лекарства, что пытался вспомнить тот из своего детства, эта простуда реагировала как на назойливую мушку, и даже имбирный напиток*, что давала ему от простуды мама, не помогал. Он уже несколько дней старался не выходить из комнаты в остальные крылья поместья, что не могло не повлиять на настроение и состояние его друзей. Хашибира и Агатсума постоянно навещали его, не понимая в чем дело, а сам парень даже и не знал что им сказать. Лишь продолжал улыбаться и смеяться вместе с друзьями над новыми историями и шутками, пока у самого внутри разрасталось беспокойство по поводу своей простуды. Этот приступ кашля был сильнее остальных, настолько сильным, что всё в груди начало гореть, а сам Камадо и вдоха не мог сделать, сгибаясь почти что в немыслимую позу, которая ранила не до конца зажившие ребра и отчего-то горевшие легкие. Задыхаясь, тот слегка отполз от постели, кашляя на пол в неконтролируемом припадке. Очнулся он тогда, когда горло перестало сдавливать, но белесые точки перед глазами не ушли окончательно. На полу прямо перед ним лежали странные сгустки в небольшой лужице крови. Камадо шокированно подскочил, в несколько шагов доходя до своих вещей и выхватывая оттуда часть от комплекта — постирает позже, главное убрать всё, чтобы не волновать остальных. Как только ткань коснулась пола, она сразу же впитала в себя большую часть крови, обнажив те самые комочки, что приметил себе аловолосый. Эти самые комочки при ближайшем рассмотрении оказались... Лепестками? Маленькие продолговатые лепестки мутного и непонятного из-за крови цвета. Легкая дрожь прошлась по телу парня и осела где-то в животе, скручиваясь в тугой комок волнения и страха. Потерев пальцами один из лепестков, он оказался то ли оранжевым, то ли желтым, но факт того что это лепестки — имелся, и это пугало его больше остального. Он не слышал такого ответвления обычной простуды, а сейчас, когда запах цветов плотно смешался с тошнотворным запахом крови, всё стало ещё более непонятным, чем раньше. Он слышал о разных болезнях в деревне: те, что вызывают рвоту кровью, заставляют кашлять, задыхаться, вызывают тошноту и ужасное самочувствие — но он никогда не слышал о болезни, что создавала впечатление обычной простуды и резко переливалась в нечто такое, странное, кровавое, с лепестками цветов. Танджиро дрожащими руками собрал всё в кучу, но решил оставить несколько лепестков, чтобы узнать от Шинобу о том, что за странная болезнь его охватила. Он не смог обратиться. Ни через день, ни через два, а потом и смысл пропал; какие тут вопросы, когда ворон-касугайгарасу горланит, что им срочно нужно на северо-восток, потому что там пропадают невинные люди? Зато каждый день парню становилось труднее и труднее преодолевать собственное состояние, ведь приступы кашля лепестками вскоре стали обычным явлением, а друзья, что пытались отговорить аловолосого идти на очередную миссию, получали лишь отказы и больше поводов для беспокойства. Следующий сильный приступ случился снова там, в поместье. Они вернулись с небольшого задания по устранению демона, который терроризировал деревню в десяти-пятнадцати километрах от поместья, постоянно съедая едва родившихся младенцев. Танджиро почти весь день чувствовал себя хорошо, и кашель его даже не преследовал, а на момент битвы с демоном даже першение, что мешало дыханию, поубавилось. Вот только стоило ему устало опуститься на постель и взглянуть на не менее уставших друзей, и увидеть уставшее, но от этого не менее прекрасное лицо Агатсумы, его легкие обожгло, и тот закашлялся, лишь спустя время понимая, что этот приступ кашля был сильнее остальных. К нему тут же подбежали друзья, и пока Иноске пытался докричаться до него с повторениями его несомненно искаженного имени, в глазах Зенитсу плескался настоящий животный страх и сильное волнение за друга. И стоило парню взглянуть на желтоволосого, как его легкие и горло сдавило пуще прежнего, что заставило его снова зайтись в безумном кашле, пока сознание мутилось от боли. На этот