Glaube

       Ягер снова стоит перед ней, смотрит сверху вниз. Нарядный. Красивый. Самоуверенный до тошноты.        — Я вернусь с победой, — пафосно говорит Ягер, проводя большим пальцем сначала по её щеке, а потом и нижней губе. Нежно. Любовно. До отвращения ласково. Ане до сбитых костяшек хочется верить, что это не так.        Ане хочется кричать, хочется биться об стены; хочется отрастить крылья и улететь из этого проклятого, пропахшего крысами и страхом места, да не может, не сумеет кандалы разорвать, что связывают её. Ане хочется умереть.        Не дают.        Ягер приходит часто. Не всегда, но неизбежно. Как дети. Как старость. Как смерть. Ягер зорко следит за тем, чтобы она ничего с собой не сделала. Ходит теперь по лагерю с охраной, какой, верно, у их главного и нет.        Ягер заботлив, даже слишком. Он тогда закрыл её в комнате, и она разбила себе кулаки в кровь, пытаясь сломать эту клетку, выбраться из ненавистного заточения. Пыталась пробить стену непонимания и собственной слабости, царапала эту прочно закрытую дверь к свободе.        Не смогла.        Ягре приходит с «работы» уставший, но, заметив её окровавленные руки, вся его усталость куда-то пропадает, а сам он становится серьёзным и сосредоточенным, брови все хмурит, глядя на рану. Китель на спинку стула вешает и головой качает неодобрительно, закатывая рукава стерильно-белой рубашки.        Должно быть, со стороны они представляли собой забавное зрелище. Кто-то, может быть, даже счел бы эту картину милой и романтичной домашней, бытовой. Ягер сидит на кровати с аптечкой на коленях и промокает ранки смоченной в перекиси ваткой. Держит Аню за руку, не отпускает, только дует на сбитые костяшки да смотрит на неё, поднимая голову и всё приговаривая, чтобы она так больше не делала. Ягер в белой-пребелой рубашке, что так опасно и беспечно находится в каких-то сантиметрах от крови, а он только смотрит и говорит ей, глупой, так не делать. И Ане невыносимо-сильно хочется выдернуть руку из этой хватки, но она сидит рядом и молчит, хотя больше всего хочется выть. Со стороны она выглядит точь в точь как щенок, которому из лапы вытаскивают осколки; она знает, но Ягер не говорит ни слова в подтверждение.        Ягер много говорит.        Говорит о том, как она похожа на Кристину в молодости. Говорит о том, что Кристина любила незабудки. Говорит о том, что Кристине тоже очень шёл синий цвет.        Говорит-говорит-говорит.        Как-то Тилике упоминает, что в эту Кристину Ягер был влюблён с первого класса, а знал её ещё совсем ребёнком. Ане бы ещё что узнать, да Тилике торопится уйти — Ягер слишком ревнив и даже на своего адъютанта смотрит настороженно и с подозрением, стоит тому хоть один взгляд бросить в сторону Ани.        А Ягер всё также рассказывает. Что Кристина улыбалась более весело. Как она распускала волосы, и ветер играл ими. Как он дарил ей цветы. И как она вышла замуж за другого.        И как вскоре отправил Венгера на верную смерть.        А Кристина всё равно за него не вышла. Туберкулёз. Шансов не было. Он не смог приехать даже на похороны — тогда он как раз лежал в госпитале. У него даже фотография её осталась — маленькая, с помятыми, загнутыми уголками, она носилась во внутреннем кармане кителя, возле груди. Такая похожая на Аню.        Ягер не принуждает её к близости. Он не спрашивает, он приходит и берёт. А потом долго курит, наполняя закатную тишину комнаты лиловым дымом. Курит много, задумчиво разглядывая свои руки, то раскаивающийся, почти презирающий себя, то безразличный ко всему. А утром долго рассматривает её, будто пытаясь разглядеть, изменилось ли в ней что-нибудь. Каждое такое утро Аня находит на тумбочке букетик полевых цветов, будто извинение за вчерашнее. И хочется верить, что такого больше не повторится. Но Ягер приходит неизбежно…        От тех ночей не остаётся почти ничего. Только воспоминания и тупая, почти физическая боль внизу живота. И пара синяков на теле — в постели Ягер не контролирует силу, и пальцы слишком сильно сжимают хрупкие тазовые косточки и бёдра.        