Иди на мой голос

      Твой голос везде — в дожде, в мыслях, у меня в голове.       Он растекается и смешивается, растворяется в шуме толпы, проникает в глубину, задевает за живое, тянет меня за руку и ведёт сквозь тьму и отчаянье.       Твой голос — единственное, ради чего я просыпаюсь по утрам, живу дальше, вдыхая вместе с воздухом пепел и порох. Судьба любит зло шутить, щербато ухмыляясь нам. Всё чаще мне кажется, забудь я протянуть руку и ухватиться за алую нить, мир бы померк и всё моё существование свелось бы к одной единственной борьбе ради выживания. Сейчас я не вижу в своём существовании особого смысла — мир полон таких людей, как и я. Не будь меня — ничего бы не изменилось.       «С такими мыслями умирают в бою», — часто твердит Снейп, глотая снадобья в передышках. Один Мерлин знает, что он мешает, чтобы работать как вол в поте лица. А я растираю шею и усмехаюсь его злой манере лезть ко всем в головы. Он говорит, что я слишком много и громко думаю, а раздражает в этом больше всего то, что обращаюсь я к тебе — той, по вине которой сражаются миллионы людей, кто развязала войну и столкнула лицом к лицу миры, ранее существовавшие в хрупкой гармонии.       Страшно иметь родственную душу, подобную тебе, ещё страшнее не иметь её вовсе. Северус себе даже представить не может, только вышагивает с кипой бумаг по штаб-квартире и нелестно отзывается о каждом филонившем военном, будто это так важно — соблюдать устав и быть дисциплинированным.       Пророчица сказала, что мы встретимся, когда три круга замкнутся. Что бы это ни значило, мы встретимся, а это радует и пугает одновременно.       «Надо же, не удержал, — сказал Дамблдор, когда всё только началось. Интересно, как я должен был тебя удержать? — Я думал, что вы станете верными противоядиями друг для друга. А вот оно как вышло — Гермиона тебя исцелила, а ты её отравил».       Если всё это безумие — моя вина, я готов её искупить. Скажи мне только как.       Как не перестать держаться за красную нить? Как не перестать говорить с тобой? Ответь.       Антонин говорит, что я задолбал напевать «Реквием» Моцарта, что и так всё хреново, что и так люди умирают каждую минуту, и могилы уже не роют, а подрывают землю, и туда сбрасывают трупы, которые перевозят в вагонах. Антонин приходит редко: бросает свою мантию, стягивает мундир и его погоны звякают, ударяясь о пол. Антонин повторяет: «Ты конченный, раз думаешь, что можешь эту тварь спасти». А я только болезненно улыбаюсь и затягиваюсь новой сигаретой.       Ты, конечно, знаешь, что магов используют в этой войне. Ты, конечно, всё прекрасно знаешь, ведь это был твой чудовищный план — столкнуть всех лбами так, чтобы земля разом вздрогнула и разгорелась. Они говорят, что ты — психопатка. Они говорят, что ты исчадие ада. А я знаю, что они правы, но им не верю. Безумие? О, да.       Мне всегда было интересно — слышала ли ты хотя бы раз мой голос? Мой крик? Мой шёпот? Ты слышала, как я тебя звал? Как я проклинал тебя? Ты видела, хотя бы раз во сне, что происходит со мной? Тебя это волновало?       Стекольное крошево под сапогами, тянущая пустота за грудиной. В какой раз я, возвращаясь с задания, иду по лужам крови и вижу вокруг одну лишь разруху? В который раз я оплакиваю друзей и пью из бутылки уже давно не обжигающее огневиски? Когда это закончится? Почему я всё ещё держусь за эту нить?       Пора бы её отпустить, не так ли? Ты ведь давно её отпустила, Гермиона?       «Хватит! — меня тормошит Долохов за плечи. — Перестань! Это не твоя вина! Всё, что происходит, не твоя вина!»       Я закрываю глаза и падаю на землю. Скажи, как долго мне ещё блуждать в этом аду? Где спасительный выход?       «За что мы сражаемся? — задаю вопрос в пустоту, а палочка выпадает из моих рук на грязную землю. — Антонин, всё кончено. Разве ты не видишь? Разве ты не чувствуешь? Ничего не осталось. Нет ничего от прежнего мира».       Почему я всё ещё жив? Милостивая судьба улыбнулась в этом мне? За что?       Антонин говорит про семью без умолку. Антонин говорит про будущее, планы и жену, которую он обязательно найдёт, когда всё закончится. Я слушаю его вполуха, лёжа на земле и глядя в небо — серое, грозовое. Сверкает молния и колосится трава, ветер треплет мои волосы, листва старого дуба шумит. Я разглядываю его могучую крону, греюсь у огня, который развёл Долохов, а он рассказывает, как в том году осенью ходил на охоту со старшим сыном на оленя. Олень — дивное создание, мне даже его жаль убивать. Он смеётся, говоря, что всё пройдёт и наладится. А я думаю, думаю, думаю, что он не прав, но язык не поворачивается сказать ему об этом вслух. Я только смотрю, как небо полосует гроза, и впервые за долгое время радуюсь тому, что мы маги. Здесь нас ливень не достанет, пока мы не выбьемся из сил.       Интересно, где же ты сейчас? В какой стороне срываешь маски с лиц, кому вгрызаешься в глотку, кого обрекаешь на смерть?       Рука у меня какая-то неподъёмно-тяжёлая, и я с трудом её поднимаю, видя алеющую нить, обхватывающую моё запястье. Какая радость — перестать быть одиноким, встретить свою судьбу. Ты знаешь, Гермиона, выросшей в любящей семье девочке никогда не понять тоски человека, жившего всю жизнь в бескрайнем одиночестве.       Почему же именно ты сорвалась во тьму, а не я? Давай поменяемся местами в следующей жизни.       Я вспоминаю прошлое всё чаще и больше, смотрю в него с таким сожалением, что грудь сдавливает удушающая боль. Надо было тебя вовремя остановить, заступиться, изменить твоё восприятие общества и его отношение к тебе. Надо было раньше сжать тебя в объятиях, не отталкивать от себя, не делать вид, что не замечаю ничего.       Скажи мне, что мне делать сейчас?       Северус снова ругает нас с Долоховым на чём свет стоит. Мы — продрогшие, голодные, уставшие, — валимся с ног. Я смотрю на них — они как кошка с собакой, друг друга не выносят, но им приходится нести общий груз. Я пожимаю руку Поттеру, прежде чем зайти в свою комнату и рухнуть на кровать лицом вниз.       «Эй, — зову я, уже не зная кого, — скажи мне хоть слово».       Пусть даже не слово, Гермиона, пусть хоть отзвук. Дай понять, что слышишь меня, подари надежду на то, что я не зря бьюсь об эту ментальную стену который год. Я хочу спасти тебя, хочу тебя остановить. Если я найду тебя, если мы встретимся, послушай, мы сможем сбежать куда-нибудь далеко, и на обломках старого мира построить новый. Нас никто не найдёт, нас посчитают умершими. А у нас будет маленький дом в тихом местечке, недалеко от лесного озера. У нас будут дети. Представь себе, дети, и мы их будем растить в любви, не повторяя ошибок нашего прошлого. У нас будут друзья. А ещё мы посадим сад и построим крохотную беседку, в которой можно будет пить чай и читать книгу, вдыхая свежий сладкий запах летнего дождя.       Гермиона, я вытащу тебя, я спасу, только протяни мне руку. Пожалуйста, прошу тебя, протяни мне руку.       «Вы говорите о моём спасении так легко, будто оно возможно. Вы привыкли, что все считают вас великим и всемогущим, но, профессор Реддл, оглянитесь вокруг — мир рушится, а вы ничего не можете с этим поделать, ведь одна сумасшедшая магглорождённая ведьма решила, что уничтожит его».       Я поднимаю руку, смотрю на своё запястье — алая нить падает вниз, освобождая меня от оков, а Лондон вспыхивает, как зажжённая спичка. Мир и, правда, невозможно спасти, а вместе с ним и тебя.