раз он очнулся с мокрыми от крови руками, и чем-то крупным в ладонях. Слегка дрожащими пальцами Камадо вытащил одной из рук склизкий комок и слегка потер его, пытаясь очистить от крови и странной слизи. Осознание пришло не сразу, но когда пришло он смог лишь удивленно ахнуть и прижать свободную руку ко рту. Цветок. Целый. В его руке был целый, распустившийся и липкий цветок. В комнате был только молчащий Иноске, что понял парень не сразу, а лишь немного погодя и придя в себя после тяжёлого состояния. Горло до сих пор болело, легкие горели, а голова странно побаливала, что вызывало некоторую дезориентированность в действиях аловолосого. Он уже собрался сказать, что с ним всё в порядке, как вдруг понял, что говорить бесполезно. С ним ничего не в порядке. Он не в порядке. И его друзья это видели. Как же он был благодарен, что Незуко спит по утрам и не может видеть этого ужаса, что творится с её братом. Иноске сел рядом. На нём всё еще была маска кабана, хоть Танджиро и готов поклясться, что когда у него был приступ, он определенно видел обеспокоенное лицо друга. Без привычной маски кабана. Они просидели в тишине некоторое время, пока издали не раздались торопливые шаги и приглушенные голоса: один из них выделялся больше всего, поскольку отдавал волнительными и немного плаксивыми нотками. Зенитсу. Камадо улыбнулся, даже сквозь сладко-цветочный запах крови чувствуя персиковый аромат. И когда только он успевает искупаться при таких условиях? --... рядке? — голоса стали громче, а значит, Зенитсу с кем-то уже здесь. Парень устало посмотрел в дверной проём, уже готовясь твердить что волноваться не о чем, но стоило ему увидеть до одури печальные карие глаза, как его сердце тревожно сжалось и пропустило удар. Его хотелось утешать. Снова и снова. Легкое першение в горле вновь стало нестерпимым, но Танджиро смог не закашлять, хоть это и стоило ему огромных усилий. В дверном проёме стояли Шинобу и встревоженный Зенитсу. — Он закашлялся и у него изо рта вылезла эта штука! Вот, он её держит! — Зенитсу ухватил столп насекомого за рукав и потащил прямиком к Танджиро. — Вы сможете его вылечить? Вы же вылечили меня от страшного-престрашного яда паука! И его сможете, да? Сможете ведь? — на глазах Агатсумы блестели кристаллики слез, пока тот продолжал без конца осыпать вопросами Кочо. Аловолосый, в свою очередь, никак не мог налюбоваться, смотря на друга, чьи глаза были печальнее самых темных туч. А желтоволосый лишь продолжал осыпать столп вопросами, пока... — Я не смогу, — голос Шинобу был печальным и слегка дрожащим. — Мне знакома эта болезнь, но... — девушка сглотнула. — От неё до сих пор нет лекарства. Нет ничего, что могло бы вылечить эту хворь, только старые байки рассказывают о единственном способе. Но я бы сказала, что она неизлечима. Танджиро отвлекся на голос Шинобу и сейчас становился лишь удивлённее, и даже несколько обречённее. Неизлечима? То есть он даже не сможет увидеть свою сестру человеком перед смертью? Но он ведь даже не избавил этот мир от Кибутсуджи Музана, его врага, он даже не помог всем людям, каким бы так хотел помочь. Он ведь даже... Не сумел побыть с друзьями чуть больше. Парень прокашлялся и заговорил: — Что это за болезнь, Шинобу-сан? — Камадо выглядел слегка потеряно, но решительно. Он решил для себя жить несмотря ни на что, и сделать всё возможное чтобы приблизить всех охотников к победе над Музаном. А болячка... Могла и потерпеть. Он был уверен, что сможет исцелиться. Шинобу вздохнула и заговорила, хоть её голос и был печальным как никогда. — Это ханахаки. Про неё известно ничтожно мало, но того, что знаем мы, уже достаточно, — столп насекомого прошла ближе к Танджиро и, не имея никакой брезгливости, взяла из рук парня окровавленный липкий цветок. — Она длится в несколько стадий, их количество неизвестно, лишь известно то, что ханахаки каждый раз начинается, как обычная простуда. Позже — кашель кровавыми лепестками, рвота, тошнота, головокружение, слабость, и всё это продолжается