Изумрудный город

Густой туман покрывает город, прежде чем Хосок добирается до места. В баре шумно, накурено и, как всегда по субботам, не протолкнуться. Забавно, что такое место вообще существует где-то в волшебном Изумрудном городе со страниц туристического проспекта. Забавно, что Хосок не видит красоты в этой весне уже который год. — Ты опоздал, — в гримёрке накурено больше, чем в самом зале. Джун стоит, прислонившись плечом к притолоке, пока сам Хо быстро скидывает сумку и куртку в углу комнаты. Толстовка летит туда же, только айпод и наушники всегда остаются с ним. — Выглядишь паршиво. Ты хоть ел сегодня? — Ел, — вот так, коротко, как и всегда. Никаких ответных вопросов, никаких возражений. Хосок предпочёл бы, чтобы его не спрашивали; Джун — чтобы ему не отвечали. В кладовке, что громко зовут гримёркой, и так слишком много любопытных ушей, а отвечать, почему тот в разгар мая в толстовке и куртке сверху, совсем не хочется. Здешняя публика уже привыкла к нему. Представлять особенно не нужно, что, собственно, никто и не делает. Просто тушат свет на минуту, призывая толпу к тишине, — и вот спустя несколько секунд в помещении гремят басы, рвёт воздух хрип, и Хо стоит на сцене, подсвеченный одним прожектором. Он никогда не смотрит в зал, стоит в наушниках, и никто не знает, как попадает в бит, ничего не слыша. У него в голове другая музыка, другая атмосфера, а после того, как он в который раз зачитал до конца текст, в баре звучит простой минус. Тридцать секунд, когда Хосок двигается свободно по сцене, всё так же с закрытыми глазами, попадает чётко в такт, пока в ушах слышна очередная прелюдия какого-нибудь мёртвого австрийца. Он давно перестал чувствовать хоть что-то. Запахи, вкусы — всё смешалось в одно серое, пресное ничто, и даже в танце он не мог почувствовать былого удовольствия. Вот только... вот только что-то идёт не так, и Хосок замирает посреди своего тридцатисекундного кайфа. Широко распахивает глаза, пялясь в темноту, и там, у входа, видит её. Высокая блондинка стоит у двери, подсвеченная уличным фонарём, подталкиваемая стихией. И будь он проклят, если свежий ветер не сорвал с её волос запах цветущей магнолии и не бросил прямо ему в лицо. Гул голосов становится громче, а девушка спускается в зал, взглянув на парня лишь мельком. Свет резко гаснет, когда скрипки в наушниках замолкают. Хосок понимает, что его время закончилось. В этот раз Джун ничего не говорит, всё так же стоя в дверном проёме, пока Хо наскоро натягивает свой шмот. — Тебе позвонили? — в ответ снова тишина. Хосок отчётливо ощущает, как собственные зубы крепко сжимаются до скрежета. — Из агентства, — он зачем-то уточняет, словно Хо могли звонить ещё откуда-то, и это его участие бесит невыносимо. — Нет, — парень не хочет говорить, вытирает лицо полотенцем, быстро кивает всем присутствующим и сваливает из гримёрки. К счастью, Джун остаётся на месте. В зале слишком людно. В прямом смысле слова "яблоку негде упасть", и Хо только рад, что не чувствует всех этих запахов, как раньше. Так его хотя бы не тошнит. Он никогда не говорит с публикой, только кивает в знак благодарности, быстро сбегая, в который раз не понимая, как это заведение существует без чёрного входа. Но сегодня всё внимание приковано не к нему. Та девушка ему явно не привиделась. На баре столпотворение. Аукцион, не иначе, ведь то и дело слышны выкрики на мандаринском о том, кому в конечном итоге достанется барышня, хотя она вряд ли понимает хоть слово. Хосок знает, что это вообще не его дело, но почему-то всё равно идёт в сторону стойки, собираясь сделать глупость. — Идём, я уже закончил, — вблизи она ещё сказочнее, будто принцесса из книжек. Светлокожая, с яркими глазами. Шёлк волос цвета тёмной пшеницы прикрывает оголённое плечо, а когда парень касается гладкой кожи, то поражается, насколько она тёплая и мягкая. Эта девушка явно не из этих мест, и её точно нужно вывести наружу. Больше всего Хосок удивляется, когда она молча следует за ним, позволяет увести себя, пока толпа расступается перед ними. Ему чудится, что всё это происходит медленно и под музыку "Lifehouse", пока свет прожекторов путается в пшеничных волосах