Кролик и вьюрок

        – Лижетесь, – сказал Вэй Усянь.         Хуайсан поднял плечи и повернулся к нему боком. Вэй Усянь зажал травинку между большими пальцами и дунул. Писк пробрал до костей. Хуайсан буркнул: ничего подобного, чего ты придумал, Вэй-сюн.         – А потому что, – сказал Вэй Усянь, перевернул травинку. Дунул опять, но на этот раз ничего не получилось.         Цзян Ваньинь опять сидел поодаль и читал, а Вэй Усянь – опять – занял самое солнечное место на камне, развалился и обрывал теперь вокруг себя траву, пробуя на звук. Книжки он отобрал у Хуайсана первым, пролистал, проглядел картинки, ткнул в одну и сказал: вот такую я нарисую! Большую! И положу вместо письма домой, чтоб повесили у меня там… вот крику будет, а, Цзян Чен?         Цзян Ваньинь сказал, что тогда домой он может и не возвращаться. Начать, чего уж там, жизнь странствующего заклинателя. Да давай сюда уже, что ты все себе загреб!..         Мэн Мэн Яо постарался, собрал целую посылку книжек, где красивым госпожам было очень хорошо с красивыми господами, и ничего, кроме отверстых лон, не зияло, и ничего, кроме того, что должно сочиться из лона и из члена, не выливалось, и тела были целые и живые. Красиво, думал Хуайсан, бедненько на фантазию, но сделано все-таки хорошо. Мэн Яо прибавил даже несколько новых. Хуайсан удержался, чтобы в благодарственном письме не спросить его, как же это он, самолично, что ли, пошел в лавку и листал? Вот бы на это посмотреть!         Что дразнить, Мэн Яо не пожалел труда, и теперь Цзяны вникали: один ограничился картинками, а второй читал. Почему-то там, где молодым госпожам хорошо без оторванных ног, раскроенных голов и волчьих гениталий, там много текста. Текст не совсем пресный, одна из старейших и самых любимых в одно время историй Хуайсана – про девушку, дочку хозяйки гостиницы, которая влюбилась в постояльца, а он возьми и окажись ее родной брат. О чем он сам прекрасно знал. А потом оказалось, что девушка тоже все прекрасно знала. Красивые похотливые госпожи в таких историях далеко не дурочки. И в жизни, наверное, тоже, хотя это не известно наверно: Хуайсану еще только предстояло близко познакомиться с такой.         – А чего тебя до сих пор не начал хвалить старикан? – спросил Вэй Усянь, прилаживая очередную травинку между пальцев.         – А с чего ему меня вдруг хвалить?         – Ну, Цзи-сюн за тебя теперь все пишет, нет? Или хоть замолвил дядьке словечко.         – Что за глупость, – проговорил Хуайсан задумчиво, засмотревшись, как Цзян Ваньинь кусает губу изнутри, и рот его от этого перекашивается.         – Глупость? А, по-моему, меткое умозаключение! – Вэй Усянь дунул, и писк пронзил воздух, деревья и камни. – Смотри, какая это связная история: самый неуспевающий ученик связался с самым успевающим. Потому, что самому неуспевающему надо как-то закончить учение, а не то его старший брат, известный строгостью и, чего там, крутостью нрава, от которой не стыдно и наложить в штаны…         – Ты можешь без сранины? – спросил Цзян Ваньинь, подняв глаза от книжки.         – А ты только сранину и слышишь. Я что, виноват, что у тебя всякая гадость на уме?         Цзян Ваньинь махнул рукой. Вэй Усянь скособочился, вытянул руку подальше, сорвал две травинки подлиннее и принялся вязать из них то ли шнурок для драгоценной подвески, то ли вервие. Продолжал рассказывать:         – Так вот, означенный строгий брат припугнул нашего героя, что домой не пустит и ноги оторвет… а, прямо госпожа Юй один в один! – Вэй Усянь прижал руку к сердцу. Вернулся к травяному плетению. – И младший неуспевающий засуетился, и взял и неожиданно, так, что никто не мог этого предсказать, ведь у них нет ничего общего, подружился с самым знаменитым отличником великих кланов. А?         Вот, значит, как, подумал Хуайсан. Надеюсь, так думает только Вэй Усянь, а Лань Ванцзи подобное не приходит в голову.         Да и с чего бы стало: ни разу я у него не просил никаких услуг.         – Но Вэй-сюн, – заговорил Хуайсан обиженным голосом, и свел брови, и надул губы: – я совсем не понимаю. Почему в твоей истории неуспевающий подошел к такому сложному отличнику, который его еще и поймал в свое время за пирушкой и чуть сам не утащил наказывать? Не разумнее бы шла история, если бы неуспевающий выбрал бы какого-нибудь другого, умного, но не такого молчаливого? Сообразительных много, зачем приставать с дружбой к самому знаменитому, если это получится сложнее всего? Неуспевающий мог бы выбрать кого-то намного более дружелюбного и веселого, – Хуайсан веером показал на Вэй Усяня, – такого же умного, но к которому просто придирается учитель.         Вэй Усянь ухмыльнулся и в ответ показал концом зеленого шнурка на Хуайсана.         – А ты соображаешь, Нэ-сюн!         И засмеялся. И Хуайсан засмеялся тоже, покачивая веером.         – А что ты тогда делал с ним ночью? – спросил Цзян Ваньинь.         – Это была не ночь, а поздний вечер, и не такой уж и поздний, если разобраться, – забормотал Хуайсан, но Вэй Усянь дотянулся и хлестнул его травяным кнутом, и сказал:         – Нет уж, давай мы лучше разберемся не во временах суток, а в том, что это у вас с Цзи-сюном завелась такая сердечность, и далеко ли она уже зашла.         – Н-нет, совсем нет, никуда не зашла, о чем ты говоришь, я ничего не знаю!..         – Лижетесь, – сказал Вэй Усянь уверенным тоном. – Ясно все.         – Ч-что, почему сразу…         – А чем вам еще заниматься? Ты посмотри, Цзян Чен, какой Нэ-сюн хитрый, ты их поймал, а он не признается! Что, может, там не только это? Может, кто-то кому-то уже… – Вэй Усянь сунул два пальца в рот и старательно их облизал. Сморщился, принялся отплевываться, отер руку о ханьфу. – Фу, горько… Так что?         – Я н-ничего не знаю… – Хуайсан спрятался за веером и подумал: обратная сторона дружбы – что всем до всего есть дело. Первая сторона, правда, такова же: кому-то до тебя есть дело. Иногда это приятно.         – Не знает он. Любитель таких-то книжонок! Не ты ли мне подсунул ту самую, какую я показал Цзи-сюну, и там как раз были два господина!         – Но они вовсе не… – Хуайсан приоткрыл рот, поднес было руку, но тут же опустил. Выпалил невнятно: – это-самое.         – Они там развлекались еще пуще! Вот, значит, когда я должен был обо всем догадаться!.. – Вэй Усянь почесал около уха, поглядывая по сторонам, потом остановил взгляд на Хуайсане и вдруг распахнул глаза и отверз рот. – Ты! Ты мне подсунул эту книжку! С господами! Ты хотел соблазнить меня, но…         – Ты не сообразил, – сказал Цзян Ваньинь. – Пропустил намек, и все пропало, ушло время.         – Это был не намек! – Хуайсан замахал ладонью и веером.         – Нет, погоди! Цзян Чен, а тебе даже не намекают никто, а ты ходишь весь внимание, только б какая-нибудь девица тебе подмигнула, жалкое зрелище. – Цзян Ваньинь замахнулся книжкой, Вэй Усянь вскинул руку закрыться, как только не хлестнул себя рукавом по лицу. Я бы хлестнул, подумал Хуайсан, а Вэй Усянь повернулся к нему. – Теперь с тобой. Почему это это был не намек? Вот интересно! Ты что же, считаешь, что мне уже нельзя на это и намекнуть? Ты, – он обвел Хуайсана травяной поделкой, – не намекаешь мне, – он сделал презрительный рот и тыльной стороной ладони отряхнул ханьфу на груди. – Цзян Че-ен! Он считает себя лучше нас!         – Я не против, а тебе желаю всякого счастья и, – Цзян Ваньинь с шорохом перевернул страницу, – чифэн-цзуня в девери.         Вэй Усянь смерил Хуайсана взглядом. Хуайсан отодвинулся от него, а прилипшее к камню ханьфу осталось на месте и натянулось вокруг бедер.         – Ничего такого, – сказал Хуайсан. – Мы просто… сидим вместе в библиотеке. Иногда. Он занят своим, я своим. И столкнулись вечером. Я ничего такого не думаю. И не хочу. Если это просто дружба…         – Разыгрывает невинность, – сказал Вэй Усянь Цзян Ваньиню. Тот поглядел поверх книжки прозрачными глазами, словно услышал, но не понял, а Вэй Усянь сказал: – Дружит он. А Цзи-сюн тоже с тобой дружит? Или что?         – Я н-не знаю… я совсем ничего не знаю! – Хуайсан поднял веер, так что Вэй Усяня не стало видно.         