до тех пор, пока человек не начнет кашлять цветами. Это, как мы поняли, одна из завершительных стадий, приводящих к смерти. По словам, что написаны в рукописях, ханахаки - болезнь влюблённых, — Шинобу отошла и промыла цветок в ближайшем графине, не обращая внимания на возмущенные возгласы Иноске о том что он пил эту воду. — Цветы, которые ты выкашливаешь, могут рассказать многое. В основном цветок и его цвет говорят о внешности, а иногда и о характере человека, который является причиной ханахаки, болезни влюблённых. В старых сводках никогда не писалось о случаях, когда заболевший мог исцелиться, — Кочо пригляделась к цветку. — У тебя одуванчики. Я думаю, ты знаешь в кого влюблён. Камадо опешил. Влюблён? Он не замечал за собой того, что он влюблён. Он ведь совсем не ощущал того самого огромного и светлого чувства, что описывают в романах? Шинобу, заметив его растерянное выражение лица лишь неуверенно помялась и продолжила: — Не знаешь? Это довольно странно, — девушка положила цветок перед парнем, и её голос сменил тон на глубокий и печальный. — Многие знают, в кого влюблены, но если тебе это правда так трудно узнать, постарайся понять, кого тебе напоминает твой цветок. Я не знаю, как скоро начнется усугубление приступов, но постарайся узнать имя избранницы до того, как тебе будет слишком тяжело. Я думаю, тебе бы хотелось решить этот вопрос перед тем, как уйти навсегда, — Шинобу немного помялась и постояла рядом, явно намереваясь что-то сказать, но так и не решившись, ушла. Танджиро приподнялся и решил промыть руки и очистить несчастный графин от грязной воды. Он подхватил цветок на полу и затолкал в карман, взял графин и на слегка дрожащих ногах поспешил выйти из комнаты. Друзья остались позади, явно обдумывая слова Шинобу. Он присел около крана и ополоснулся водой, второй рукой придерживая и промывая графин. Он не понимал, правда не понимал того разговора, что недавно произошел. Он ведь правда не был влюблен ни в кого, как он мог заразиться этой болячкой? И если он заразился, почему не заразились остальные? Иноске можно было оправдать, он интересуется битвами и адреналином, его мало волнуют отношения. В последний раз, когда Агатсума пытался разговорить Хашибиру на эту тему, тот лишь снова и снова непонимающе расспрашивал того о том, что такое любовь и зачем вообще нужны девчонки. Зенитсу на его слова лишь округлял глаза в удивлении и воскликивал: "Ты что! Как это зачем нужны девушки? Ты видел их вообще? У каждой из них по две груди, по две ягодицы, по два бедра, как можно не заинтересоваться девушками?! Ты в лесу что ли рос?". И правда, в лесу рос. Как понять любовь тому, кто её в жизни не ощущал? Но вот Зенитсу... Удивительно, что такой влюбчивый парень не заболел этой же болячкой. В любом случае, как бы обидно ни было, нужно попытаться понять, как решить проблему с этой самой ханахаки, как её назвала Шинобу. Или же смириться и стараться сделать всё возможное перед смертью. Несмотря ни на что, Танджиро надеялся, что он сможет исцелиться, что болезнь каким-то чудом окажется излечимой, и в самый последний момент Шинобу-сан протянет ему лекарство от этой хвори. Парень вытащил из кармана тот самый цветок, начав думать. Одуванчик... Яркий, желтый, солнечный. Но кто из его знакомых мог бы быть похож на этот цветок? Из девочек он не знал ни одну, которая бы использовала такие цвета в своей одежде или даже по характеру была похожа на этот цветок. Канао была спокойной и невероятно сильной девушкой, тем более цвета её одежды были белые с розовым и зеленым, а не оранжевыми или желтыми. Многие остальные вообще не выделялись среди охотников, а Тамаё он уважал как человека, да и учитывая любовь Юширо к ней, он бы даже подумать о ней в этом плане не захотел бы. К тому же цвета и характер не подходили, как и с Канао, и со всей семьёй столпа насекомого. В голове всплыл образ Зенитсу. Яркого, солнечного, тёплого и невероятно домашнего. С желтыми и наверняка мягкими волосами, с тёплыми карими глазами и немного