Кролик и вьюрок

        Хуайсан поднял плечи и выбрался наружу. Темнота стала только гуще, тишина питала ее, подливала туши до полной непрозрачности. Хуайсан перебежками вернулся по своим с Цзян Ваньинем следам. Никто не заступил ему пути. Юньшень почивал. Хуайсан, пригибаясь, шмыгнул вдоль забора, его шатнуло и бросило плечом к прутьям, он зацепился, забился, как птица, отбился, шатнулся в другую сторону, расставил руки и ноги и так устоял. Отдышался. Отнял и вытянул прядки, выпрямился, заложил руку за спину, как делали братья Лань. Подумал: никто, кроме Лань Ванцзи, не видел меня сегодня пьяным, и я не стану сдавать себя с потрохами встречным.         Но встречных ему не попалось, и он одиноко добрался до места пирушки. Постоял у двери. Внутри раздавался стук посуды, но не было слышно голосов. Хуайсан присел под окном, привстал, заглянул. Вэй Усянь сидел у стола один и колол пальцами орешки, которые они оставили на потом, на времена, когда не лень будет доставать их из скорлупы.         – Вэй-сюн! – прошипел Хуайсан заговорщицким голосом. Вэй Усянь завертел головой, Хуайсан позвал его снова, помахал из окна.         – Нэ-сюн! – Вэй Усянь глянул вглубь дома, приложил палец к губам, будто не сам только что вскрикнул, и поманил Хуайсана. Хуайсан полез было в окно, но Вэй Усянь зашипел: – Ты куда? Что ты выдумал. Через дверь.         Хуайсан выпал из окна, оправил волосы и ханьфу и зашел через дверь. Вэй Усянь нарочито твердой походкой подошел, нарочито твердой рукой отодвинул его, выглянул. Похлопал Хуайсана по плечу, сказал: да. Никого не привел. Молодец. А то я бы тебе наподдал.         Хуайсан замотал ладонью и веером:         – Что ты, что ты, Вэй-сюн, я бы никогда, я был аккуратен, как мог, только не трогай меня, пожалуйста.         Вэй Усянь кивнул и сел за стол. Стол был покрыт скорлупками, а между ними, как дайкон из рыхлой почвы, торчали четыре чашки.         – Вэй-сюн! Ты кого-то еще пригласил? Сестру? Ах, и не познакомил нас как следует!         – Что? Только попробуй ей рассказать! – Вэй Усянь с угрозой пихнул палец сквозь винный воздух.         – Да разве она бы вас ругала? Вот дагэ – это другое дело, – заныл Хуайсан и присел к столу. Взялся за него обеими руками. – Вот он бы мне задал, а вы боитесь женщины – нежного цветка.         – Да, чифэн-цзунь тебе голову оторвет, – сказал Вэй Усянь с довольством, захихикал и выпил. Зажевал орешком и сказал, не стесняясь крошки на зубах: – До сих пор не понимаю, как у такого, как он, получился такой, как ты. Он такой строгий, как рассказывают?         – Еще строже!         Вэй Усянь сказал с чувством:         – Тогда, если он узнает, я хочу сказать, чтоб ты знал: ты был веселый и не вредный друг. Помянем!         Налил, расплескав, Хуайсану, а потом себе.         Хуайсан сказал плачущим голосом: нехорошо смеяться над теми, кому повезло меньше.         – Еще неизвестно, кому – меньше, – сказал Вэй Усянь. – Яньли – это Яньли, а вот госпожа Юй… тебе повезло, у тебя нет… или есть?         – Что?         – Не что, а кто! Экий ты, Нэ-сюн, непонятливый. – Вэй Усянь принялся качать головой, как глиняный болванчик. Замотал и рукой с чашкой из стороны в сторону, совместил движения и безошибочно выпил. Выдохнул. Сказал: – Не чего, а кого нет. Никого нет. Матери нет, вот что! Была б у меня – уж точно она не была бы такая строгая, как госпожа Юй! Нэ-сюн! Давай же выпьем! – Он дернул чашку Хуайсана к себе, все разлил, поубивался минуту и наполнил опять. – Давай, давай, побратаемся как товарищи по несчастью. Они все не понимают, – он махнул рукой за спину, – а мы, – он показал себе на грудь, потом Хуайсану, и снова себе, и снова ему, помотал рукой и уронил ее на стол, – мы братья. И Цзи-сюна позовем, вот что, он тоже сиротка. Эй, Цзи-сюн! Иди сюда!         Хуайсан примерз к скамеечке. Скрипуче повернулся в сторону, куда махал Вэй Усянь, и разглядел на кровати не ворох белых покрывал, а красное лицо между ними.         – Цзи-сюн!..         – Вэй-сюн! Тихо! Тише! – Хуайсан навалился на стол, стукнул его веером по руке, схватил за рукав, силой опустил руку. – Тихо! Ты что!         – Да ты не понимаешь, – отмахнулся Вэй Усянь, глядя на постель, – мы с ним побратались, он такой же сиротка, оказывается… тш-ш! – Вэй Усянь повернулся к Хуайсану всем телом. – Никому не растрепли! Это наша с ним интимная тайна.         Эту тайну продают на книжных лотках, подумал Хуайсан, во всех видах, и, если у писателя есть совесть, с другими именами. Вэй Усянь, что ли, не интересовался, занятный же случай, и, кажется, в книжках госпожа умирает в конце… а на картинках, где она больна кожной болезнью, вполне жива, а супруга ее это только раззадоривает. Возможно, Вэй Усянь смотрел именно картинки. Или не понял, кто это.         И цзэу-цзюнь говорил, когда я был маленький, мы с дагэ застали его визитом в какую-то важную семейную дату. А теперь оказывается, что это мама и Лань Ванцзи тоже. То есть, не оказывается (Хуайсан поддержал начавшую клониться к столу хмельную голову), но странно думать о нем, словно у него есть мама. Была. У Лань Сиченя-то точно была.         