Медленная рокировка

— Какой еще приговор? Что это значит? — с перерывами бросала она вопросы гордо молчащей оппонентке, пытаясь держать голос и чувствуя, как сердце ускоряло свой ритм, ноги подкашивались, а все тело покрывалось мурашками. — Ты врешь. Это невозможно. Повелитель просто отправит меня в ссылку. Если вы полагаете, будто она верила сама себе, то вы ошибаетесь. Ее соперница плохо сдерживала своё ликование, стараясь не улыбаться слишком широко и не кричать от нахлынувшего счастья громко-громко, чего ей сейчас так хотелось, посему Айше Султан, до недавних пор любимая наложница султана Мурада, главная хасеки падишаха и мать его детей, с легкостью прочла по лицу Фарьи, вчерашней венгерской принцессы, исполняющей предательские приказы неверных, ныне являющейся законной женой повелителя Османской Империи, ответы на все свои вопросы. Да, Бетлен действительно видела указ, в котором чёрным по белому было написано о ничтожной участи некогда уважаемой всеми баш-хасеки. Да, она, Айше, по всей вероятности, будет казнена не позднее завтрашнего вечера — срока, к которому, если бы не воля падишаха, она должна была бы добраться до Амасьи. В первом же остановочном пункте... Скорее всего, повелитель хочет, чтобы его главная наложница была мертва уже в ближайшую ночь. Айше Султан не слушала сказанные далее Фарьей слова. Земля неумолимо уходила у первой из-под ног. Пока бывшая принцесса изливала злость, Айше уже даже не старалась ни переубеждать себя, находя несуществующие доказательства того, что она ошиблась, и что хасеки Фарья, как обычно, принимает желаемо за действительное, ни держаться на, опять-таки, ногах. «Мурад не хочет, чтобы я жила», — После сделанного вывода, наконец произнесенного про себя, как бы она ни пыталась не допустить подобного заключения, она камнем рухнула на находящуюся поблизости кровать без сил. Мурад, Ахмед, Ханзаде, Исмихан Кая, Валиде Султан, Силахтар, противная венгерская принцесса, снова Мурад... Ей оставалось лишь перебирать в главе имена, не выкидывая из той сказанное в пылу только что закончившейся перепалки творцом всех ее несчастий, которых она до поры до времени и вовсе не знала: «Все кончено. Для тебя все кончено». Еще с час назад она могла мечтать о том, что одним прекрасным зимним или же летним... весенним днем Мурад, как уже было сказано, правитель Империи и, по совместительству, ее любимый человек, человек, с которым она прожила душа в душу долгие годы, полные радостей и печалей, который раньше испытывал к ней самые лучшие чувства, никогда не пренебрегая ее, ответными чувствами же, вдруг проснется от рокового сна или, быть может, от злополучных чар чужеземки, вспомнит о той, с которой всегда мог найти общий язык, поговорить длинным вечером, поделиться всем, что было на душе, найдя ее в улыбке их сына или слезах дочери и понесется, забыв обо всем ином, далеко-далеко, туда, куда однажды отправил ее, желая больше никогда не увидеть. Впрочем, последнее было не так важно для брошенной считай, что единственным родным ей человеком хасеки: лишь бы он хоть раз вспомнил о ней, лишь бы у него екнуло сердце, внезапно и пускай на миг наполнившись прежними чувствами... Когда-то все было хорошо: была дружная семья — был любимый муж, с которым они были близки, как никакие другие два человека на этом свете, были дети, которые почти не плакали, потому что всегда чувствовали, что вокруг лишь мир, была Валиде Султан, которая обожала ее, как родную дочь, которая стала для нее второй матерью, были верные друзья, которых хасеки умудрялась находить везде, где искала, и везде, где не искала... Ныне же этого нет. Знать бы, куда все ушло, когда все пропало. Верно то, что Айше совершила ошибку, под натиском ревности и заодно наставлений интриганки Гюльбахар пойдя на страшное преступление, покушаясь на соперницу и ее нерожденного ребенка. Хасеки сама себе не могла это простить, ведь, как только сильное и в некотором плане ломающее чувство оставило ее, она поняла, насколько жестокой была, желая гибели невинному дитя, никак не могущему нести ответственность за грехи матери. Грехи матери... Вот о том, что причинила боль Фарье, Айше Султан не жалела. Иноверка, что разрушила ее, казалось бы, нерушимую любовь, крепкую семью, представительница