волнительным характером. Такого же, как и одуванчик. Осознание пришло стремительно, что заставило дыхание парня прерваться ненадолго. Неужели он и правда... Влюблен в него? Сердце щемяще сжалось от непонятного чувства при мыслях о парне, а сам красноволосый лишь еще сильнее свёл брови вместе. Он не знал, что ему делать с этим. Да чего уж там, он даже не знал, как думать об этом без смущения и заходящегося в барабанном стуке сердца. Уж чего он от себя не ожидал, так это любви к другу. Он был готов закрыть глаза на то, что он парень, сам Камадо всегда был понимающим и был готов принять свои чувства к парню, но вот чтобы этим парнем был его друг? Да еще такой, что каждый день может говорить о девчонках без промедления. Ему-то Камадо, чьей мечтой было исцелить Незуко и избавить мир от злодеяний Кибутсуджи, точно не сдался. Такому, как Зенитсу, отлично подошла бы его сестра, Незуко, теплая и понимающая. Он помнил то время, когда она была человеком, и с точностью мог сказать о том, что Агатсуме такая, как она, точно бы подошла. Смогла бы успокоить, поддержать, выйти за него замуж и быть рядом, когда трудно. Тем более, как сказала Шинобу, его состояние подходило под описание последних стадий болезни. Тех стадий, что приводят к гибели. Он не хотел, чтобы его друзья волновались о нём слишком сильно, это ведь не их дело, так? Если он умрёт, он постарается сделать как можно больше всего для того, чтобы Незуко стала человеком. А потом... Потом Зенитсу исполнит свою мечту и признается ей, они поженятся, и его сестра родит для Агатсумы нескольких сыновей. А может и дочерей. В любом случае, это не то, что занимало мысли охотника на демонов сейчас. Первостепенной задачей Танджиро стало доказать друзьям, что он правда в порядке, собрать как можно больше крови демонов для Тамаё-сан, провести как можно дольше времени с друзьями и возможно даже побыть отдельно с самой причиной его хвори. Парень опёрся левой рукой о камень, пытаясь побороть отчаянную дрожь в ногах. Он врал. Самому себе врал, врал и не краснел ведь. Каждый его вздох, каждая клеточка его тела была наполнена мыслями о карих глазах и персиковом запахе, преследующим его, кажется, везде. Да и сейчас мерещится этот аромат: будто бы сам Агатсума рядом-рядом, близко-близко, вот вот обнимет и скажет, что он, Зенитсу, любит его так же невесомо и облачно, как и он его. Парень поверил своим усталым мыслям, обернулся и начал вглядываться в очертания дома и некоторых там проходящих. Да вот только не было там ни персикового аромата, ни светлой макушки, ни карих тёплых глаз. Лишь его, Танджиро, мороки. Парень поднялся и снова посмотрел на цветок в руке. Ну не мог же он все-таки быть влюблен? Когда же это могло начаться? Тогда, когда он впервые увидел его: такого потерянного, кричащего, отчаянного? От него тогда пахло страхом. Настоящим, животным, казалось бы, что даже сам Агатсума не понимает абсурдность своей паники и полностью верит в то, что случайный демон их всех перебьет. Или тогда, когда он снова увидел его здесь после битвы с Руи? Уставший, он несомненно был счастлив видеть такого истеричного, но родного Зенитсу. Или же?... Нет, он правда не знал, когда это началось. Сколько бы мыслей он ни выкинул в никуда, сколько бы он ни старался понять, что именно зацепило его в Агатсуме, он так и не понял ничего. Он просто ощущал. Той самой душой, теплой и яркой, он ощущал потребность в волнительном парне, чувствовал своим долгом защищать и оберегать его. В какой-то момент першение усилилось, и мысли о светловолосом парне начали причинять лишь больший дискомфорт в горле, а каждый вдох давался всё труднее и труднее. Кажется, он всё больше понимает принцип работы ханахаки. Следующий приступ произошел с наименьшим промежутком, нежели прошлые два. В отличии от тех приступов, этот был с разрывом всего в трое суток от предыдущего, что не могло не вызвать у самого Танджиро панику. Когда его внезапно скрутило во время разговора с Канао; на удивление, она стала довольно разговорчива