Про госпожу Юй тоже есть всякие картинки, как она, например, прилаживает себе к лобку полированный член на ремешках, а Цзян Фэнмянь ждет ее, закусив кисть подушки и выставив из задранного ханьфу голый зад. Этого я рассказывать Вэй-сюну не буду, подумал Хуайсан.         И про его настоящую маму спрашивать не буду, а то придется утешать слезы, а это – сидеть, слушать, хлопать по плечу, а то и держать голову на коленях, потому что вино делает из друзей – самых ближайших людей на свете, на которых так утешительно прилечь. Нет, не хочу, замочит меня и замучает, сочувствие – это тоже труд, не хочу трудиться на этой ниве сегодня.         Хуайсан сказал торжественным голосом:         – Никому и никогда не скажу! А ты тоже не выбалтывай чужих секретов, раз они тебе доверены, а то как я смогу знать, не расскажешь ли ты и моих тайн?         – Я?! Да никогда! – Вэй Усянь оскорбился и лицом, и телом, и бросил в Хуайсана скорлупку. – За кого ты меня принимаешь! Ты сам стал расспрашивать!         С кровати раздался шорох. Хуайсан, вертя головой туда-сюда, замахал руками и зашептал:         – Не кричи, умоляю, Вэй-сюн. Он проснется, и тогда…         – А! Ты боишься Цзи-сюна! – Вэй Усянь захохотал, показывая на Хуайсана пальцем, как хохотал над Цзян Ваньинем, выдавая достоинства его будущей жены. – Ха-ха, да ты всего боишься. Но тут ты просто его не знаешь, он такой миляга, мы с ним просто-таки родные души оказались.         – Д-да, я вижу. – Хуайсан подался вперед и, закрываясь веером от кровати, прошептал: – Ты уговорил его с тобою выпить.         Вэй Усянь навалился животом на стол тоже и прошептал в ответ, окутав Хуайсана парами «Улыбки императора»:         – Вот именно, я победил, вот это ты можешь всем рассказать.         – Все-таки не буду, это ведь наш с тобою приговор. А что дальше?         – Что – дальше?         – Ну, с ним, – Хуайсан качнул раскрытым веером. – Что дальше теперь? Ты уже знаешь, как нам избежать наказания теперь, Вэй-сюн?         Вэй Усянь пожал плечами. Взялся чистить орешек.         Хуайсан поглядел на Лань Ванцзи. Белая груда пришла в движение, и Лань Ванцзи перевернулся на бок. Хуайсан подобрал ноги, чтобы вскочить и бежать в одну секунду. Где его меч… вон стоит. Далеко от постели. И ханьгуан-цзюнь достаточно, кажется, пьян, чтобы добираться до него долго.         – Надо жить, пока живется! – провозгласил вдруг Вэй Усянь. Лань Ванцзи открыл глаза. Хуайсан пискнул, но Лань Ванцзи ничего не сказал, будто ничего перед собою не увидел, и сел, прямой, как палка. А Вэй Усянь продолжал: – Давайте веселиться и не думать ни о прошлом, ни о будущем, ни о каких там наказаниях, эдак можно себе отравить всякий день. Нет! Мы забудем прошлое, у кого там мама, у кого там что, это неважно! Нэ Хуайсан!         – Да!.. – сказал Хуайсан в тон, но шепотом. Глядел все на Лань Ванцзи. Тот сидел и не шевелился.         – Мой тебе совет – не бойся ничего, потому что ничто не важно и смоется, как вода.         – Д-да, это хороший совет, Вэй-сюн…         Вэй Усянь сунул ему чашку, поймал руку, сжал на узорах и пихнул к лицу. Пей, пей, давай, зачем ты вообще пришел, раз не допить? Куда Цзян Чена потерял? Вот же всегда его несет прочь от веселья.         Лань Ванцзи встал и пошел прямо на них. Хуайсан вскочил с чашкой, облил себя и скамеечку, прыгнул в сторону. Лань Ванцзи поймал его мутным взглядом и ничего не сказал. Пошел дальше, аккуратно обогнув стол. Вэй Усянь, плюясь скорлупой, скатился со скамеечки, ухватил Лань Ванцзи за пояс, завернул, как быка на аркане, и направил обратно к кровати. Лань Ванцзи до нее дошел и остановился. Вэй Усянь обнял его за плечи и стал усаживать.         На плече, над рукавом Вэй Усяня, алел ярлык с заклятием.         Как ведут опасных разбойников по Цинхэ – с ярлыками на лбу, чтобы не дернулись в сторону, не сбежали в предчувствии казни. Идут они послушно, деревянно, спотыкаясь, потому что душа и ум в них заснули, а осталась только воля заклинателя. Дагэ, хоть они и не опасны, говорит держаться подальше, а Хуайсан лезет сквозь толпу в первые ряды, потому что задним все загораживают. И интересно, и очень страшно.         Нам конец, подумал Хуайсан. Нам совершенно точно теперь конец. А если цзэу-цзюнь узнает, то кое-что похуже, чем конец – его расстройство. Хуайсан спросил слабым голосом:         – Вэй-сюн… зачем?         – А что, куда его еще прикажешь деть? Раз уж я его уговорил выпить вместе, он мой гость, так что я позабочусь о нем! – Он, наконец, сгрузил Лань Ванцзи на кровать, выпрямился, держась за поясницу. Повернулся к Хуайсану: – Ты тут только тут не грохнись тоже, я уже умотался ловить. Что, стоишь еще на ногах?         Ноги подкашивались. Хуайсан схватился за веер, но веер не принес опоры, и Хуайсан проваливался куда-то вниз. В этой бездне пахло, как в рюмочной.         – Вэй-сюн, зачем ты его – заклинанием? – спросил Хуайсан плаксиво. – Нам же этого не простят.         – Что? Да это бумажка просто, Нэ-сюн, – Вэй Усянь сунул руку под Лань Ванцзи, вынул вместе со складкой белого ханьфу и надорванным ярлыком. – Вот, смотри, видишь, ничего не изменилось. – Он тронул Лань Ванцзи за щеку. Хуайсан вздрогнул. Закрыл лицо веером. Вэй Усянь сжег ярлык на ладони и продолжал: – Я не виноват, я просто усадил его немного выпить, никакие это не заклинание, он сам по себе надрался. С одного глотка! Откуда мне было знать? Я не хотел его – до такого состояния! – Вэй Усянь махнул рукой в сторону Лань Ванцзи. Слегка шатко отошел от кровати и снова приземлился за стол. Сказал: – Никакое не заклинание. Заклинание – просто чтоб он не убегал сразу. А как он меня затыкал! Это честно? Нет, скажи мне, Нэ-сюн, я не прав?         Хуайсан присел на край скамеечки. Было душно. Хуайсан принялся гонять забродивший воздух веером.         Вэй Усянь бубнил, тряся кувшинчик над чашкой, а потом с кряхтением встал, достал еще один. Сколько же они купили в Гусу… зря я про Юньмэн Цзян, ребята они крепкие. Или, скорее, сами так про себя думают. Высочайшие ожидания от себя, а Цзян Ваньинь уже валяется… не ушел бы он тоже, а то потащит заплетающиеся ноги отлить – и заблудится, или споткнется, сколько раз так со мною бывало…         – Нет, ты мне скажи, Нэ-сюн, я не прав? Он так – а я ведь ничего такого не делал. Между прочим! – Вэй Усянь наставил на руку с пробкой. – Я спасал своих дорогих друзей, бросился, можно сказать, первым в бой, грудью вас заслонил. Что-то я не заметил, чтобы вы с Цзян Ченом рвались сами его забалтывать.         – Это потому, что не хотели мешать тебе, Вэй-сюн, кто лучше тебя может заговорить человека? Я уж точно не берусь! Если бы я взялся – мы бы все давно уже получали линеек по спине.         – Вот именно, – сказал Вэй Усянь с важностью. Налил Хуайсану, подвинул тыльной стороной ладони. Хуайсан взял. Вэй Усянь поставил кувшинчик, а руку убирать не стал. Гладил узорное горлышко. Глядел на Хуайсана. Что-то я не хочу больше пить, подумал Хуайсан, а Вэй Усянь продолжал: – Знаешь, в чем твоя проблема, Нэ-сюн? В неуверенности! Ты когда начинаешь блеять… а! – Вэй Усянь сморщился и покачал головой. – Я бы сам тебя тут же наказал, не разбираясь, ты так мнешься, как будто что-то натворил, правда это или нет. Так вот, мой тебе совет – прекращай это, нельзя так, надо расправить плечи, – Вэй Усянь расправил и чуть не упал назад. Схватился за столик и засмеялся. Погрозил Хуайсану пальцем. – Давай, Нэ-сюн, иначе не будет тебе в жизни счастья. Ты вот всегда говоришь, будто ты заранее не прав и ничего не знаешь.         – Но я правда ничего не знаю.         – Вот именно!         – А как же тогда нужно?         – Как будто знаешь все, и сейчас разъяснишь! Придумай что-нибудь на ходу, кто проверять-то будет? Как будто прав! Ты прав, что бы там ни говорили, даже если кто-то там со своими правилами, – Вэй Усянь поморщился опять, – ты все равно внутри себя знаешь, что прав, ты знаешь лучше, они там уже не хотят что-то выдумывать новое, и тебя ругают, когда ты хочешь… И все, что ты делаешь, разве можно было не делать? Или сделать по-другому? Нет, нельзя! А если наказывают – ну... – Он развел руками, задел рукавом кувшинчик, он качнулся, и Вэй Усянь схватил его обеими руками. – Тихо, тихо… если наказывают – это дело их, а ты не прогибайся, много они хотят – чтоб прогибался, чтоб слушался… и что потом – собак спустят, и все… за все послушание и за все служение… Нет! Тебе не хватает смелости, Нэ-сюн, надо не бояться. Ну Лань Чжань, ну и что? Из любой ситуации можно выпутаться. Раз, раз! – Он пощелкал пальцами. – Придумал, выкрутился! Думать, соображать! А если не будешь пытаться – то и конечно, то и не выкрутишься никогда. Они просто хотят испортить веселье. Что они понимают. Надо им этого не позволять! Никому не позволяй портить тебе веселье! Если ты стал послушный и унылый – значит, все. Это проникает, знаешь, – он похлопал себя по груди, – это, я считаю, Нэ-сюн, зря, зря, люди сами себе делают тяжелую жизнь. Надо вот легче, все пройдет, наказание даже, и настанет новый день. Вот что я говорю! Настанет новый день, а прошлого и нету, и будущего тоже, а есть только вот это, – Вэй Усянь поднял кувшинчик и приник губами к письменам, – вот, вот она, жизнь, вот как она происходит. Вот! Я понял! В этом секрет смелости, Нэ-сюн!         У тебя тоже «они», подумал Хуайсан. И они тоже хотят приучить тебя жить так, как они сами, и как они считают верным, и ты тоже сопротивляешься. Мой безголовый не просто друг, а брат.         У всех, может, есть свои «они». А потом ты вырастаешь и не можешь больше с ними бодаться, и «они» становятся – «мы» и «я», потому что ты принимаешь их правила и вырастаешь в собственного надсмотрщика.         Он сказал, чтобы беседа текла дальше:         – Я думал, секрет смелости – в том, чтобы научиться развлекаться.         – Да! Точно. Над этим тебе тоже нужно поработать. И вот чтобы не думать, что будет дальше. Что будет, то и будет, правильно я говорю?         – Правильно, – сказал Хуайсан без уверенности. Поглядел на постель.         Вэй Усянь тоже поглядел на постель. Взмахнул рукавом, широко на нее указав.         – Вот! Смотри, что бывает, когда хорошего парня взяли и задурили правилами. Что осталось?         – Остался крайне хорошо воспитанный господин, – сказал Хуайсан. Вздохнул. Грудь на секунду расправилась и снова сдвинулась внутрь себя.         – И что, какой ему самому с этого воспитания прок? Какое веселье? Даже чтобы посидеть в компании, его надо было подтолкнуть. Вот ты говоришь – заклинание, а это вынужденная мера, и ему это пойдет на пользу знаешь как? А то все молодые годы пройдут – а он и не подымил, как следует. А я уверен, что у него там, под всем этим, скрыт нормальный веселый парень. И я до него достучусь, чего бы мне это ни стоило! Это моя цель! – Он воздел руку с чашкой, не расплескав ни капли. Что значит мастерство, подумал Хуайсан. А Вэй Усянь выпил, посидел, наклонив голову, заел орешком и продолжал: – Был же он когда-то нормальный, не сразу же он стал такой скучный. Был же он ребенком, как все… значит, что-то там еще есть… это потом что-то произошло… но он согласился со мной посидеть, значит, осталось, осталось…         – Справедливости ради, Вэй-сюн, ты ведь навесил на него заклинание. Что это за заклинание?         – А, обычное, чтоб не двигался… зачем тебе знать, Нэ-сюн, как будто ты когда-нибудь его выучишь! – Вэй Усянь засмеялся, мотая головой. Взялся за кувшинчик, оперся на него, как путник на посох, когда дорога взяла в гору. – При чем тут вообще заклинание? Я же тебе сказал, это просто так, чтобы он не убежал сразу, а потом он уже сам. Видишь – сам! Эй, Цзи-сюн, не надумал еще посидеть с нами? Смотри, Нэ-сюн пришел!         Хуайсан замахал ладонями, зашипел:         – Тише, тише, я не хочу, чтобы он знал, что я тоже здесь!         Вэй Усянь пожал плечами. Спросил, где Цзян Ваньинь. Вот он никогда до конца не досиживает! Ему надо закусывать получше, что это – орехи… он пихнул скорлупки от себя, они полетели на пол и на Хуайсана. Надо чем-то таким. Знаешь, супом. Жирным супом из чего-то жирного, вот тогда хорошо ложится, как на бархат.         Мясом, сказал Хуайсан. Тушеным, чтобы полмиски мяса, полмиски сока с жиром. И салатом с капустой. Вэй Усянь уставился на него, потом налег на стол и потребовал: а ну-ка, поподробнее. Это у вас там в Цинхэ? А что за мясо? А что вы там пьете? А ты с собою не привез?..         Разговор потек. Хуайсан подставил чашку. Вэй Усянь облокотился на стол, подпер щеку рукой и слушал с необычайным вниманием, вставляя иногда от себя: а вот это я бы съел. А вот мозги не люблю, а какие? Свиные не люблю, бычьи не помню, кажется, едал, но не помню…         Они обнаружили, что Лань Ванцзи поднялся, только когда он прошел мимо. Переглянулись, прыснули, и Вэй Усянь опять встал ловить. Отвел на кровать снова. Лань Ванцзи упал, как бревно, придавив себе руку. Вэй Усянь насилу его перевернул. Убрал изо рта прядку.         Хуайсан прижал локти к бокам и подрожал. Трогать за лицо… Цзян Ваньиня я тоже потрогал за волосы. Если бы кто-то меня трогал, когда я ничего не чувствую… кроме дагэ, кроме цзэу-цзюня, который очень нежно катает на ручках… раньше катал, теперь я у него созревший юноша, и неприлично… а он бы меня легко утащил, дагэ говорил, что он сильнее, чем с виду… и кроме Мэн Яо, когда он раздевает, и кроме заклинателей Нэ, которые оттаскивают меня от опасности, когда у меня не идут ноги… Но это либо знакомые, либо чрезвычайные обстоятельства, когда я не против. А если бы я уснул, и приятели по учебе стали бы трогать меня за волосы и лицо… Они, получается, недостаточно близкие друзья? И я им – не близкий друг?..         Хуайсан посмотрел на постель. Лань Ванцзи в результате возни запутался в ханьфу и лежал теперь, как в коконе. Когда воля покидает тело – это совсем не весело. Я побаивался преступников, которых вели по улицам с ярлыками на лбу, и я совсем им не сочувствовал. Тогда я еще не знал, как это, когда воля твоя вдруг покидает тело, и ты можешь только наблюдать, как ему говорят – иди. И ты – идешь. Сознание не остается на месте и идет вместе с телом. Стой. Оставайся здесь. Голос – это когда нужно было дать знать дагэ, что я еще жив, и брать штурмом их прибежище не надо, пока есть, что терять, а лучше мирно оставить выкуп в условленном месте. Вставай, иди. Голос. Как собаке. Только собака слушается из дружеских и благодарных к человеку чувств, и то иногда медлит, иногда показывает неохоту, а тут у тебя нет выбора. Тело уже не твое, а сознание – не вовне, сознание – в этом невольном теле, и насилуют, получается, не только тело, оболочку, а всего тебя. Разум даже больше, тело-то не помнит, только остаются синяки и следы веревок на руках и поперек груди, а разум… с разумом это теперь навсегда.         