Flowers of Evil

      «Как пахнет одиночество?» — спросил как-то раз себя Джерард, сидя у зеркала со скучающим видом. На тумбочке возле зеркала лежала пачка сигарет, и Уэй сразу смекнул, что одиночество точно должно пахнуть их дымом, который он раз за разом яростно вдыхал, стараясь убить цветы внутри своих лёгких. Безуспешно. Стоило ему задушить растущие с невероятной скоростью бутоны, как рядом появлялся Фрэнк, отчаянно желающий узнать, что случилось, с настолько искренним участием в глазах, как будто ему действительно было не всё равно, но в его сердце сияла пустота с отсутствием каких-либо романтических чувств к черноволосому другу, и новый приступ раздирающего горло кашля накрывал Джерарда.       «Нахуй Фрэнка, просто нахуй его» — мысленно посылал возлюбленного и по совместительству убийцу Уэй, валяясь на полу в какой-то из комнат паршивого дома на окраине города, больше напоминающего притон или подвал, в который его позвал один из тех ублюдков, толкающих разбавленные наркотики по дешёвке. Кажется, сегодня он обдолбался кокаином, а может и не только им, но он точно не в состоянии вспомнить всё, поэтому распластавшись по полу со зрачками, способными уместить в себе целую вселенную, он вливает в себя водку, заливая гвоздики во внутреннем саду. Джерард усмехается, вспоминая, как однажды Айеро вскользь сказал, что любит гвоздики за их стойкость и нежность. Прав был, сукин сын: какой бы дрянью не заливал себя беспомощный парень, всё равно новые и новые цветы прорастали уже не только в лёгких, но и на руках, заставляя Джерарда вырезать их с запястий прямо с кусками кожи, нисколько не жалея себя и уже не чувствуя боли, только жгучую ненависть к себе и обиду на весь мир за то, что его угораздило полюбить именно Фрэнка.       И Джерарда находят в одном из переулков в собственной рвоте, но, ещё живого, везут в больницу и откачивают, а когда он просыпается и видит крошечный росток на запястье, то думает, что лучше бы он никогда не выходил из комы. Вокруг пахнет медикаментами, раздражающей стерильностью и гвоздиками, а ещё, кажется, кровью. Врач деликатно спрашивает у Уэя про болезнь при выписке, а тот заверяет, что обязательно всё решит, и пожилой мужчина со стетоскопом в кармане белого халата верит ему, желая удачи. Но, вернувшись в свою холодную квартиру, где на тумбочке у зеркала лежат уже покрытые тонким слоем пыли засохшие бутоны не раскрывшихся цветов, Джерард начинает бить стены, обрушивая свою злость на какого-то урода, который зачем-то позвонил в 911, когда нашел его с интоксикацией; оставляет вмятины, кашляет, пачкая кровоподтёками всё вокруг. Он обессиленно падает на пол, и, стараясь свернуться как можно сильнее, чтобы стать самым незаметным во всем мире, начинает безмолвно рыдать, моля Бога, в котором он разочаровался давным-давно, о каком-нибудь спасении его грешной души.       Фрэнк звонит ему на следующий день и предлагает встретиться, на что Джерард, конечно же, соглашается, потому что не может по-другому. Айеро стоит, чуть сгорбившись, и выжидающе поглядывает по сторонам, ища друга, а Уэй смотрит на него из-за угла дома и улыбается так широко, что скулы сводит, и на глаза наворачиваются слёзы, потому что он так чертовски рад видеть своего возлюбленного, а побеги, кажется, начинают пробиваться с ещё большей силой, будто стремясь прикоснуться к объекту своей симпатии, но парню только остаётся скатиться по грязной стене дома, судорожно прижимая ладонь ко рту и давя в себе всхлипы. Он согнулся пополам, пока его тошнило красными лепестками и бутонами с кровью прямо на асфальт, оставляя прекрасную в своём ужасе картину. Меньше всего ему хотелось, чтобы Фрэнк увидел его сейчас настолько жалким и беспомощным, но, одновременно с тем, он отчаянно желал видеть причину своего недуга, чтобы тот понял, как он страдает и сколько готов вынести ради любви.       Уэй находит в себе силы подняться с земли, и, кое -как отряхнувшись, направляется в сторону Фрэнка, чувствуя себя таким пустым, будто он выблевал все свои органы и пару рёбер. Айеро разворачивается, и, увидев друга, начинает приближаться к нему, улыбаясь, но делая вид, что он жутко недоволен опозданием. — И где тебя черти ебали столько времени? — спрашивает он, сузив глаза. — Ай, — отмахивается Джерард, — ты же прекрасно знаешь меня, так что не ворчи. — Ну ла-адно, — расплывется в улыбке Фрэнк, обнимая парня, — но не думай, что это так просто сойдёт тебе с рук! Ты покупаешь мне кофе.       Джерарду только остаётся закатить глаза, сильнее натягивая рукава пальто, потому что гвоздики очень хотят быть увиденными. — Джи, — обращается к парню Фрэнк спустя какое-то время, отпивая из картонного стаканчика свой кофе, — почему ты не позвонил мне, когда тебя выписали из больницы? — Ч-что? — услышанное приводит Уэя в ступор, потому что он не хотел, чтобы Айеро узнал об этой довольно неприятной ситуации, и он старается с как можно более невозмутимым видом разыгрывать непонимание. — О чём ты? С чего мне вдруг быть в больнице, а? — Хм-м, — делая озадаченный вид тянет младший, — даже не знаю, может потому что я нашел тебя в подворотне и позвонил в скорую, чтобы тебя забрали?       