незнакомки, и это просто как в фильме "Ла-ла-ленд". Вот только фильм этот он не смотрел. На улице всё иначе. Переменчивая погода Сиэтла, как всегда, передумала в последний момент, и теперь вместо густого тумана вокруг бушует ветер. Южный и тёплый, тот самый, что щекочет ноздри и обещает скорые перемены. У него всегда от такой погоды перехватывает дыхание. В этом городе такое случалось лишь пару раз, и все эти разы погода просто играла в игру с чужими чувствами. Но сейчас... сейчас хочется верить в обещанное. — Вам бы "Убер" вызвать, здесь небезопасно даже для местных, — Хосок позволяет себе пару секунд паузы, прежде чем отпускает руку незнакомки, поворачиваясь наконец к ней лицом. Старый фонарь, под которым они стоят, окрашивает её образ тёплой охрой, пока ветер добавляет красок, приподнимая мягкие локоны и шифоновый подол. Забавно, но вместо туфель принцессы на девушке белые потрёпанные конверсы Золушки, и парень искренне не понимает, откуда она могла появиться в таком наряде. — Пришлось поменяться во время побега, — незнакомка улыбается, заметив его взгляд, и Хо видит в голове картину, как та в спешке обменивает свои хрустальные туфельки на пару кед, пока стража замка идёт по пятам. — К сожалению, мне некуда ехать, да и телефона с собой нет, — изумруд разлетается по ветру, пока девушка, продолжая улыбаться, смотрит по сторонам, наверняка решая, в какую сторону пойти. Хосок смотрит на часы и понимает, что опоздал на свой автобус, а ещё, что до дома идти километров десять. — Но спасибо вам за помощь, мне и правда не стоило заходить в этот бар. Просто я услышала музыку... впрочем, это не важно. Спасибо вам ещё раз, — она улыбается и выбирает северное направление. По иронии судьбы ему как раз в ту сторону и нужно было. Хосок решает проводить её только до границы Чайнатауна, а после поймать попутку до дома, но всё снова идёт наперекосяк. Незнакомку же его присутствие совсем не смущает: она порхает по обшарпанным переулкам китайского квартала, как диковинная райская птица, ярким пятном выделяясь на фоне серого и чёрного. Хосоку чудится запах магнолии каждый раз, как ветер размашисто бросает её волосы в разные стороны. Но больше всего его пугает мелодия, зародившаяся из ниоткуда, стоило ему впервые взглянуть на девушку. — Если собираетесь и дальше меня преследовать, то хотя бы рядом идите, — она резко тормозит, видимо, ожидая, пока Хо поровняется с ней, и парень в который раз убеждается, что та явно не дружит с головой, раз так просто разгуливает в самом опасном квартале Сиэтла, да ещё и не боится какого-то сомнительного чувака из бара, которого она видит впервые в своей жизни. — Юнона, — как только Хо подходит ближе, та тут же представляется, протягивая ему руку. — Некомфортно гулять с незнакомцем, — на её фоне парень выглядит каким-то заморышем, поэтому инстинктивно выпрямляется, прежде чем ответить. — Хосок, — ладошка оказывается всё такой же тёплой в сравнении с его, несмотря на то, что она стоит лишь в одном тонком платье, а на Хо джинсовка поверх флисовой толстовки, так ещё и майка третьим слоем. — И, кстати говоря, я вас не преследовал, просто живу на севере, — только сейчас он понимает, что девушка явно старше, и автоматически начинает заикаться, чувствуя себя малолеткой, но она лишь кивает и отпускает его руку, улыбнувшись вновь. — Так зачем ты здесь? — резкий переход на "ты" немного удивляет, но в то же время приносит облегчение, ведь теперь он чувствует себя намного комфортне. — Мозги, сердце, ищешь дорогу домой? — непонимающий взгляд вновь встречают с улыбкой, пока ветер путается в прядях тёмной пшеницы, ударяя Хосока ими по лицу. — У тебя акцент, а в Изумрудный город все приезжают за чем-то. — Юнона пожимает плечами и уносится в сторону ежевичных кустов с восторженным возгласом. Хосок долго смотрит на неё, прежде чем ответить, ведь он никогда не видел девушку в вечернем платье, обрывающую придорожные кусты. Он вообще не видел никого, кто бы в городе срывал ягоды. — Стой, они же грязные, — возглас остаётся проигнорированным, ведь девушка успевает закинуть в рот пару ягод, негодуя от того, что никто их не собирает. — Тебе что, пять лет что ли? — он