Может, это другое дело – когда тебе не суют в лицо здоровенный нож, а просто усаживают с собою пить.         Нет, не по-другому, что там по-другому. Поят, когда ты не хочешь, кормят, насильно раскрыв рот. Стой. Садись. Нарушь правила, за которыми ты надзираешь.         Какое мне дело, подумал Хуайсан. Это ведь не я. Я бы обиделся, это точно, а Лань Ванцзи…         Да он просто пьяный, а когда придет в себя и поймет, что произошло, лично от меня останется кровавая лужа. Вэй Усянь, может, еще и отобьется.         Я бы обиделся, а у других людей другое отношение, подумал Хуайсан. Лань Ванцзи, в конце концов, не стесняется закрывать людям рот, отнимать речь. Тоже – вторжение в тело, в меня самого, внутрь этого сложно работающего механизма: сердце подсказывает, ум думает, и мысль сплачивается в движение губ и языка, тело откликается на него, а заклинание обрывает эту связь… Хуайсан поежился. А если навсегда? Если онемеешь – навсегда? Цзэу-цзюнь успокаивал, что нет, что всегда проходит, но вдруг?..         Если что-то навсегда случится с моим телом, а значит, со мною самим?         Хорошо, что я не поцеловал Цзян Ваньиня, подумал Хуайсан, даже если бы он не запомнил и даже если не осталось бы следов. Насильная любовь, насильное веселье… Лань Ванцзи не хотел ведь пить, беседовать беседы и лежать здесь. Как Вэй Усянь только решился?         – Как ты решился, Вэй-сюн?         – А?         – Как ты решился взять и наложить заклинание на ханьгуан-цзюня?         – Вот ты не обижайся, Нэ-сюн, но ты бываешь душный, – сказал Вэй Усянь, искривив мокрые губы. Погрозил пальцем. – Как Цзян Чен. Бубнит что-то, ничего ему не нравится. Не делай так, иначе никто не будет с тобой дружить. Выпей лучше. Я так и не понял, ты как выпьешь, ты веселый или наоборот, грустный?         – Не знаю, Вэй-сюн, как кажется со стороны, но мне очень весело, особенно в хорошей компании.         Посмеялись. Сдвинули чашки. Хуайсан пригубил и поставил. Вэй Усянь ворошил моря скорлупок пальцем. Нашел целый, расколол и стал жевать, проговорил:         – Не надо решаться. Надо просто делать. В битве с чудовищем ты что, стоишь и решаешься? Нет, ты сразу делаешь. Надо что-то делать, а не сидеть и раздумывать, как ты. Можно, не можно, решиться, не решиться… накажут, не накажут… будет вред, не будет… что-то я уверен, что чифэн-цзунь не стоит-размышляет, а раз дао!.. – Вэй Усянь рубанул ладонью воздух, рукав взметнулся, как воздушный змей. – И все. Потому что в бою не думаешь, а делаешь, за мысли твои тебя не похвалят, а разорвут на части и сожрут. Надо быстро соображать! И не колебаться! Вот что! Вот тебе моя мудрость, Нэ-сюн. Это жизнь воина. Сходи на ночную охоту, увидишь.         Да, подумал Хуайсан. Пожалуй. Действовать сейчас, размышлять потом. Ничего хорошего не выйдет, когда нет времени спокойно подумать, но в бою ничего хорошего ведь и так не выходит. Кто-то ранен, кто-то убит, там уже не считаешься. Да, подумал Хуайсан. Пожалуй. Воинская, заклинательская жизнь. Воинский и заклинательский ум.         Сначала швырнуть в огонь веера, а потом ходить и смотреть больными глазами, как будто не знал, что так будет. Сначала сделать, потом думать, или не думать вообще. Потому что иначе смерть. И этим выживают ведь и побеждают. Воинская жизнь.         Не знал ее и не хочу, и не буду.         – Знаешь, Вэй-сюн, а ведь напоить кого-то против его воли – это не так весело, как если бы он согласился сам, как ты считаешь?         – Да что ты заладил. – Вэй Усянь отмахнулся. Сел к столу боком, устроил руки на колене и принялся ковырять ногтями скорлупу.         – Но ты же сам говоришь, что в, – Хуайсан понизил голос, – ханьгуан-цзюне что-то еще осталось от веселого юноши. Так, может, подождать, пока оно вышло бы наружу и захотело бы само?         – Пока оно захотело бы само – мы бы состарились. Вот ты не понимаешь, Нэ-сюн, – Вэй Усянь поцокал языком, – воля, воля… это плохая, значит, воля, надо ее перебороть. Все, что уныло и словно палку проглотило – плохо, а все, что веселится – это хорошо. Да он будет мне благодарен!         – Да, да, а особенно нам будет благодарен старикан Цижень, что мы… ты напоил его племянника!         Вэй Усянь выпрямился, уставившись в пространство, а потом захохотал, шлепая себя тыльной стороной ладони по колену. Простонал: вот бы его сюда! Как кого? Старика Циженя! Вот бы я поглядел! А, он тоже унылый, наверное, и тоже не сидится ему, лови его потом... куда им всем так надо прямо, прямо вот срочно понадобилось? А, Нэ-сюн, как думаешь?         – Забраться на высокое место и сыграть на сяо, – пробормотал Хуайсан.         – А?         Хуайсан покачал головой.         – Я б снял старику ленту, – сказал Вэй Усянь, обратив лицо к низкому потолку. – И спрятал. Вот бы он побегал бы утром!         – Вэй-сюн! А ты разве не слышал, что нельзя трогать ленты у Лань?         – А, это просто лента, что там нельзя… но вот он правда начинает драться! – Вэй Усянь показал на кровать. – Вот же внушили сами себе, а теперь сами мучаются. Пить нельзя, бегать нельзя, ленту нельзя… сами себе портят жизнь, посмотри. Ну нет, я докопаюсь до веселой серединки, так даже интереснее, что он не сразу дается.         Может, ее и нет, подумал Хуайсан. Веселой серединки. Никогда я ее не наблюдал.         Да и нужна ли она? Что такое – «веселая серединка»? Пьющая? Гуляющая в шумной компании? Закатывающая пиры? Делающая что-то только для себя, для радости и больше ни для чего? Приветливая?         Голова стала тяжелая, и Хуайсан поставил локти на стол и придержал ее около ушей.         Спросил в стол:         – Вэй-сюн, а кто такая Мо Ли?         Вэй Усянь помолчал. Потом спросил сам хитрым голосом:         – А кто такая Мо Ли, и правда? Что, понравилась какая-то? Кого ты тут умудрился найти, они же все… – Он покачал ладонью и сделал презрительный рот, словно выбирал у мастера гарды для веера, а мастер в этом месяце явно халтурил. – Так себе. Вэнь Цинь только – да…         – Нет, я не для себя, – сказал Хуайсан и подумал: зря это Вэй Усянь, девушки Гусу Лань – вполне ничего. Невысокие и круглые на лицо, и большинство – с изящно сплюснутой грудью. Те, что несли коробку с «Божественным земледельцем» вверх к домам старших Лань… Не то, что у нас. Женщины Нэ – что самые твердые и узловатые корни горной сосны. Хуайсан покачал головой и сказал: – Ты не прав, Вэй-сюн, здесь прекрасны как пейзажи, так и женщины. Или у тебя такие же высочайшие стандарты, как у Цзян-сюна?         Вэй Усянь поглядел на него. Хуайсан ухмыльнулся. Вэй Усянь ухмыльнулся в ответ. Сказал:         – Нет. Я не такой привереда. Я бы только хотел, чтобы она не портила мне веселья.         – И была сильная, но не терпкая, и ароматная, как «Улыбка императора»?         – Точно! Точно. – Вэй Усянь облокотился на стол, локоть поехал, Вэй Усянь подхватился и сел прямо. – Вот ты все-таки что-то понимаешь, Нэ-сюн. Что, как там в Цинхэ с прекрасными женщинами?         Хуайсан рассказал – как. В Цинхэ еще – как везде, а ближе к Нечистой юдоли остаются только те, чьи предки доказали свою способность разбивать каменный блок лбом. Нет, я не шучу, это такое соревнование. Я не знаю, почему не рукой, да, да, я верю, что ты можешь рукой, не трогай стол, Вэй-сюн, с чего же ты потом будешь есть?.. К женщинам Нечистой юдоли просто так не подойдешь. Есть одна книжка веселых историй, и там отважный герой решает, что ему непременно нужна невеста из отдаленного клана, что прилепился к скалам над пустыней. Понравилась ему одна, и вот наш герой стал за нею ходить, а та придумывала ему испытания: догнать ее по крутым тропинкам, вытолкнуть ее борцовским приемом из веревочного круга, оттаскать больше нее камней от каменоломни до городских стен, выбить кулаком из валуна воду в полдень и, тебе это понравится, перепить ее. Ничего герой не смог, даже перепить, хотя бы в этом весьма опытен…         Хуайсан замолчал. Дальше героиня все-таки отдала герою заколку со своих кос, потому что зачем ей буйно пьющий муж, который уничтожил бы все ее вино, а так наберется быстро – по меркам клана на скале – и спит, и тихий. Это большая для мужа добродетель, оказывается, согласно историям тех земель. Вэй Усяню бы ничего там не светило.         – А я бы перепил, – сказал Вэй Усянь. – Легко! Пф! – Он надул щеки и фыркнул. – Тоже мне, испытание.         – Однажды ты превзойдешь даже сказочных героев, Вэй-сюн! Так кто такая Мо Ли? Жасмин?         – Кто такая Жасмин?         – Ее упоминал Цзян-сюн. Не ты ли его доверенный друг, которому известны все сердечные тайны?         Вэй Усянь жевал орех с хрустом, кажется, прямо со скорлупой. Глядел на Хуайсана затуманенным взглядом. Потом выплюнул себе на ладонь и принялся ее трясти над полом.         Проговорил сквозь зубы:         – Собака это. Была у него собака.         Хуайсан подождал. Вэй Усянь не стал рассказывать ничего больше, а приложился прямо к горлышку очередного кувшинчика.         Собака. Которая лазает в кровать.         Такие картинки тоже есть. Огромный страшный зверь залезает на перепуганного человека и делает свое дело, а человек под ним то ли жив, то ли уже мертв от разрыва сердца от ужаса. Черный волк с одной или двумя пастями, с алыми глазами, с лапами, как у тигра… Собака – это как стол или светильник, это то, что живет в доме и должно служить и подчиняться, а когда оно против тебя восстает, мир переворачивается, и это страшнее, чем если на тебя нападает старый враг. Со старым врагом невозможно предательство, врагу ты никогда не верил и не возлагал на него мечту об уюте.         А есть еще картинки, где пес едва не разрывает своим членом – а он обязательно огромный – женщине между бедрами, а потом она рожает демонических щенят, а пес служит ей, приносит сочащиеся мясные куски и лежит у ног. Женщина, конечно же, развратница и дикарка.         А есть еще картинки, как бесстыдный юноша задирает ханьфу на заду и приглашает демонического волка из зачарованного леса, а волк и не прочь.         