Сердце Уэя пропустило удар, ненависть к себе и стыд резко преодолели высшую отметку, а щёки загорелись пунцовым. Так получается, Фрэнк видел его таким? Нет-нет-нет, только не это, он не должен был узнать обо всём, только не так. — Прости, я даже не думал, что ты знаешь об этом, я… — начал извиняться Джерард, но был прерван. — Не надо извиняться, ладно? Я просто хочу узнать, что с тобой произошло. Я думал, что я — твой лучший друг, а оказывается это совсем не так, — обиженно пиная камень, парень бубнит себе под нос. — Почему не так?.. — испуганно спрашивает Джерард, боясь быть отвергнутым и забытым. — Джи, — устало говорит Фрэнк, останавливаясь и поднимая голову, заглядывая в глаза Уэю и стараясь найти там ответы хотя бы на часть своих вопросов, — только не надо ломать драму сейчас. Ты напился до такого состояния, когда мог в любую минуту поздороваться с богом, хотя, если честно, мне кажется, что в тебе был не только алкоголь, — с укором серьёзно говорит он, явно намекая на прошлые проблемы парня с наркотиками, — а я даже не знал где ты и был последние дни. Что толкнуло тебя на это в этот раз? — Фрэнк подходит ещё ближе, пока Джерард стыдливо утыкает взгляд в землю, лишь бы не видеть столько разочарования в глазах любимого.       Улица резко опустел, серое небо от чего-то стало до тошноты противным, в чёрных волосах Уэя гулял ветер, а в его ушах стоял звон. Он вдруг понял, что одиночество пахнет ещё и таким особым запахом, который появляется только перед дождём. — Вот что было бы, если бы я тебя не нашел тогда, а? Если бы ты подох там в своей блевоте? Что со мной было бы? Скажи мне, Уэй, скажи блять! — кричит на него возлюбленный, и с каждым новым словом, слетающим с любимых губ, цветы сильнее оборачиваются вокруг больного сердца Джерарда.       Чувства резали его, как катана, а ветви в ранах начали расти сильнее, чем когда-либо, и Уэй уже не слушал Фрэнка, выпав из реальности. Его мир тлеет на глазах, а он не может сказать ни слова, думая о том, насколько эгоистично он поступил, решив уйти из жизни и оставить Айеро одного. «Но, — думает он, — Фрэнк бы справился и пережил это. У него есть друзья, гитара и будущее, в котором нет места для меня с блядским садом внутри, поэтому он никогда не узнает правды, чтобы не винить себя всю оставшуюся жизнь. Лучше умереть за любовь самому, чем убить за неё дружбу…»       Фрэнк резко затихает, ошарашенно уставившись на Джерарда, а тот, поняв, что что-то не так, подходит ближе и дрожащим голосом спрашивает: — Эй, Фрэнки, ты в порядке? Что случилось?       Айеро указывает рукой на шею Джерарда, и тот, мгновенно ощупывая её, чувствует закрытый бутон гвоздики. Его прошибает током, парализуя, земля как будто начинает уходить из-под ног, пока он всё так же стоит на месте, а сердце с неистовой силой сдавливают ростки, грозясь проткнуть. Уэй старается вырвать злосчастный цветок, позорно торчащий из шеи, надеясь, что Фрэнк не успел разглядеть что это за бутон, но стебель крепкий, и у Джерарда получается только оборвать лепестки. По испуганному взгляду Айеро видно, что он понял абсолютно всё и теперь не знает куда себя деть и как реагировать. Джерард решает прервать гробовую тишину, и, набирая в лёгкие столько воздуха, сколько может себе позволить, шепчет: — Фрэнки, я не хотел, чтобы бы ты видел это, правда, но я не могу контролировать их. Я не хотел грузить и тревожить тебя этим, — он запинается на каждом слове, чувствуя, как горло царапают новые ростки, стараясь собраться и не впасть в истерику, — и не буду сейчас. Я сразу знал, что ты не ответишь мне взаимностью, но не знал как будет лучше рассказать тебе обо всём. Прости, что заставил так волноваться, — он опустил бы голову, как нашкодивший кот, но страх потерять зрительный контакт берёт вверх, и парень медленно старается подойти ближе к Фрэнку, — просто я думал, что сам смогу справиться, но, как видишь, не особо вышло.       Где-то вдалеке слышится раскат грома. С неба падает одна капля, а затем ещё и ещё одна, предупреждая о начале ливня. Фрэнк выглядит потерянным, напуганным, и в его глазах читается непонимание. Джерард делает ещё несколько шагов на встречу к Айеро, но тот отступает и произносит: — Не надо, — парень выставляет руку перед собой, надеясь защититься от прикосновения, — не подходи ко мне!       Он в последний раз с надеждой смотрит в родные карие с изумрудным отливом глаза, словно надеясь, что сейчас всё обернётся глупой шуткой и ничем больше, но находит в них только боль и запретную любовь, от которой он собирается убежать. — Фрэнки, мы ведь можем оставить всё как есть, разве нет?.. — хриплым голосом от лепестков, противно налипающих на небо и щёки, робко спрашивает Уэй, но его не удостоят ответа, лишь скажут напоследок: — Дождь начинается, Джи. Не стой тут, промокнешь и простынешь, я то тебя знаю…       В тот день, лёжа в своей ванной, наполненной цветами и сгустками крови, смиренно откашливая остатки своих чувств и ожидая момента, когда его тело станет цветочной могилой, Джерард понял, что одиночество пахнет сладким ароматом гвоздик, которые любит Фрэнки; что он насквозь пропитался запахом сигаретного дыма и цветов, пока искал спасения в чём угодно, прекрасно понимая свою обречённость; и что самоубийство любви забрало все, что имеет значение, и похоронило останки в безымянной могиле его сердца.