Конфетные будни напарничков.

***

Дазаю было скучно. Очень скучно. Был, конечно, вариант заняться работой, но это же неинтересно. Казалось, как можно скучать в такой прекрасный день — за окном пели птички, солнце ярко светило и нещадно пекло каштановую макушечку, даже машины как будто ездили тише — но Осаму ведь не может же жить просто так, не усложняя существование себе и другим! Так бы бинтованное существо и продолжало бездельничать, если б не заметило Ацуши, к огромному сожалению последнего, и протянуло, противно растягивая гласные, даже повернувшись на бок, чтобы лучше слышать и видеть коллегу: — А-а-ацуши~ Тигр обречённо вздохнул и спросил, понимая, что теперь от него не отстанут. — Вы что-то хотели, Дазай-сан? На что последний только обиженно насупился: — Ну вот сколько можно меня так называть? Мы же не просто коллеги, а Друзья! — Э-э… Да? — парнишка, и так задолбавшийся с отчетами и вечно орущим Куникидой, не совсем втыкал в суть происходящего. — Хе-ей! Я же и обидиться могу! Как же так: я считал его лучшим другом, а он… — Дазай театрально приложил руку ко лбу, протяжно вздыхая и всем своим видом показывая, что не отстанет от тебя, а если уйдешь, то обидится и втихаря напакостничает потом. Накаджиму догнало его осознание и, шепнув предупреждение об этом, убежало по своим, очень «важным» делам, прихватив с собою желание не съебаться отсюда как можно быстрее. Поэтому парень спросил: — Как мне тогда называть вас, Дазай-сан? — Ну, вот опять ты за старое! Как называть, как называть… М-м… Действительно, как?.. Ну хоть просто Дазай, что ли. — Как скажите, Дазай. Извините, но мне надо идти… Кареглазый прервал, с удивлением распахнув глаза, обрамленные пушистыми ресницами: — Идти? Куда еще можно идти в четыре часа дня? — то ли он искуссно придуривался, то ли действительно не понимал того, что находясь на работе, по идее нужно работать. — Понимаете, Дазай-са… Дазай. Нам надо сдать отчеты, а я даже половины не сделал и, кстати, вас Куникида-сан просил подойти к нему, чтобы отдать сделанные отчеты. Глаза бездельника расширились еще больше. — Прямо так и сказал?! Ацуши опустил глаза, думая как бы поцензурнее передать слова коллеги по поводу очередного ничегонеделания незадавшегося суицидника. В итоге получиллсь так, что Тигр ничего так и не смог сказать и наконец исполнил свою мечту съебаться подальше, так как бинтованную стремянку нашел Доппо и сладострастно наорал, обматерил, стукнув пару-тройку раз по «умной» головушке, подопнул работать. Пришибленный суицидник даже поработал немного, дабы не вызвать новый поток ругательств и рукоприкладства, потому что, как он говорил, умереть хотел лишь с ̶о̶д̶н̶о̶й̶ ̶р̶ы̶ж̶е̶й̶ ̶ш̶л̶я̶п̶к̶о̶й̶ прекрасной дамой, а не от рук психически неуравновешенного коллеги, помешанного к тому же на работе так, что ни кому и не снилось. А Ацуши упёрся подальше чтобы сохранить себе хоть психическое здоровье, да так и просидел остаток рабочего дня. Накаджиме вообще сегодня так повезло, что даже после работы он сумел проскользнуть мимо суицидального друга и со спокойной душой направиться домой, доставать своего угрюмого л̶ю̶б̶о̶в̶н̶и̶к̶а̶ напарника.