отбирает ежевику, пряча в широкие карманы джинсовки, обещая отдать, как только они найдут воду, чтобы их промыть. — Я приехал скорее за смелостью, — забавное сравнение вызывает улыбку, и с непривычки Хо даже замолкает на пару секунд, ведь так давно не улыбался. — А ты здесь зачем? У тебя тоже акцент, — акцент, кстати говоря, очень необычный: Юн явно не британка и не австралийка, даже на Европу не похоже и уж точно никаким боком к Германии. — Справедливо, — Юн недолго думает, восторженно вглядываясь в даль, как только они оказываются на холме Мерсер, с которого так чудесно видно центральную набережную. — Я здесь скорее за сердцем, — ветер становится всё сильнее у самого края. Хосок застывает, поражённый красотой вида, но ни города, ни пляжей он не замечает, наблюдая за тем, как волнуется шёлк и шифон превращает фигуру девушки в каскадный монумент этому городу, изумрудом повенчанный. — Да и кто не захочет повидать родину гранжа? — Гранж умер ещё до того, как мы родились, так что такая себе причина, — на этой фразе Юнона как-то загадочно улыбается, глядя на Хосока, и тот не может понять, что такого было в этой фразе. — От него осталась только могила Курта Кобейна, а по сути — просто исписанная лавка в парке, к которой несут пиво, сигареты и женское бельё очень печальные пухлые девочки в майках "Нирвана" и с грязными волосами. Возьми, здесь холодно, — Хо снимает свою джинсовку и протягивает девушке, предварительно вытащив из кармана пачку сигарет, тут же решая закурить. — Она вся пропахла табаком, так что извини. — Мне нравится, — девушка буквально тонет в широкой куртке, пока обхватывает обеими руками воротник, поднося к лицу и, глубоко вдыхая запах, улыбается, заставая Хосока врасплох. — Мой отец курил, так что для меня это запах дома. – Юн уходит вперёд, пока парень так и стоит на месте с незажжённой сигаретой во рту, понимая, что к нотам начали добавляться слова, а желудок впервые за несколько дней ожил. — Я страшно голоден. Идём, я угощаю, — догнав Юнону, парень, недолго думая, берёт ту за руку, утаскивая в сторону жилых кварталов. Время близится к полуночи, но в этом городе можно раздобыть еды в любое время. Они почти не болтают, просто спешно переходят улицу за улицей, наслаждаясь тёплым ветром. Забавно, но парню даже начинает казаться, что погода изменилась, ведь под толстовкой тело буквально горит, хоть и руки, как всегда, достаточно холодные. Опустевшие дороги сменяются одна за другой, и вот уже они подходят к району порта, натыкаясь на круглосуточный супермаркет. — Мы ведь идём в сторону "Qfc", да? — голос девушки звучит так неожиданно, когда Хо набирает сэндвичи у стойки готовой еды: парень не понимает, к чему она клонит, но всё же кивает, встречая хмурый взгляд. — Тогда что же ты делаешь? Раз сказал, что накормишь, так и покупай еду, а не это, — она демонстративно отбирает все его припасы и, укладывая на место и не слушая возражений, тащит в сторону отдела приправ. В корзину тут же летит солёно-перчёная смесь для морепродуктов, пачка салфеток (подумав, Юн кладёт ещё и влажные), упаковка шпажек для гриля и, как завершение всему, бутылка белого вина за десятку к одноразовым стаканами в придачу. Хосок озадаченно смотрит в корзину, не понимая, что из этого всего она считает едой, но поспорить не успевает, прерываемый голосом кассира, что просит удостоверение личности, буквально засыпая на ходу. — Эм... я дома забыл, прошу прощения, — парень буквально готов стукнуть себя по лбу, насколько стрёмно ему здесь сейчас стоять. — Как так забыл? Может, хотя бы посмотришь? — парень, сидящий за кассой, с любопытством наблюдает за этой картиной, ведь в магазине сейчас только эти двое и больше никого. — Юн, стой! — Хо не успевает, и вот уже в руках у девушки оказывается его удостоверение, на которое она смотрит огромными глазами. — Тебе что, девятнадцать?! — Ещё громче поори, а то спящий охранник тебя не слышал, — громкий шёпот срывается с губ, когда Хосок наконец отбирает свои документы у этой дурной женщины. — Я всё прекрасно слышу, — хриплый сонный голос доносится со стороны входа, и Хо прикрывает глаза ладонью, желая раствориться на том самом