Зато слышно было по-прежнему:         – Я б с друзьями по ночам не гулял. Я б с друзьями по ночам, например, пил и ел орешки… ты чего не принес этих орешков своих, я же просил!.. Ходил бы на ночную охоту и сбивал стрелой змеев. А ночами я б гулял совсем с другими людьми. Правильно я говорю, Цзян Чен? Это два разных поворота. И, раз вы уже шляетесь под покровом темноты, у вас завернуло именно куда я думаю!         – Ничего никуда не завернуло, Вэй-сюн, – проговорил Хуайсан плаксиво, – ну хватит, это неприлично и неприятно.         – «Неприлично»! От хозяина таких книжек – «неприлично»! – Вэй Усянь секунду хмурился, но потом встал на корточки, перебрался к Хуайсану ближе и похлопал его по спине. Хуайсана качнуло, он не стал сопротивляться. – Да я шучу, не принимай близко к сердцу, что ты сразу расклеился, это просто дружеский разговор. И мне просто интересно. Что, так уж ничего еще и не было? – Хуайсан замотал головой. Вэй Усянь потер подбородок, сделал задумчивый вид. Спросил: – А как ты вообще умудрился подружиться с Цзи-сюном? Ты не обижайся, но какой он, и какой ты. Я имею в виду, он отлично сражается, и так бросился на Водную пучину, и все знает, что там надо знать, чтоб старикан отстал, и вообще. А ты?         А он меня слушает, когда я рассказываю, что мне важно почему-то рассказать, будто я не наговорился с Мэн Яо и цзэу-цзюнем. Но у них свои дела, и они не пойдут со мною стоять на скале и любоваться луной. И у него тонкое чувство прекрасного, это так отлично заметно, если его спросить. И он изысканно спокоен и усидчив, мы с ним делим тихие часы, и они пролетают незаметно. Он немного молчаливее, чем это привычно в людях, и потому выглядит чуть-чуть странным, ну и что, кто не странный, мне весь мир заклинателей кажется таким… Зато, когда он открывает что-то, будто и я с ним, хотя я давно все это знаю. И я люблю то, что делаю, еще больше, словно хвастаюсь ему каждый раз. И, когда он вдруг решает поговорить… или назвать по имени… а я убежал, подумал Хуайсан. Что же я это, как было бы сладко остановиться и поговорить, ведь он в первый раз позвал – по имени… или нет? Казалось, как будто в первый.         И он не может выбрать любимое стихотворение. И он – опора для брата.         И отличник, и искусник с мечом, точно.         А я – что?         Я много знаю, но разве это кому-то было интересно до сих пор. В наши тихие часы я его просто не беспокою дальше порога его раздражения. Любой бы смог, будь он внимателен. И любой вывалил бы ему свои тревоги и взгляд на жизнь, потому что у любого они есть, тоже мне, большое дело.         Да, к нему нелегко подойти, нужно проявить терпение, и я, может быть, первый, кто предпринял правильные усилия, но разве это все, чем я хочу быть? Что должно быть в дружбе, чего люди хотят друг от друга? Не надоедать?..         Хуайсан вздохнул. Подумал: мне так хорошо одному. Я же не хочу никому нравиться. Если все люди вдруг пропадут, то что, мне будет нечем заняться? Зачем я опять размышляю об этом. Я же решил когда-то, что те, кому со мною тяжко, пусть идут своей дорогой и не мучают себя, а где-то на свете есть люди и для меня. Целая деревня художников и рядом – деревня птицеловов.         Хуайсан выпрямил спину под рукой Вэй Усяня и сказал:         – Я не знаю, что – я. Я не навязывался ханьгуан-цзюню и не жду от него ничего.         – А он-то от тебя чего-то ждет?         Не знаю, подумал Хуайсан. Сказал:         – Н-не знаю…         – Вот именно! – Вэй Усянь потряс его за плечи. – Вот именно, мой якобы невинный друг, подумай сам, если молодой господин пошел с тобою гулять ночью, то – что?         – Что?         – То он дурак, если ничего не хотел и не предложил! Предлагал?         – Нет.         – Ну значит, постеснялся, я уже понял, что Цзи-сюн у нас стеснительный. Но наверняка подумал! Он такой зажатый только снаружи, а так-то, внутри, наверняка все в порядке. Как со сражениями. Это он делает только вид, что не гневливый, потому что это запрещено правилами, а дойдет до дела – так я не знал господина, кто скорее его хватался бы за меч! Ха-ха! – Хуайсан чуть не полетел вперед от очередного его хлопка по лопаткам. – Тебе еще предстоит открыть этот темперамент! Но я понял одну прекрасную и замечательную вещь.         Я все делаю не так, и Лань Ванцзи всего от меня хочет, а я и не знаю, подумал Хуайсан. Какой позор и как… что теперь делать? То есть, почему позор, раз всякий господин под ночным небом… я же знаю, знаю, что надо думать о таких вещах, знаю, зачем дагэ водил цзэу-цзюня на мост любоваться луной и что потом бывало. Почему не подумал тогда? Или не подумал, что Лань Ванцзи подумал…         – Какую вещь, Вэй-сюн? – спросил Хуайсан, едва дыша.         – Что ты, Нэ-сюн, ничегошеньки не впереди нас. Цзян Че-ен! Нэ-сюн нас не обошел! Обошел бы – уже бы хвастался! У нас еще есть время первыми закрутить роман среди всех в Гусу Лань.         – Ты первый, – сказал Цзян Ваньинь. Переложил ноги удобнее, потер прошлую рану. – А я посмотрю, как тебе по мордам надают за приставания.         – Кому нравится – тот по мордам не дает, – сказал Вэй Усянь со знанием дела.         Вот он бы точно понял, чего хочет Лань Ванцзи. А я – птицу, стихи, разговоры про музыку и ремесла… Неужели он что-то такое думает? А почему не думаю я? Должен ли я такое думать? Должен ли первым что-то сказать? Потому что Лань Ванцзи слишком хорошо воспитан, чтобы упоминать глупые романтические дела. А я тоже не хочу выглядеть невоспитанным в его глазах. И будто мне больше всех надо… ведь нет, не надо… то есть, он очень красивый, и не то чтобы я совсем был бы против… Хуайсан замахал веером на жаркое лицо.         Вэй Усянь, наконец, отсел. Подобрал брошенное плетение, размахнулся и зашвырнул подальше. Добыл очередную травинку, приладил.         Дуть не стал, опустил руки между колен и уставился в небо, особенно слепящее из их тенистого убежища. Проговорил:         – Это не он должен тебе предлагать, а ты ему. Взялся – так надо делать.         – Я еще ни за что не взялся…         – Взялся дружить! Цзи-сюна надо расшевелить, самому ему мешают эта дурацкая писанина на камне и скучный дядька. – Вэй Усянь пригладил воздух под подбородком, сказал занудливым голосом: – «Это нельзя в Гусу Лань, то нельзя в Гусу Лань, можно учиться в Гусу Лань и ничего больше».         Хуайсан засмеялся.         – Как похоже, Вэй-сюн!         Вэй Усянь выставил подбородок. Закинул руки за голову и развалился на камне. Сказал:         – Шутки шутками, а так и есть. Если Цзи-сюну ничего не предлагать, он ничего и не возьмет. Ни вина, ничего. Если ты понимаешь, о чем я.         Он перекатил голову по рукам и уставился на Хуайсана. Хуайсан сказал:         – Да! Я отлично понимаю, о чем ты! Можно еще предложить орешков!         Вэй Усянь помотал головой и спросил:         – Тебе зачем все эти книжки, Нэ-сюн, если ты ничего ни в чем не понимаешь? При такой библиотеке тебе бы лучше уже разбираться. И при разговорах о красивых господах! Что, не было такого разговора?         – Был, но я не понимаю…         – Все ты прекрасно знаешь, прикидываешься просто. Цзян Че-ен! Он прикидывается!         – Нэ-сюн, ты прикидываешься? – спросил Цзян Ваньинь.         – Нет. Наверное. Я не понимаю, о чем…         – Об этом! – Вэй Усянь снова сунул пальцы себе в рот, наделся на них головой и даже застонал. Цзян Ваньинь сказал: фу ты, и уткнулся в книжку. Но сам поглядывал, и уши его раскраснелись. А Вэй Усянь вынул из себя влажные пальцы, полюбовался на них и сказал: – Не будем притворяться, что рано или поздно до этого не доходит. Это для начала! Для самого начала – дергать друг другу, но это вообще не считается, это как себе почти, это делают и друзья, если что.         И родные, подумал Хуайсан. А Вэй Усянь продолжал: вот что тебе надо сделать, Нэ-сюн.         – Зачем?         – Чтоб всем было приятно. А, какой ты трудный! Затем, что а как еще? Чтобы он тебе сосал? Ты извини, но это как-то… – Вэй Усянь сложил губы с недовольством. – Сосет тот, кто… м. Гм.         – У кого успехи в учебе хуже, – подсказал Цзян Ваньинь. – Тому, у кого лучше. Так что иди, давай, немедленно соси Цзинь Цзысюаню.         – Пф! Он просто подлизывается к старикану и не говорит, что думает, да ничего и не думает на самом деле, откуда там мысли. Ума не надо просто отвечать так, как от тебя ждут! – Вэй Усянь фыркнул еще раз. Закинул ногу на ногу и принялся качать сапогом. – Нет, я хотел сказать, кто в целом сильнее, тот дает в рот тому, кто слабее. Что, не правильно?         – А как это определить? – спросил Хуайсан.         – Очень просто. Сразиться! Кто победит, тот и дает, кто проиграет, тот берет, все честно.         – Каждый раз сражаться, или достаточно одного?         – Иногда мне кажется, Нэ-сюн, что ты издеваешься!         – Нет, нет! Я просто ничего не знаю и не понимаю, вот и уточняю. Продолжай, пожалуйста, Вэй-сюн.         Вэй Усянь открыл рот, но Цзян Ваньинь его опередил:         – Кто менее знатный, тот должен сосать более знатному.         Вэй Усянь привстал.         – Чего это? Знатность ничего не говорит о том, какой ты.         – Никогда такого не было и не должно быть, чтобы более знатный брал в рот у менее знатного, – сказал Цзян Ваньинь.         Мы с Лань Ванцзи одинакового рождения, подумал Хуайсан, младшие братья при старших, а старшие – главы школ. А Цинхэ Нэ и Гусу Лань никогда не спорили, кто знатнее и выше, по крайней мере, в новые времена, это Ланьлин Цзинь любят доказывать свое превосходство… Кто-то вспомнит, конечно, происхождение нашего основателя, думал Хуайсан, тиская веер, что же получается, этот спор уже решен, и мне придется?..         Сосать член. Как будто не было никогда таких картинок, как будто я их не видал и не перерисовывал. Тоже мне, большое дело, все этим занимаются. Он поежился и подтянул колени ближе.         – А если более знатный – слабак и вообще? То это же будет позорно и против природы. Я же говорю, рождение ничего не значит, надо смотреть, какой ты сам.         – А я бы каждый раз бился, – сказал Цзян Ваньинь. – Я бы не сдался без боя. Один раз – и все решено? Ну уж нет. Я бы взял свой реванш!         – Почему обязательно биться? – спросил Хуайсан растерянным голосом. – Почему не состязаться в чем-то другом?         – В кости разыгрывать, что ли? Там сплошная удача, – сказал Вэй Усянь. – Чтобы случай решал такое важное дело, как сосание?         – Да, я тоже не согласен, – сказал Цзян Ваньинь.         Вэй Усянь извернулся всем телом и поглядел на него. Ухмыльнулся. Цзян Ваньинь добавил: я вообще не согласен ни сосать, ни давать. Отвали. Что смотришь? Дурацкий разговор.         И уткнулся в книгу. Можно подумать, в книге ничего такого нет, подумал Хуайсан. Все там есть.         Везде это есть: в книгах, на отдельных картинах. В дружеских разговорах. В семейной, конечно, жизни, и в любовных свиданиях, которые случаются после созерцания луны с моста. Наверное. Почему-то у дагэ с цзэу-цзюнем ни разу такого не заметил. Не подглядывал в нужное время. Чтобы увидеть все, нужно подглядывать всегда. Хуайсан подпер подбородок сложенным веером. Это очень жаль, на опыт старших всегда можно рассчитывать в своем взрослении. Спросить у цзэу-цзюня? Ну, это будет уже слишком.         И он подумает, что я что-то такое собираюсь с Лань Ванцзи. А я не собираюсь.         Он проговорил:         – Необязательно кости, но почему надо именно сражаться? Человек может показать свое мастерство в разном. Люди вообще занимаются разным. Какой толк, если будут сражаться какие-нибудь… мастера, которые делают светильники? Это не то, чем оба занимаются обычно, это не то, по чему их судят. Вот если бы они взялись вырезать светильник и обещали к одному времени…         Вэй Усянь фыркнул.         – При чем тут светильники? Кто-то из нас делает светильники? Что за глупость. Мы заклинатели, в чем нам соревноваться? Ну, вот еще можно – кто больше убил духов, монстров и прочих тварей, уйти на ночную охоту и потом посчитать.         – Ты всегда мухлюешь, – сказал Цзян Ваньинь.         – Идти туда, куда ты боишься, в самые опасные места – не считается за мухлеж.         – Ничего я не боюсь! Обозначили границы, так обозначили!         – Кто не боится, так бы не сказал.         – Ты!..         Вэй Усянь лениво прикрылся, но Цзян Ваньинь обошел его защиту и стукнул книжкой по лбу. Вэй Усянь возопил. Произошла свалка.         Хуайсан сказал:         – А если я, например, не люблю сражаться и делать заклятия – то мне что делать?         – То ты проиграешь, – сказал Вэй Усянь, – и все.         – Но я вообще не хочу быть в этой… системе измерения, кто больше кому должен… это самое. Не с заклинателями.         – А куда ты денешься? – спросил Цзян Ваньинь удивленно. – А с кем?         – С теми, кто расписывает веера. И с мастерами, что делают для них станки, я не привередливый.         – Но сосать-то ты собрался у ханьгуан-цзюня, – сказал Цзян Ваньинь. – А он заклинатель. И ты. Просто плохой. Не обижайся.         Хуайсан повесил плечи. Вот так это все и решается?         – В самом деле, Нэ-сюн, – сказал Вэй Усянь, поправляя волосы, за которые ему в возне уцепился Цзян Ваньинь. – При чем тут веера и светильники вообще? Какие-то люди… что нам до этих людей?         – Но даже заклинатели, наверное, это что-то большее, чем убивать чудовищ?         – Почему? – спросил Цзян Ваньинь. – И даже если да. Есть то, в чем каждый старается превзойти другого. Значит, надо мериться этим. Самосовершенствование – это разве не главное? Кто совершеннее, грубо говоря, тот и дает в рот. Если бы учитель и ученик решили этим заняться, кто бы кому дал? Правильно, кто дальше ушел по пути совершенствования.         – Между учителем и учеником вообще никаких вопросов, – сказал Вэй Усянь, поддернул хвост на макушке и снова развалился на камне. – Это почти как твоя любимая знатность. Учитель без вопросов старше. Хотя учитель может тоже быть дурак. Нет! – Он дернул ногами. – Я против! Все равно нужно соревноваться, ученики нередко превосходят учителей, соображают быстрее, думают свежее.         Да, подумал Хуайсан. Если бы я влюбился в какого-нибудь известного живописца, то какие были бы возражения. Тому, чьими пейзажами я восхищаюсь, чьи картины были со мною, когда ни один человек не был – тому не жаль и отсосать.         Но ведь я слыхал истории наоборот. Что известные мастера заводили себе нежных и прекрасных любовников и сами наслаждались. Половина таких историй, конечно, сочинена вокруг картинок, а картинки написаны соперниками. Хотя ничего плохого, чтобы завести красивого любовника и делать ему приятно, нет.         – Кто красивый – тому и… того и удовлетворяют, – сказал Хуайсан.         Подумал: Лань Ванцзи красивый. Я – не знаю… вряд ли. Никогда не желал этого особенно… кого бы спросить? Цзэу-цзюнь вечно со своим «такой симпатичный вырос юноша», это не считается. А Цзян Ваньинь с Вэй Усянем поймут превратно.         Но Лань Ванцзи – точно красивый. С такой кожей только и можно ожидать, что перед тобою преклонят колени и задерут ханьфу.         А член у него тоже, наверное, белый. Похожий на жадеитовые ножны его меча.         Хуайсан свел бедра.         – Да ну, – сказал Цзян Ваньинь. – Цзинь Гуаншань красивый, что ли? А столько у него красивых наложниц. Самые красивые женщины у него. И кто кому там сосет?         – Цзян-сюн, но там дело в знатности, – сказал Хуайсан. – Они разве знатны? Они в его власти и делают, что им сказано. Равно знатная и очень красивая женщина, и богатая еще, чтобы не было этого перевеса тоже, что он может ее купить, не жена, чтобы не обязана была слушаться мужа – она бы… брала? Наоборот, если он уродлив, а она красива, то он из почтения к ее красоте приник бы к источнику жизни.         Цзян Ваньинь буркнул под нос что-то совсем неразборчивое и принялся смотреть на ручей неподалеку.         – Слишком много женщин, – сказал Вэй Усянь, сорвал не глядя травинку и бросил концом в рот. – Почему мы перешли на женщин? Не женское это дело вообще, и им нечего сунуть в рот взамен.         – Ну почему, Вэй-сюн, в собраниях картинок много, чтобы мужчина делал женщине… разное. Ртом.         – Это другое. Дело в том, чтоб прям сунуть в рот, чтобы показать, кто тут кто! – Вэй Усянь поднял стиснутый кулак. – Что там у девчонки, болтается что-то, а то и вообще плоское, как сплющенный пельмень. Это не засунешь в глотку. Берешь – и не давишься. А вот член, с другой стороны… – Он перекатил голову на бок и посмотрел на Хуайсана с неприличной ухмылкой. Поднял и опустил брови. – Взять член – это испытание воли. А дать в рот – это, значит, свою часть в другого, и что у вас такие отношения, что берущий не откусит. Побоится или из уважения.         А на картинках про врагов именно откусывали. Побежденный соглашался удовлетворить победителя, откусывал, выплевывал. Выковыривал глаз и забивал кулаком туда. Его потом, правда, распинали на копьях, но вражеская армия оставалось обезглавленной, а убитые хоть частью отомщенными.         А Вэй Усянь говорил: вот почему нужно, чтобы сильнейший давал в рот слабейшему, а не наоборот: чтобы слабейший не откусил. Воля и слава одного не позволит другому причинить ему вред. И вот почему надо сражаться: чтобы решить все споры до того, как дойдет до дела. А? Здорово я все понял?         – Какие-то у тебя все злые, Вэй-сюн, – сказал Хуайсан. – Никто никому не собирается ничего откусывать… где ты такое слышал, чтобы двое гуляли, а потом кто-то кому-то откусил?         – Я про подтекст! Читай между строк, Нэ-сюн. Это история, так все зарождалось, и такова теперь священная традиция. Откуда-то ведь это взялось, что не кто попало кому попало, а есть порядок.         – А может быть, все началось с того, что люди испивали… э… жидкость у мудрейших, – сказал Хуайсан с волнением, – чтобы самим разделить их мудрость? А? А у красивейших – чтобы взять их красоту?         Вэй Усянь подумал и сказал: да, такое тоже может быть. Объясняет, почему учителя дают в рот ученикам. Но насчет красивых я все еще не уверен.         – А я все еще не уверен, что обязательно выяснять, кто кого побьет на мечах, – сказал Хуайсан.         – Споришь не по делу, Нэ-сюн. А как еще?         – Кто быстрее и точнее, с положенной изящностью линий, переведет контур с образца на бумагу. – Хуайсан прикрылся веером. – Тот и предоставляет.         – Опять, – сказал Цзян Ваньинь. – Кто будет этим заниматься? Рисовальщики?         – Ну да… а может быть, и все! Каждому неплохо было бы попробовать. И как не всякий умеет писать контуры, так не всякий умеет и сражаться, но почему-то все равно все скатывается к сражениям. Почему обязательно решать через кровопролитие? Кто превзойдет друг друга в нанесении ран и убийствах, и кто больше прольет крови. Разве это делает тебя лучше? Красивее? Более достойным того, чтобы у тебя брали?         – Да, – сказал Вэй Усянь, – если это не кровь невинных, а виновных, которые их обижают. Поверить не могу, что такие вещи говорит брат чифэн-цзуня! Знаменитого как раз тем, что сделал черное дело – голова с плеч.         Но это не делает его лучше, подумал Хуайсан. Не отрубание голов. А то, насколько он готов насаждать справедливость и порядок, и как строго следит за ним, и как мечтает, чтобы к каждому относились по его делам, а не по рождению даже, и не по лживому обращению.         Для этого приходится рубить головы. Не думаю, что дагэ нравится именно это.         Хуайсан поглядел на братьев Цзян по очереди. Лица у них стали далеко не такие красивые, как были нынешним же утром. Зато стали очень похожими.         Я смотрю на них через туман своих мнений о них, подумал Хуайсан. В одной из книг о живописи, что выбрал себе Лань Ванцзи, советовалось, если желаешь изобразить предмет красивым, полюбить предмет. Некрасивый же – представить, что ненавидишь. На человека для лестного портрета смотреть, как гордая мать на ребенка, а на модель для унижающего изображения – как на глупца, который продолжает спорить с тобою.         – Всякий заклинатель лучше всякого обычного человека, потому что может больше, – сказал Цзян Ваньинь. – Потому что у него есть Золотое ядро. Поэтому всякий обычный человек уже должен брать в рот у заклинателя. Это во-первых.         – Вот, вот, это мне нравится! – воскликнул Вэй Усянь и подвигал травинкой в уголке губ.         – Во-вторых, среди заклинателей кто сильнее, так и быть, тот и пусть дает. И кто знатнее! Это тоже важно. При равной знатности уже мериться.         – Почему – кто слабее берет? – спросил Хуайсан. – Почему не наоборот?         – Потому что кто сильнее – тот лучше, – сказал Цзян Ваньинь усталым, но не сердитым еще голосом.         – Почему все вдруг решили, что внутренняя энергия, и Золотое ядро, и умение сражаться – это самый идеал, самое «лучшее»?         – Потому что ты можешь больше, – сказал Вэй Усянь. – Про лучше и хуже еще можно поспорить, но кто знает больше, умеет, у кого способности от рождения, у кого Золотое ядро и кто умеет им пользоваться – тот просто сможет то, чего не сможет кто-то обыкновенный.         – Сможет ли заклинатель вышить картину с яблоками лучше вышивальщицы сюйхуа?         – Опять, – сказал Цзян Ваньинь и закатил глаза. – А вышивальщица может поджечь весь этот лес одним движением? Или, я не знаю… остановить реку?         – Но заклинатель тоже ведь не умеет того, что умеет она…         Вэй Усянь привстал, и братья Цзян переглянулись.         – Нэ-сюн, – сказал Вэй Усянь, – ты просто не умеешь ничего, вот и переживаешь. Бросай так делать. Это недостойно. То, как все устроено, ругают те, кого в этом устроенном не славят. Это, извини, жалко. Словно зависть.         – Я никому не завидую, – сказал Хуайсан.         – Не знаю, не знаю. Но выглядит так. Просто вот прекрати. Хочешь подцепить кого-нибудь… а! Ты ж уже подцепил Цзи-сюна. Ну вот. Ему понравится, что ли, если ты будешь ныть, что это нечестно, что сильные заклинатели снимают все сливки.         – Я не ною.         Вэй Усянь опять развалился.         – Вышивальщица никакой вышивкой не заставит никого ничего делать, чего бы они не хотели, – сказал Цзян Ваньинь. – А кто сильнее – тот да.         – Но это другое, Цзян-сюн, мы же не говорим о том, чтобы кто-то кого-то заставлял, а о том, как принято, или как должно быть принято… когда все согласны…         Цзян Ваньинь помотал головой и поднял книжку. С шумом перелистнул.         Хуайсан подтянул колени еще ближе, обнял их и устроил руку с веером. Прикрыл всю голову, словно зонтиком от солнца.         Подумал: учитель может заставить ученика делать то, что требуется, на этом и построено все обучение, что ученика не нужно уговаривать, нужно просто сказать: сделай, а если он ослушается, то выгнать. Правитель заставляет подданных. Отец семейства – детей. Тот, у кого есть какая-то власть, заставляет тех, у кого ее меньше. Знатнейший – менее знатного, сильнейший – менее сильного. Старший – младшего, потому что нельзя перечить старшим. А глава семьи и школы – вообще всех. Красивый любовник заставляет менее красивого плясать под его мелодию, сколько шуток про такие пары, где расчетливый красавец крутит как хочет своим дружком. Если представить, что в этих парах кто-то должен давать, а кто-то брать… то тот, кто берет – это тот, кого могут заставить. Так выглядит правильно и не против порядка. Необязательно заставят. Но могут. Так принято. Не потому ли принято, что когда-то заставляли? Победитель не заставляет пленного генерала оголить член, и не берет у него в рот.         Неужели все сводится к этому? А любовь? Другая любовь, вот в этих нежных книжках, которые прислал мне Мэн Яо? Обоим очень хорошо. Госпожа оголяет бедра и зовет, господин раздевается и пристраивается. И оба кричат, раскрыв рты, а раскрытый рот не всякий нарисует красиво, по нему можно судить о мастерстве художника… Там обоим хорошо.         А когда сосут – хорошо одному. А второй работает. Когда один работает, а другому, но не ему самому, хорошо, сразу видно, кто знатнее, кто выше по той или иной мерке и кто кого, если дело до этого дошло, заставил.         Хуайсан вздохнул.         Цзян Ваньинь закрыл книжку, посидел и открыл снова на первой странице.