Хуайсан расправил ханьфу на коленях, наткнулся ладонью и поглядел вниз. Подумал: а если предложить Вэй Усяню подергать мне? А я ему. Нет, тогда теряется смысл, тогда проще самому себе… Хуайсан вздохнул.         Подумал: Цзян Ваньинь не стал бы подставлять зад демону или залезать на обретшую разум заклинательскую суку, которые, судя по книжкам с заповедными рассказами, вырастают чуть ли не вровень с человеком, если хозяин будет щедро делиться духовной силой. У Цзян Ваньиня не такая фигура. Не развратный мягкий и белый зад, и не то лицо, которое достаточно исказится в смертельном испуге. И не та повадка. Он, скорее – тот, кто будет стоять на вершине дворцовой лестницы и покрикивать на собак, а те, играя с его поощрения, будут у подножия разрывать на части кого-нибудь ему неугодного. Судьбу главы не скроешь, она окутывает, как плащ. Плащ, конечно, можно сорвать, но Цзян Ваньинь ведь не сопротивляется назначенному… такой серьезный… может быть, он сам – огромный демонический пес, которого приручила добрая душа, но в особенно звонкие ночи кровь все равно заливает его глаза, и он лезет на постель, взбирается на сестру… Хуайсан поморщился. Нет. Цзян Яньли и заповедные истории совсем не сосуществуют, зачем мучить их, как краску, которая не желает смешиваться. Нет. На брата взбирается. У Вэй Усяня тоже не то чтобы приятный зад, он весь состоит из костей, насколько показывает висящее на нем ханьфу… вот бы посмотреть, каков он раздетый, надо подглядеть в купальне… Хуайсан зевнул в веер, зажмурился, а когда открыл глаза, стол был ближе. В паху все еще было неудобно. Да, подумал Хуайсан, тяжко. Если бы я сунулся Цзян Ваньиню в руку, а он, не разобравшись во сне, начал бы… А если бы мне кто-то сунул это самое в руку, я бы потом никаких ночей не спал целый год, потому что мало ли, что еще могли сделать… это как ярлык… кого бы попросить… жаль, нет Мэн Яо, он отлично понимает, что в такой ситуации что-то должно быть сделано…         За спиной Вэй Усяня проплыл белый призрак.         Хуайсан вскрикнул, икнул, показал веером. Вэй Усянь обернулся. Сказал: а, что бы тебе все-таки не спать, раз уж лег, Цзи-сюн.         Поднялся. С ханьфу ссыпались и забарабанили по полу и столу скорлупки.         – Ну все. Все, я спать.         И пошел не к Лань Ванцзи, а мимо, к кровати у другой стены. Лань Ванцзи проводил его взглядом, повернув голову, а потом и тело.         – К-как так – спать? – Хуайсан тоже вскочил. – Вэй-сюн, он же… – Лань Ванцзи повернулся к нему, и Хуайсан, пригибаясь и бормоча: очень приятно, какая встреча, совершенно случайно, очень рад, попятился назад и вбок, и прошипел Вэй Усяню из-за веера: – Как это спать? А уважаемый ханьгуан-цзюнь? Он же уйдет, выйдет, его увидят и все всё поймут!..         Вэй Усянь прекратил развязывать пояс, подошел к Хуайсану, взял его за плечи.         Хуайсан переглотнул. Пах снова обратил на себя внимание. Ну и что, что пахнет вином, от меня тоже пахнет, подумал Хуайсан, я привыкну…         – Нэ-сюн! – провозгласил Вэй Усянь. – Я счастлив, что ты пришел со мной допить. И раз уж пришел – смотри-ка за ним сам, я уже утомился.         – Но Вэй-сюн…         Вэй Усянь снял руку с его плеча и воздвиг перед носом палец. Сказал:         – Я спать.         И тут же, даже не отворачиваясь и не заходя за занавесь, продолжил развязывать пояс. Хуайсан прикрылся веером, но не так, чтобы было совсем уже ничего не видно. Подумал: вот у кого нет никакого стыда. Хорошо. Был бы стыд – не случилось бы у нас этого приключения.         – Уходит, – сказал Вэй Усянь.         Хуайсан пискнул, бросился к двери, в которую уже по крайней мере на половину своей внушительной длины проник Лань Ванцзи. Хуайсан схватил было его за бока, отдернул руки, обернулся к Вэй Усяню за советом, но тот рухнул на постель, не докончив раздевания, а макушка его не выглядела услужливой.         Лань Ванцзи вышел на порог и соступил на дорожку. Хуайсан, похныкивая от страха вполголоса, взял его за руку и потянул к себе. Лань Ванцзи качнулся и переступил, чтобы устоять. Хуайсан потянул еще. Лань Ванцзи снова переступил, и Хуайсан продолжал тянуть, и Лань Ванцзи нетвердо шагал, чтобы сохранить равновесие. Глядел куда-то вперед и иногда вверх. Вот и хорошо, думал Хуайсан, может, он и не заметит, что я тут был… как бы его… привязать? Тогда уж сразу парализующее заклятие, чего уж там.         Я мог бы. То есть, я бы сам – не мог, но если бы умел и хотел научиться – я бы решился, потому что ханьгуан-цзюнь не стесняется вторгаться в тело и ум. Пусть бы попробовал своего же лекарства на вкус.         Для того, кто – больше, чем исполнитель наказаний, он отлично вжился в эту роль.         Хуайсан подтолкнул Лань Ванцзи к перекрученной постели, тот стукнулся ногами, поглядел вниз. Сел, расправил ханьфу, как на торжественном обеде.         