месте. — Простите, сэр, — он вежливо извиняется, слыша, как тот посмеивается, явно получая удовольствие от шоу. — Покажи свои документы, делов-то, — Юнона явно старше Хо, а раз старше, то и выпивку себе может купить. Мало того, он бы дал ей лет двадцать пять или чуть меньше. — Где я, по-твоему, их прячу, гений? У меня и денег-то нет, — девушка демонстративно распахивает куртку, словно Хо не помнит эти плавные линии, складывающиеся в слова песни у него в подсознании. — Ладно, ребята, вы вроде не подростки, да и девушка явно взрослая. Идите уже, хорошего вечера, — продавец спасает ситуацию, что, конечно, весьма странно, но Юнона уже благодарит его, улыбаясь во все тридцать два зуба, быстренько складывая их покупки, и упархивает в сторону выхода, прихватив ещё один бесплатный пакет. — Красава, бро, — кассир явно что-то не так понял, ведь слишком хитро улыбается, хлопая Хосока по плечу, пока тот, обалдевший от ситуации, тащится следом за Юноной. На этот раз они совсем не молчат, ведь как тут удержаться и не подколоть парня по поводу его возраста, вручая пакет из магазина. Хосок сам не понимает, почему, но начинает смеяться вместе с Юн, чувствуя в воздухе запах цветущих деревьев и моря. Это настолько поразительно и ново: он даже не подозревал, что так сильно скучал по этому, без конца проверяясь на рак мозга и другие заболевания, способные отбить чувства. Юнона кажется ему посланным божеством, только лишь одним своим присутствием меняющим всё вокруг. И пусть даже он немного поголодает. — Идём скорее! — громкий возглас звучит, когда десятый по счёту квартал остаётся позади. Она всё так же беспечно носится по улице, заставляя свои волосы каскадом подпрыгивать в такт. И каждый встречный парень оборачивается ей вслед, — и Хосок прекрасно знает, почему; улыбаясь, следуя по пятам, совершенно смирившийся с любым дальнейшим ходом событий. — Здесь же нет ничего готового, — круглосуточный рыбный рынок — это вообще не то, чего он ожидал, но девушка хмурится, настойчиво утягивая его за собой, пока тот вновь не уступает. В следующие пятнадцать минут происходит что-то невообразимое, ведь Юнона порхает от прилавка к прилавку, явно собираясь взять всего понемногу, раздражая каждого в этом павильоне. Но — о, чудо! — никто не жалуется: стоит ей улыбнуться, как продавец с удовольствием отбирает для неё шесть карликовых осьминогов, шесть очищенных королевских креветок, мясо лосося, порубленное по просьбе на куски три на три сантиметра, и шесть щупалец кальмара — наверное, для общей картины. У стойки с овощами она выбирает травы, немного базилика и рукколы, горсть крошечных шампиньонов, верхушки спаржи и лимон, разрезанный пополам. В общей сложности покупки выходят на пятнадцать долларов, может, чуть меньше. Но что она собирается со всем этим делать — Хосок без понятия, ведь фанатом сашими он никогда не был. — Простите, не одолжите немного масла? — скинув все морепродукты, овощи и грибы в один пакет, она добегает до стойки с грилем, прося у парня немного оливкового масла, и тот соглашается. Добросив внутрь приправу вместе с листьями базилика, девушка завязывает пакет и, весьма довольная собой, всё это перемешивает, сообщая, что они могут идти дальше. Хосок почему-то улыбается, чётко ощущая в воздухе запах ароматных трав, а оказавшись на улице, готов расплакаться, ведь теперь на сто процентов уверен, что в Сиэтле весна. Юн выглядит печально, стоит ей взглянуть на башенные часы у декоративного маяка. — Ах, ненавижу воскресенье, — циферблат указывает на то, что сейчас ровно без десяти полночь, а значит новый день наступит совсем скоро. — Почему? — Хосок искренне не понимает, что не так с воскресеньем. Ведь это, по сути, тоже выходной. За что его можно не любить? — Воскресенье — это день накануне понедельника, он сам по себе уже отравлен, — девушка хмурится, а Хо мысленно представляет воскресное утро рядом с ней и думает, что, наверное, это было бы что-то волшебное. — Тогда, давай, наше воскресенье не наступит, пока солнце не взойдёт. И пока на небе есть звёзды, у нас с тобой будет суббота, — она улыбается снова, согласно кивая, и в этот раз парень уже не стесняется в упор разглядывать