венгерской знатной династии, очутившаяся в Османской Империи с политической целью, не внушала ей доверие сразу. В тот момент, когда она ещё только догадывалась о том, что ее Мурад может увлечься Фарьей, серьезно увлечься, Айше уже видела в будущем главном враге нечто подозрительное, нечто коварное, поглощающее, нечто совсем недоброе. Потом произошла история со свиной головой... Тогда главная хасеки окончательно уверилась в исключительно немирных намерениях, жестоком настрое и полной бесов души принцессы. Не стоит и говорить, что ощущала главная наложница Султана Мурада по мере продвижения Фарьи Бетлен, что почувствовала в день никяха ее, как она всегда считала, мужа и венгерки. Она ведь видела в девушке не одну разлучницу, но и предательницу и ныне верную своей родине и ничему, никому другому, лазутчицу, боялась помимо разрушения своей семьи и вреда, что может принести, как ей виделось, принцесса Фарья ее стране: и все же, что уж греха таить, больше прочего Айше Султан, как и любая бы на ее месте, страшилась того, что в один момент она может потерять любовь человека, на ее место в жизни которого покушалась трансильванская принцесса, в отличие от многих фавориток падишахов будучи привязанной больше к своим светлым чувствам и к светлым чувствам к ней, нежели к манящей, искушающей власти... Айше очнулась не скоро. Прошло пару-тройку часов с минуты, в которую она узнала о приказе Султана Мурада. Все эти два-три часа хасеки спала, причем спала сном крайне неспокойным, ибо ей снился кошмар. Она не могла вспомнить его целиком, когда проснулась: в памяти осталась лишь зловещая, тёмная, будто тень, фигура, направляющаяся в ее сторону... — Лучше бы мне не просыпаться, — обессилено пробормотала Айше Султан, глядя в потолок, не пытаясь подняться с кровати. Какой толк что-либо делать? Все кончено. Нет ни надежды на даже несветлое будущее, ни любви к ней, в которую она когда-то верила, ни смысла в чем-либо... Разве может быть — и разве могла быть хоть когда-нибудь — любовь там, где человеку ничего не стоит убить другого? Выходит, он никогда ничего к ней не чувствовал. Выходит, она жила в иллюзии, которую создала сама себе, или же которую упорно создавал кто-то иной. Кто-то... Она все задавала сама себе вопросы, бездвижно лежа и не считая нужным изменять предначертанное: все кончено. Где она так оступилась? В чем ее вина? Впрочем, последнее ясно... Но она же хотела, ужасно хотела все исправить, сотни тысяч раз раскаиваясь за убийсто нерожденного ребёнка соперницы, за поджог Стамбула, соучастницей которой она стала совершенно непреднамеренно. Разоблачить и наказать настоящего творца катастрофы она желала всем сердце, ненавидя предателя, приняв в создании этой катастрофы участие, даже не зная, в чем то принимает, тогда, когда была загнанна в угол страхом и ощущением вины за первый проступок. Правда, что она стала виновницей многих бед, но она никогда не мечтала, чтобы так вышло, ей желалось лишь любви, взаимной и счастливой, хорошей и крепкой семьи, не имеющей плохих времён... Ей не надо было много для всеобъемлющего счастья. Никогда. — За что он так со мной? — прошептала Айше, из глаз которой медленно и помалу текли слезы: рыдать не получалось, сердце ее будто бы тихонько замерзало и, что возможно... окаменевало? — Столько лет... видно... я для него ничего не значила... Или не так... Нет, не может быть, чтобы совсем ничего... Нет, не может... Не может... Или все же может быть?.. Она продолжала лежать, перебирая все за и против, гадая, что было, а чего нет, пока все-таки не собралась и, не чуя за собой души, еле дыша, изнеможенная переживаниями и как будто бы внутренней гибелью, позвала калфу, чтобы та принесла ей бумагу и перо. — Пусть он прочитает. Ведь возможно все. И даже то, что, однажды, когда я должна буду быть уже не здесь, я буду тут, рядом с ним, в этих строках. Может, он станет иногда вспоминать Айше, которая столько лет была ему единственной любовью, верным другом и семьей... В таком случае я буду жива, и мое сердце будет биться, но уже не для всех, — Обреченно, но в то же время будто ликуя и видя свет в конце туннеля, она смахнула горькую слезу и тихо-тихо шепнула, в надежде немного наивно улыбаясь: — Пусть так и будет, ну пожалуйста.