Пока распускаются лотосы

Металлический запах крови растворяется в терпко-сладком аромате лотосов. Красные воды омывают скрюченные от напряжения пальцы, делая их вновь чистыми. Незапятнанными. — Учитель! Учитель! Не смейте отключаться! Не смейте! Ещё немного! Пожалуйста! Отголоски громких криков безответно тонут в молочном тумане. Он тяжелыми завихреньями клубится над водой, давит на плечи и забивается в нос. Рана на шее Чу Ваньнина быстро затянулась и покрылась багровой коркой, но на фоне бледной кожи всё равно зияет, словно смертельная. Даже смотреть на всё это тяжело. Чу Ваньнин выглядит таким измученным, болезненно-хрупким, что Мо Жань начинает чувствовать его боль и, не сдерживаясь, подвывает от охватившего его ужаса. Трясущимися руками он погружает Чу Ваньнина в целебные воды, мягко придерживая за голову и бёдра. Изломанной куклой тот качается на поверхности, длинные чёрные волосы окружают голову подобно ореолу смерти. Усеянные лиловыми синяками руки и ноги безвольно болтаются вдоль туловища. Из-за бешеного воя мыслей в голове и собственных всхлипов Мо Жань не может услышать дыхание и сердцебиение Чу Ваньнина. А есть, что слушать? А если он опоздал? Почему он это допустил? Как вообще посмел поднять руку на учителя? Почему заставил его страдать? — Будь ты проклят, Чу Ваньнин! Ненавижу! — Мо Жань склоняется над ним и беспомощно, словно тупой щенок, тычется носом в плечо. — Мразь! Выродок! Несмотря на тёплую воду, кожа Чу Ваньнина ледяная; она обжигает лицо, и Мо Жаня захлёстывает отвращение. Учитель никогда не мог для него найти и половины цяня доброты и заботы, не мог одарить своего ученика даже самой скупой и блёклой улыбкой — лишь издевался и надменно проходил мимо, всем своим великолепием источая презрение. Мо Жань хлещет его по лицу с такой силой, что пухлые губы трескаются, шея хрустит так, словно вот-вот сломается, а голова болтается из стороны в сторону. — Ненавижу! — из окровавленных, лопнувших губ не вырывается ни единого звука, а под плотно закрытыми веками нет движения. От ударов щёки алеют, нос искривляется, а кровь размазывается по всему лицу. — Ненавижу! Ты просто стоял и смотрел! Никто ведь не достоин твоего внимания, да, сучий потрох? Белый туман становится всё гуще, заглушает полные отчаяния крики. Пелена ярости и ненависти застилает глаза так сильно, что почти ничего невозможно рассмотреть. — Ты отброс, даже пыль с сапог Ши Мэя не достоин слизывать! Даже имя этого великого человека при таком дерьме как ты упоминать нельзя! — Мо Жань смыкает руки на шее Чу Ваньнина и толкает его на дно. Красные воды моментально принимают его, и бледное лицо становится мутным и почти неразличимым. Мо Жань погружается в воду по грудь, не переставая душить и трясти Чу Ваньнина. Брызги летят во все стороны, потревоженные лотосы мерно качаются на волнах. Они оба захлёбываются. — Умри! Умри! Умри! — Мо Жань кричит на собственное размытое отражение, но совершенно не узнаёт в нём себя, голос кажется совершенно чужим. Он чувствует слабый пульс под пальцами, и гнев тут же охватывает его с новой силой. — Ненавижу! Слишком просто! Ты всегда будешь со мной! Ты сдохнешь как последняя шавка, валяясь в моих ногах! Ты никуда не уйдёшь, пока я не решу, что хватит! Мокрые, тяжёлые коронационные одежды тянут вниз, и Мо Жань падает на колени, вытягивая Чу Ваньнина из воды. Прижимает к груди и бережно убирает слипшиеся пряди со лба, вытирает лицо. — Учитель, этот ученик был неправ, простите… — Опустив ладонь на грудь, он вливает в Чу Ваньнина потоки чистой энергии, бережно наполняя ею каждый меридиан и заставляя циркулировать по телу. — Простите… Не оставляйте меня, учитель… Я не смогу без вас… Скользя пальцами по острым скулам, Мо Жань склоняется над Чу Ваньнином и, нежно надавив на