Иногда Аня начинает думать, что секс — это не то, что происходит с ней ночью; что это что-то нежное, что-то приятное, происходящее между двумя любящими людьми. Иногда — что без разницы.        По ночам рука Ягера обнимает её за талию, в собственническом жесте прижимает её к себе. Ягер спит, уткнувшись ей куда-то в шею, а Аня пытается заснуть, чтобы проснуться не здесь, где-то далеко-далеко отсюда. Аня не спит, но просыпается, когда он что-то ворчит во сне, слушает его успокаивающееся дыхание и чувствует, как он щекой трётся об её плечо, устраиваясь поудобнее.        Во сне Ягер часто произносит имя «Кристина», и Аня думает: Клаус и Кристина — хорошая пара, но так ли хороши Клаус и Анна?        Аня знает, что он любит её, любит отражение своей любимой в ней, а потому ненавидит его всей душой.        — Я вернусь с победой, вот увидишь, — Ягер за подбородок держит, заставляет её голову поднять, смотреть в глаза, а не на крест на шее. Прядку за ушко заправляет выбившуюся, улыбается, голову набок склонив. — И ты будешь моей. Пожелай мне удачи…        — Ненавижу тебя, — смотрит в глаза, шепчет по-русски, знает, что ему не нравится, когда он не понимает её.        Ягер-то не был глупым, всё понимает, и комнату заливает его смех — хрипловатый, негромкий и удаляющийся.        Аня тихо сползает по стене вниз и плачет, всхлипывая и некрасиво кривя рот — сейчас никто не скажет ей, никто ничего не скажет. Аня плачет о собственной слабости, о несправедливости и постоянной боли. Боль закаляет. Но нужна ли она была ей? Плачет о своей схожести с призраком прошлого. Так не бывает, но разве её спрашивали?        Аня плачет и руками пытается стереть с губ то последнее, лёгкое прикосновение. Нежный, почти невесомый поцелуй любящего человека, которого она ненавидит. Ягер прикасается к ней мимолётно и легко, как крыло бабочки. Всего на мгновение. Прощаясь.        Выходя, он кивает Тилике, стоящему в дверях.        — Следи, чтоб не сбежала. Тронешь хоть пальцем — получишь пулю в лоб.        Ягер выходит из здания, надвигая фуражку на глаза. Значит, сегодня. Сегодня всё решится. Хорошо. Он готов. Запрыгивает в танк и отдаёт приказ двигаться в сторону Клингентальма. У них слишком много общего с этим танкистом. Он не позволит забрать у него Кристину во второй раз.        Я не стану тебя убивать…        Нет, конечно он не станет убивать этого русского — мастера своего дела достойны того, чтобы жить. Что ему даст смерть противника? Пожалуй, ничего. Разве что гарантии, весьма хрупкие гарантии того, что его, его девочку больше никто не тронет. Но откуда знать, вдруг найдутся ещё безумцы? Поэтому нет, Ягер его не убьёт.        Он просто заберёт своё.        Но я возьму твой щит…        …твою башню…        …и твои гусеницы.        Боль парализует тело, не даёт забыться, напоминает о том, что бой ещё не окончен. Ноги его не слушаются, но Ягер заставляет себя ползти, волоча их за собой, туда, к свету, к выходу. К врагу. Он ещё может победить. Может.        Мог.        Глядя, как винтовка опускается, спуская его с прицела, Ягер понимает, что проиграл. Или он проиграл давным-давно, когда увидел среди многих лиц такие знакомые черты? Он сдался, не выстоял перед девчонкой, что как две капли воды походила на ту, которую он любил всю жизнь.        Стреляй.        Неужели он настолько жалок, что не заслужил даже пули в упор?        Ивушкин мотает головой. Не станет. А Ягер ложится на броню и упирается взглядом в небо. Он проиграл. Он был так уверен в победе, что не заметил, как потерпел поражение. Проиграл русскому. Ягер прикрывает глаза.        Проиграл.        Значит, она в него не верила. Не верила в то, что он победит.        Не верила.        Ягер тихо смеётся, улыбается своим мыслям, а мост под его танком крошится, не выдерживает весь груз мыслей и воспоминаний.        Танк соскальзывает вниз, а он вспоминает то лёгкое, почти несуществующее прикосновение губ. Нежное. Нужное.        Последнее.        Ягер улыбается небу.        Кристина тоже в него никогда не верила.