Встретился мутным взглядом с Хуайсаном. Хуайсан закрылся веером до лба. Сердце скакало, как лист петрушки на бурлящих водах бульона. Раздалась возня, и Хуайсан осторожно подглядел. Лань Ванцзи завалился набок. Хуайсан выдохнул, погрозил веером спине Вэй Усяня, которой не было никакого дела. Вот братья Цзян! Такие разные, но такие одинаковые. Я вижу только ваши спины.         Хуайсан стер со лба пот тряской ладонью и сел на постель у Лань Ванцзи в ногах, подальше от белых сапог. Принялся обмахиваться. Оглядел комнату, хихикнул: вот будет беготня перед тем, как Цзян Яньли захочет навестить гуляк! Не говори шицзе то, не говори ей это… конечно, они не захотят, чтобы она видела разгром. И Лань Ванцзи. Его тоже надо убрать до утра, надеюсь, он протрезвеет и ничего не вспомнит… нужно воды и корешок имбиря, чтобы по дыханию было не понятно. И еще трава, как же она называется… бегал я от дагэ, и тут убегу… нужно только встать раньше всех… Хуайсан ткнулся носом в веер, вскинулся. Обмахнулся. Подумал: а отрезвляющее заклинание слишком сложное, я честно пытался, одно из пары, которые мне нужны, но нет, там нужно преобразовывать одно вещество в другое, цзэу-цзюнь это умеет, но и то, кажется, долго учился… я у него спросил… он решил, что я, наконец, заинтересовался… рассказывал так долго… в библиотеке есть секция… я туда не пошел… а потом бегал от него, чтобы он не спросил, как успехи… а потом мы с дагэ отбыли, и я вздохнул спокойно, и больше никогда не показывал интереса к учебе, все, хватит… учеба портит отношения… она лишняя во всем… я же не пристаю к людям, объясняя, как писать водопады…         Подбородок коснулся ключиц, Хуайсан вскинулся. Обмахнулся. Подумал: как я в это влип. Пирушка – хорошо, ханьгуан-цзюнь, за которым надо присматривать – плохо. Он не буйный, это хорошо. Но он ходит, это плохо. Жизнь состоит из темного и светлого. Но почему тогда человеку свойственно искать только удовольствий, а не боли? Боль мы претерпеваем как необходимое… которое не обойти… могли бы – обошли… мы не принимаем ее… мы не отдаем то, что приносит нам радость… тех… даже смерти… могли бы – защитили бы, и наплевать на мировую гармонию…         Волосы упали на глаза. Хуайсан вскинулся. Обмахнулся.         Лань Ванцзи шел прямо на стол.         Хуайсан скатился с кровати, споткнулся, упал на колено, прыгая на одной ноге и постанывая от боли, схватил его за рукав. Потянул. Лань Ванцзи опустил глаза.         – Пойдем, – сказал Хуайсан. – Брат велел лечь и спать смирно до рассвета.         Лань Ванцзи кивнул. Губы у него надулись еще больше обычного, и словно светились изнутри – без всякого подкрашивания полоской с цветным воском. Словно ему двинули хорошенько, подумал Хуайсан и спрятал лицо за веером. Или словно он целовался у стены самого дальнего сарая, и думает теперь, что по нему не видно.         Или словно наелся баклажанов с перечным маслом, и оно искусало ему рот и губы.         Лань Ванцзи лег сам. Лег теперь прямо, на спину, сложил на груди руки. Хуайсану не осталось у его ног места, и он сел к столу. Облокотился. В руку впились скорлупки, и Хуайсан отряхнул рукав, просыпав и на себя, и стал собирать их горками. Потом разметал по столу и согнал пальцами в символ Великого предела. Потом – в канарейку. Как она там, не обижает ли ее Цзян Ваньинь... у него была собака, надеюсь, он с нею хорошо обходился… надо спросить у него… если бы у меня кто-то спросил о канарейке… дагэ бы спросил, а не только требовал выпустить… развел птичий двор… я просто прятал под покрывалами… Лань Ванцзи будет прятать от старшего брата, что пил… Цзяны просят не говорить шицзе… все мы из одной глины…         В щеку впилось. Хуайсан вскинулся. Нашел веер на коленях и обмахнулся.         Лань Ванцзи пока лежал. Хуайсан сделал из скорлупок берега. Пустил по реке пузатую лодку чашки. Подумал: нет. Недостаточно неба. Если стол – это лист, то вот мы подвинем все сюда…         Шея жаловалась. Хуайсан отлепил лоб от предплечья, вскинулся. Пошарил и не нашел веер.         Перевалился, поймал Лань Ванцзи у очажной ямы. Во рту было гадко.         Сел обратно.         Стукнула дверь. Хуайсан поднял голову, пошел сначала на четвереньках, потом выпрямился, хватаясь за белоснежное ханьфу. Уговаривая, отвел. Лань Ванцзи бросало из стороны в сторону, как лодку между камней.         Уложил. Подтащил скамеечку, ухнул на нее, и головой – Лань Ванцзи у колен. Подумал: проснуться раньше всех. А то дагэ мне задаст.         Лань Ванцзи ворочался и вставал во сне, а Хуайсан ходил за ним по темной комнате без стен. Кровать качалась. Хуайсан попытался лечь, но перина взбунтовалась.         Вэй Усянь стоял и смеялся. Раздался стук. Белобровый рыжий дятелок. Только большой. Огромный карликовый дятелок. Вэй Усянь смеялся. Зря, подумал Хуайсан, посмотрю я, чья возьмет – ты или огромный карликовый… Грохнуло. Хуайсан слепил и разлепил глаза. Вэй Усянь смеялся и показывал на Лань Ванцзи на полу. Стучало. Хуайсан лег щекой на теплую постель и подумал: можно, значит, еще немного. Мне не очень хорошо.         – Мэн Яо, мне как-то нехорошо, – пробормотал он.         Раздались голоса.