рядом с ним. Тогда парень и слова не мог вымолвить, так резко стало не хватать воздуха. Его согнуло в три погибели, и он, казалось бы, даже на какое-то время забыл о том, что рядом есть хоть кто-то. Канао подхватила оседающего на пол Камадо и взволнованно спрашивала, случилось ли что-то. Естественно он её не слышал. Как тут услышишь, если твоё горло сдавливает дьявольскими силками, а ты и вдоха-то сделать не можешь? Очнулся красноволосый рядом с крайне напуганной девушкой, несколькими бутонами цветов на полу и весьма внушительной лужей крови. И естественно, об этом как можно скорее узнали его друзья. Включая Зенитсу. Чертовски расстроенного, печального Агатсуму, который смотрел своими карими глазами так, что дыхание перехватывало. Который осторожно клал руку на плечо и настойчиво спрашивал, что за девчонку такую он любит, попутно заговаривая его тем, что такая, как она, кем бы она ни была, не заслужила того, чтобы он, Танджиро, умирал из-за любви к ней. "Признайся!" — говорил светловолосый. "Это ведь несложно, ты ведь можешь просто взять, подойти к ней, и все девчонки твои, просто потому что ты очень сильный! Не то, что я, вот ко мне они даже не подходят..." — дальше начинался монолог кареглазого, в котором он отчаянно жаловался на то, что ни одна красавица-девушка не обратит на него, такого плаксивого, внимание. Девушки-то может и не обращают внимания на капризно-волнительного кареглазого парня, но вот Танджиро обратил и влюбился так сильно, что даже дышать было трудно. Агатсума был тем, о ком хотелось заботиться. И может, совсем немного целовать. Первые мысли о поцелуях окружили, как опадающие листья осенью: бесчисленным количеством мыслей и желаний, которые выжигали в сердце Камадо ещё больше горящее клеймо. Впервые раздумия давались ему с таким огромным трудом, ведь каждый раз его мысли предавали его, снова и снова возвращаясь к сладко-томительному желанию прикоснуться губами к слегка пухлым и наверняка сладким губам Зенитсу. И никакой из последующих дней не стал исключением. — Танджиро, ты смог? — голос Шинобу звучал спокойно и дружелюбно, несмотря на то что её запах был полон волнения. - Я понимаю, что это трудно, но ты мог бы хоть немного пожить перед тем, как... Танджиро устало вздохнул, что далось ему с трудом. Его состояние с каждым днём лишь сильнее ухудшалось, и единственное, что помогало отвлечься от болезни — битвы с демонами. Естественно, это не осталось незамеченным со стороны друзей, и, естественно, его расспрашивали. В основном Зенитсу, Иноске и Шинобу. — Нет, я не смогу, — Камадо слегка наклонил голову вниз, грустно улыбаясь. — К сожалению, она не заинтересована во мне. — Вот как? — Кочо с грустью посмотрела на парня и повернулась к выходу. Она уже неделю после того приступа рядом с Канао спрашивала о том, признался ли он своей любви. Да всё без толку. Ни сам аловолосый, ни его друзья ничего не хотят говорить о болезни и о том, кому же не посчастливилось быть истинной любовью парня. А почему истинной? Да потому, что Кочо в прошлый раз так и не решилась сказать о том, что разлюбить невозможно. Так и не смогла сказать, что ханахаки — болезнь истинно влюблённых той самой теплой любовью, про которую многие пишут как о "долгой и счастливой". Она не успела сказать этого, да и смысла уже не оставалось; при таких неутешительных прогнозах Танджиро проживет всего навсего пару месяцев, а при усугублении и то меньше. — Прости, что я не могу помочь тебе, Танджиро, - произнеся эти слова, столп вышла. Камадо с отрешённостью смотрел туда, где пару минут назад стояла Шинобу. Каждая мысль, каждая минута его жизни была отравлена мыслями о своём друге, и Танджиро отчаянно, до болезненной трели упивался этими столь болючими, но такими сладкими и необходимыми мыслями. Каждый день он просыпался с мыслью, что он бы хотел поскорее покинуть этот мир. Нет, не затем, чтобы всех бросить и оставить Мудзана на друзей и родных, а хотя бы просто затем, чтобы его мысли перестали фокусироваться на персиковом