Юн, ведь почему-то становится страшно, что она ему мерещится, а если закрыть глаза, то и вовсе исчезнет из виду. Чёрт его знает, как они так быстро добрались до парка "Золотой сад", но теперь Хосок понял, что задумала эта девчонка, и, самое главное, был совсем не против именно так провести свой вечер. — Ты сумасшедшая, ты в курсе? — Хо с любопытством наблюдал, как девушка, деловито усевшись на песке, раскладывает всё купленное и насаживает на шпажки маринованные морепродукты вперемешку с гарниром, пока сам парень пытается разжечь огонь, заслоняя дрова спиной от ветра. — Нас могут оштрафовать за разведение огня в черте города. — Экстраординарная, — Юн даже не отвлекается от своего дела, радуясь чистому небу и полной луне, пока Хо с горем пополам наконец справляется с пламенем. — Что? — Не сумасшедшая, а экстраординарная. Это разные вещи, — Юн делает всё так быстро, что Хосок решает, что она — никто иной, как шеф-повар какой-то: кто бы ещё смог приготовить такое из ничего? Но вслух, конечно, этого не говорит. — И вообще, вино открой: я буду пить себе спокойно, пока ты дожидаешься своего двадцати одного, — он уже знает, что девушка специально дразнится, но всё равно щипает её за бок, пока тянется к бутылке. — Ещё чего? Вообще-то я за него заплатил. Она вытаскивает ягоды из кармана, добавляя в них немного приправы и базилика, превращая в кашу тонкой шпажкой. — Да меня посадят за спаивание ребёнка, — Юнона так искренне возмущается, пока Хо с трудом проталкивает пробку внутрь пальцами, и, вырыв в песке небольшую ямку рядом с огнём, перекладывает туда уже прогоревшие угли, сооружая тем самым небольшой гриль. Хосок в который раз поражается и не может понять, кто же всё-таки она такая. — Да ты на пару лет старше меня! Какой ещё ребёнок? — это уже слишком: он, конечно, ещё не может купить себе пива, но ребёнком его называть – это, по меньшей мере, верх наглости. — Ну, знаешь ли... — ей явно нечего сказать, и Хо победно улыбается, налив ей немного "Шардоне", отчётливо ощущая ароматные травы и запах жареных морепродуктов, что будут отдавать дымком на языке. — А как ты решил стать музыкантом? — вопрос звучит внезапно, ведь об этом его ещё никто не спрашивал. — Это довольно глупая история, — смешок срывается с губ, когда на расстеленных на песке салфетках оказывается первая порция мяса. — Да ладно тебе, расскажи. А я потом расскажу, как сама полюбила музыку, — Юнона искренне улыбается и в этом свете, с отблесками языков пламени на лице, кажется ещё более таинственной. Хо думает, что уж там. — Был такой фильм, очень старый, назывался "10 причин моей ненависти". Там Хит Леджер пел на стадионе песню Френка Синатры, — Хосок очень хорошо помнит свои чувства в этот момент, и  когда ветер вновь приносит со стороны Юн запах магнолий, тихо напевает: "You're just too good to be true. Can't take my eyes off of you. You'd be like heaven to touch. I wanna hold you so much... — забавно, как всё вокруг меняется, если добавить правильный саундтрек. Воздух кажется другим и песчаные дюны, покрытые зелёной порослью, тоже. Даже пролесок слева от них становится надёжной стеной, скрывающей их ото всех. И когда парень доходит до припева, кажется, что и он сам совершенно изменился, пока длилась эта песня, — I love you babу... And if it's quite all right... I need you baby... To warm the lonely night... I love you baby... Trust in me when I say..." — в общем, так я и влюбился в музыку. Но я не так уж и хорош, ведь продюсер "Глобал Рекордс" отказал мне. — Ну а со мной всё было проще. Мама говорила, что я слишком неуклюжая и совсем не леди, поэтому заставляла меня смотреть вместе с ней старые фильмы... пока в один прекрасный момент не поставила "Завтрак у Тиффани", и я влюбилась в каждую ноту "Moon river", — молчание кажется слишком продолжительным, когда Юн начинает напевать её, и Хосок понимает, как сильно будет по ней скучать, если вдруг им придётся когда-нибудь расстаться, и искренне начинает ненавидеть воскресенье, ведь ему нужно придумать тысячу причин, не давая ей уйти. — Как это, "ты не леди"? — он улыбается, понимая, что атмосферу нужно срочно разбавить, ведь иначе Юн сбежит прямо