подбородок, прижимается к открытым губам. Робко целует, не смея проникать языком внутрь, и делит с ним один воздух на двоих, помогая дышать. У горя привкус железа. — Учитель такой изысканный и благородный, этот недостойный ученик должен вас беречь, — шепчет Мо Жань, не переставая покрывать поцелуями высокий лоб и острые скулы, гладить покрытые едва заметными веснушками плечи. Они мерно покачиваются под тихие всхлипы. — Учитель, вы так прекрасны. Учитель, пожалуйста, не молчите… Посмотрите на меня… Чу Ваньнин никогда не удостаивал ответом убогих. Он выше этого. Отголоски тихой мольбы безответно тонут в молочном тумане. — Мразь! Нечего сказать? Почему ты всегда молчишь? — подскочив, Мо Жань бьёт его в дяньтань: Чу Ваньнин отлетает на десяток чжаней, падая на спину почти у самого берега. — Я распотрошу тебя и скормлю собакам, и ты должен быть мне за это благодарен! Хоть раз от тебя будет польза! Мо Жань подходит к Чу Ваньнину и наступает тому на ноги, бьёт пяткой по коленным чашечкам. По его груди уже расползается багряно-лиловый синяк, а сладкий запах лотосов становится сильнее, затуманивая рассудок. — Ненавижу тебя! Выродок! — Мо Жань наступает на член, давит на него, выкручивая носок сапога, и только после этого Чу Ваньнин впервые издаёт слабый стон. Длинные ресницы дрожат, но он так и не открывает глаза. — Ооо! Тебе понравилось? Тогда я не скормлю тебя псам, а заставлю их иметь тебя до тех пор, пока ты сам не попросишь о смерти! Громко смеясь, Мо Жань пинает Чу Ваньнина в живот, грудь и бёдра, и от каждого удара тот перекатывается. Мокрые волосы липнут к шее и плечам, но они не скрывают кровавых разводов — наверное, разбил голову при падении, и от осознания этого по всему телу расползается тепло предвкушения. Чу Ваньнин совершенно некрасив, лишён изящества: угловатый и жилистый, в нём нет ни капли плавности, а конечности слишком длинные — в одежде он смотрится куда лучше. К такому и прикасаться-то мерзко. Мо Жань скидывает с плеч тяжёлую накидку. — Чу Ваньнин, ты так отвратителен! Как же весь мир слеп, что боготворит тебя, они все идиоты, молящиеся такому ублюдку, как ты! — Он опускается перед ним на колени и разводит длинные ноги в стороны. — Благородный учитель никогда бы не позволил творить такого бесстыдства с собой. Как жаль, что сейчас это неважно. Мо Жань гладит его ноги, грубо впиваясь ногтями в кожу и оставляя после себя кровавые борозды. Целует икры, слизывая сладковатую воду, и прокусывает насквозь тонкую кожу, тут же зализывая ранки. Трогает его живот, царапая нежную плоть вдоль дорожки чёрных волос, грубо лаская пах и сжимая вялый член так сильно, словно хочет выдрать. Потерявший сознание учитель такой покорно-податливый, беззащитно-слабый, и от этого во рту пересыхает, а кончики пальцев начинает покалывать от нетерпения. Молчаливая, безропотная кукла, чей удел — валяться в грязи и пресмыкаться. Навалившись сверху, Мо Жань хватает Чу Ваньнина за волосы и впивается в уже покрывшуюся лиловыми полосами шею. Кусает и вылизывает её, скользит руками вдоль груди, ощупывает рёбра, с удовольствием отмечая, что некоторые из них сломаны. Подаётся бёдрами вперёд, трётся пахом о пах, упиваясь сладостью обладания. — Ты вечно будешь раздвигать для меня ноги и подставлять каждую из дырок, моля взять тебя, — дрожа от нетерпения и захлёбываясь от неконтролируемого желания, шепчет Мо Жань в припухшие губы. Он ловит каждый бессознательный хрип и любуется, всматривается в бледное, перекошенное от боли лицо. — Чу Ваньнин… Мой… Ненавижу… Только мой… Туман становится всё гуще, отрезая их от окружающего мира, аромат лотосов кружит голову, ярость и желание выжигают всё внутри, превращая его в терзающее жертву голодное животное, которое всё никак не может насытиться. У безумия привкус горьких слёз.