аромате, а сердце перестало трепетно стучать от малейшей лишь мысли о том, как бы мягки оказались Его волосы. Горло сжало судорогой, и аловолосый кашлянул, стараясь сдержать приступ. Он заметил это не так давно, но чем больше и чувственней думает о Зенитсу, тем больше и дольше кашляет, тем чаще приступы. Казалось бы, даже сама вселенная против того, чтобы он убивал себя каждодневными мыслями, и хотела просто подарить ему такие необходимые покой и отдых. Ему было невыносимо больно жить, зная что он так никогда и не признается. Но он не мог позволить волноваться ни себе, ни своим друзьям. Будет намного лучше, если подробности приступов останутся у него. Конечно, с этим довольно трудно совладать, учитывая что о каждом новом его приступе обязательно кто-то да знает. Но ему так хотелось, чтобы его друзья не волновались за него, хотя бы незадолго до конца. Ему так хотелось жить: дышать, мыслить, существовать. Вставать рано утром и наслаждаться тёплыми лучами солнца, смеяться вместе с Зенитсу и Иноске, обедать с ними за одним столом и едва уловимо, краем глаза наблюдать за светловолосым парнем, при мыслях о котором сердце бьется быстрее. Танджиро почувствовал, как что-то капнуло на пол, и лишь спустя пару мгновений понял, что это его слезы. Горечь сжала горло, а сам парень слегка горбился, всё больше поддаваясь этой минутной слабости. Ох, сколько бы он отдал просто за то, чтобы дышать свободно и не бояться этих цветов, которые он успел возненавидеть. Солёные капли падали на пол, моча татами и туманя зрение Камадо. По спине прошлась дрожь, парень не выдержал и громко всхлипнул. Через пару минут он сам не заметил, как начал рыдать в полусогнутом состоянии, отчаянно всхлипывая и дрожа от нервов. Чья-то рука осторожно опустилась на плечо аловолосого, заставляя последнего вздрогнуть и обернуться. Перед его глазами стоял Зенитсу, отчаянно взволнованный и грустный: — Неужели она заслужила этого? — голос светловолосого был грустен и печален. — Неужели ты и правда готов умереть из-за какой-то девчонки, Танджиро? — в уголках карих глаз собрались маленькие слезинки, и Камадо почувствовал, как его сердце отчаянно дрогнуло от щемящей нежности к парню. Парень приоткрыл рот, намереваясь ответить, как теплые ладони парня осторожно коснулись его плеч. Зенитсу осторожно присел рядом с ним и приобнял, взлохмачивая волосы пятернёй. Танджиро не удержал особо сильного всхлипа, мелко вздрагивая в руках друга и устало утыкаясь лбом ему в плечо. Он не хотел быть таким слабым перед тем, кого постоянно вдохновлял, но у него просто не было иного выхода. Ему надоело постоянно скрывать свои тревоги под личиной доброжелательности и стойкости, что сейчас выливалась в дрожь и ломоту в теле. — Ты мой друг. Я не хочу терять тебя из-за какой-то девочки, — Агатсума прервался на мгновение. — Тем более, ты дорог нам. Иноске, Незуко, мне в конце концов. Мы бы просто хотели, чтобы ты... — Агатсума сглотнул, сам еле сдерживая слезы и тяжесть в горле. — Прожил это время достойно, с теми, кто тебе дорог. Могу ли я узнать, кто она, чтобы хотя бы уговорить её сделать тебя счастливым в последние мгновения твоей жизни? Танджиро вздохнул. Он не хотел рассказывать ничего никому, и не рассказывал бы и дальше, если бы не умоляющие нотки в голосе парня. Такие мягкие, теплые, полные волнения нотки...Так в стиле Зенитсу. Солёные слезы вновь скопились в уголках глаз Камадо, и тот не имея права больше быть слабым, упрямо сморгнул слезы. Он хотел быть счастливым. Даже если это последние его дни, что мешало ему насладиться ими? Признаться тому, в кого так безнадёжно влюблен. Жить полной жизнью, даже если этой жизни осталось от силы месяц или два. Ему просто хотелось чувствовать, упиваться этими чувствами и любить до самого конца. Даже если каждый вдох сопровождается адской болью. Танджиро с щемящей нежностью посмотрел на друга. Как он мог быть таким... Таким? Сидеть рядом, заботиться, волноваться и не отталкивать, даже на пороге смерти. Зарёванный, потерянный — кому это он такой нужен? Он был так безумно влюблён, и эта любовь сведёт его в могилу. И как иронично, что сейчас тот, кого он любит до кровавого кашля, сидит рядом. И не отталкивает. И пахнет от него так приятно, сладкими-сладкими персиками и горюче-печальным беспокойством на фоне любопытства и интереса. Его светлые ресницы трепетали и мокли от еле сдерживаемых слез, а нижняя губа трогательно подрагивала. Сердце Камадо сжималось от горечи и печали, стоило ему подумать о том, что скоро он никогда не увидит этих светлых волос, красивых черт лица и не услышит мягкого голоса. Он ощутил острую нужду признаться в своих чувствах, даже если это будет последним, что он сделает. На дыхание сил не хватало - всё отнимали слёзы, а каждый даже мимолетный вдох причинял боль. Он хотел это сделать, здесь и сейчас, или он никогда в жизни так и не узнает, как сладки и приятны его губы. Камадо повернулся лицом к парню, сидящему рядом и слегка приобнимающему его за плечи, неуверенно кладя ладонь на щеку и стараясь унять дрожь в теле. Слезы почти полностью закрывали обзор, силуэт парня напротив окончательно смазался, Танджиро упрямо сомкнул глаза и подавил всхлип, отчаянно, почти вслепую прижимаясь к губам Агатсумы своими. Отчаянное, но такое нежное прикосновение губ к таким тёплым и мягко-персиковым, и весь мир начал шатко рушиться под ногами парня, взрываясь в его голове тысячами и тысячами ярких красок и цветов. Сердце стучало и горестно сжималось от волнения, глаза парня были зажмурены и горели от пролитых слез, а руки так сладко подрагивали от тёплых и приятных ощущений, несмотря на то, как это контрастировало с тем, что испытывал парень ранее. Казалось бы, простое прикосновение губ к чужим, даже не полноценный поцелуй, но уничтожает рамки вседозволенных норм, сносит голову и пьянит так, что даже самому Камадо кажется, он сам роет себе могилу прямо в этой комнате. Спустя пару секунд Танджиро отстранился, опустив взгляд в пол, всё еще стараясь унять лихорадочную дрожь. В уголках глаз снова упрямо скопились слёзы, и тот решил заговорить, но слов не понадобилось, ведь такая мягкая и нежная рука парня коснулась его щеки, осторожно притягивая ближе. Мягкие губы осторожно коснулись губ Камадо в нерешительном и неловком поцелуе, и тот снова почувствовал, как мир вокруг расцветает и пестрит яркими цветами. Губы Камадо осторожно сминали губы Агатсумы в нерешительном и нежно-горестном поцелуе, который заставлял каждую клеточку его тела дрожать в волнительном, но таком необходимом, иступленном наслаждении. Каждая клетка его тела дрожала от отчаяния и горечи. Взаимно. Черт возьми, взаимно. Но так поздно для любви, так поздно для эмоций и проявления чувств. У них просто не хватит времени, Танджиро уже чувствует дыхание смерти на своём затылке, и это осознание убивает серьезнее, чем убила бы невзаимность парня. Он бы отдал всё, лишь бы умереть, не думая о том, что каждый вдох, каждая волнительно-сладкая мысль была взаимна. Так бы хоть он знал, что Агатсума не будет страдать от его потери. Сейчас он жалеет о том, что признался, ведь его дни сочтены, и каждое касание губ отдавало горечью и скорой разлукой. Отстраниться друг от друга они смогли только через некоторое время. Он хотел сказать что-то, но смотрящие с нежностью карие глаза оборвали все его мысли, и он решил для себя кое-что важное. Даже если его дни сочтены, и он никогда в жизни больше не сможет ощутить на себе теплых солнечных лучей, он постарается сделать так, чтобы каждый день, проведенный вместе отдавался сладостью и счастьем. Он хотел прожить остаток своей жизни так, чтобы умирая, он ни за что не жалел о том, что у него был шанс жить счастливо вместе с тем, кого он ценит и любит. Танджиро прижался к Зенитсу, обнимая его и разделяя с ним это маленькое и тёплое счастье. Общее счастье, что они были готовы разделить до самого конца. И только спустя время Камадо, сам того не замечая, понял что такого надоедливого першения в горле и приступов кашля больше нет.