сейчас, поэтому снова начинает напевать, — Ты — один раз... два раза... три раза — леди. — Ну же, перестань, — она смеётся, когда парень встаёт, собираясь и дальше петь. — Ну, давай, потанцуй со мной, — сняв кеды и подобрав подол платья, она становится ему на обувь носочками, заявляя, что может только так, и Хосок понимает, что их носы почти соприкасаются. — Ты что, метр восемьдесят ростом? — ему слишком неловко, чтобы не начать шутить. Во рту пересыхает, а ладони начинают потеть, пока он двигается вместе с девушкой в темноте, разбавленной яркими бликами. — Не льсти себе, ты явно не выше метра восьмидесяти, — она фыркает, словно не замечает того, как Хосок смотрит, и, быстро спрыгнув на песок, окончательно рушит момент. — Давай уже поедим, ведь ты был голоден. — Эй, Юн, — спустя полбутылки вина и съев весь, к слову, обалденный ужин, Хосок всё так же влюблённо наблюдает за девушкой, которая почему-то продолжает смотреть на тёмное море. — Мм, — она не оборачивается, пока не слышит копошение, и вот наконец-то парень достаёт айпод с наушниками, довольно улыбаясь. — У меня есть та самая песня. Хочешь послушать? — Юнона вновь расцветает, улыбается так искренне и, подскочив, тут же оказывается рядом. Хосок ложится на песок, любезно предоставляя ей свою руку, а когда девушка укладывается рядом, отдаёт один наушник, позволяя себе её обнять. — Ты пахнешь летом и магнолией, — уткнувшись в светлую макушку, он понимает, что и правда чувствует этот цветок. А ещё ему ужасно хочется сморозить какую-нибудь глупость, совсем не в тему, что-нибуть тошнотворно-детское. Ему так хочется сказать, что девушка пахнет, как любовь, но он молчит, думая, что Юн уснула. — А ты — холодным, морозным морем и мятой, — тихий голос звучит очень сонно. — И ещё немного домом, — Хосок улыбается: ему тихо и тепло за долгое время, а ещё он, кажется, нашёл её. По крайней мере, он так думал, засыпая. *** Утро оказалось неприлично холодным. Парень резко вскакивает, понимая, что остался на этом пляже один, укрытый своей же курткой. Девушка исчезла так, словно её и не было. На песке остались только следы вчерашнего ужина, и сколько бы он не звал её, ничего не изменилось. Юн ушла, и он совсем не знал, почему. В городе тихо. Девять утра, воскресенье. Проклятые деревья так ярко пахнут, вызывая тошноту. Хосок заходит в ближайший магазин купить ещё сигарет, когда понимает, почему Юнона пропала. С крошечного экрана ему улыбается семейная пара, а девушка-комментатор сообщает, что сорокапятилетний посол Саудовской Аравии Мехмед Сандали в рамках благотворительной миссии на этих выходных посетил Сиэтл вместе со своей тридцати девятилетней женой Юноной Сандали. У них берут интервью: мужчина говорит, что они с удовольствием провели эти выходные в гостях у его приятеля по Кембриджу, продюсера "Глобал Рекордс" Гудвина Пирса в районе Магнолия, а также улыбается, говоря, как сильно его жена влюбилась в эти прекрасные цветы. Хосоку кажется, что он разучился дышать, кажется, что вот-вот земля под ним разверзнется и он провалится прямиком в ад, пока не слышит голос Юн, у которой спрашивают о впечатлениях о городе. Тёмная пшеница собрана в низкий хвост, а на губах сдержанная улыбка. Она говорит, что сперва этот холодный город пугал, но морозное море согрело её в эти майские каникулы, и она счастлива была встретиться с ним. Теперь Хосок точно чувствует тошноту, быстро выбегая из магазина, напрочь забыв, зачем вообще заходил. — Слушаю, — вибрация отвлекает, и, достав телефон, Хо отвечает не глядя, с трудом вспоминая слова. — Это Чон Хосок? — мелодичный голос незнакомки называет его имя. — Простите за ранний звонок. Вас беспокоят из "Глобал Рекордс". Господин Пирс будет ждать Вас в понедельник утром у себя в кабинете по вопросу заключения контракта, — девушка ждёт какой-то реакции, но Хо молчит, сопоставляя у себя в голове факты. — Господин Чон? — Да-да, спасибо, я буду, — он отключается, потому что через секунду громкий крик разрезает утреннюю тишину. Хосок стоит посреди этой весны, готовый рассмеяться от безысходности и иронии ситуации. Изумрудный город в один день дал ему всё и тут же отобрал. У него есть всё и нет ничего.