***

В отличии от Тигра, бинтованой мумии сегодня вообще не повезло: мало того, что плеер с песенками про суицид разрядится, что Куникида опять наорал и в придачу стуканул отчетами (а они, между прочим, были весьма тяжелые!), что Ацуши успел смотаться раньше, чем его поймал Дазай, так еще и в его любимом магазине закончился практически весь нормальный алкоголь (единственный раз за последний месяц зашёл и на тебе — такая подлянка)! Единственное, что радовало — он успел купить последнюю коробку конфет с ликером и, если верить надписи на упаковке, с целыми вишенками без косточек внутри. Так как Дазаю снова начало становится скучно, то он, недолго думая, решил идти к любимой, но оочень вредной и быстро раздражающейся, шляпке. Если бы шатен, как истинно порядочный человек — кем он не являлся — решил бы позвонить рыжику, то определенно получил бы отказ, поэтому кареглазый, ни в коем случае не мучаемый Совестью, насвистывая «веселую песенку про суицид», как он называл эту мелодию, отправился в гости.

***

Чуя Накахара просто офигительно устал. Вот бы взять отпуск и просто поваляться дома, ничего не делая… Но это — почти несбыточная мечта. Куда реальнее желать, чтобы, хоть сегодня, в его гнездышко не припёрся один бинтованный, н̶о̶ о̶ч̶е̶н̶ь̶ ̶л̶ю̶б̶и̶м̶ы̶й̶ гад. Словно подтверждая то, что у этого желания статус исполнения был тоже низок, послышался звонок. Накахара продолжал малодушно сидеть на кухне, наивно думая, что вот-вот нежданный гость уйдет, но тот оказался то ли слишком терпеливым, то ли слишком упёртым, то ли имел много свободного времени, но продолжал упорно трезвонить. Чуя вообще-то человек спокойный, ну, если достанете, то просто руку вам сломает, или в стратосферу пинком гравитации захуячит, вот и всё. А так он ооочень спокойный и миролюбивый человек! Но это был особенный случай. Рыжий пришёл с работы, честно сдал все отчеты и выполнил все поручения, дополз, наконец, до своей квартиры, заварил великий зелёный Чай с мелиссой (только он даровал гравитационнику хоть малую толику спокойствия), растёкся ленивой лужицей по кухонному дивану и — на тебе, принимай гостей, дорогой! Полный кипящей злости, заглушающей даже усталость, он направился к бедной двери, излучая такую ауру, что последняя чуть не развалилась от страха. Еще не открыв дверь, он подумал «Лишь бы не Осаму…», отпёр замок, распахнул створку и хотел было уже запихнуть обратно, но не успел даже ничего не то что сказать, а подумать, потому что визитёр, быстро сократив между ними расстояние, крепко обвил руками талию прифигевшего мафиози-шляпника и нагло впился в чужие губы, даря страстный, долгий, до счастливого ужаса мокрый, лишающий воздуха, поцелуй. «Вспомни суицидника — и вот и он» — пронеслось в рыжей головушке. К своему удивлению и ужасу, Чуе очень понравилось действие детектива, он прижался сильнее, рефлекторно чуть поворачивая голову вбок, приоткрывая рот, позволяя тем самым проникнуть горячим языком в свой рот, утягивая в танец любви, вскруживающий голову лучше любого вина. Мафиози скользнул руками, и, изящным движением сняв плащ гостя, обвил ими перебинтованную шею. Конечно, Накахара сразу почувствовал странный привкус губ бывшего напарника — словно смешение вишни, не крепкого вина и… Шоколада? Хотя, на что способен Дазай — известно только самому Дазаю. Не смотря на это, Чуя просто не мог отказать себе в удовольствии получить пылкий поцелуй, а потом наорать на наглого парня, стараясь скрыть за этим ором некое смущение и чувство удовлетворения. Хотя, нет, такие поцелуи лишь распыляли Чую, заставляя испытывать такое желание, что коленки дрожали, а партнер будто специально медлил, словно издеваюсь над рыжим, нежно водя руками по чужой спине, создавая впечатление полной невинности. Наконец, им пришлось отпрянуть друг от друга, жадно глотая воздух. Дазай терпеливо ожидал кары за свои опрометчивых, зато такие приятные действия. Но Накахара просто стоял, вернее его держал детектив, смотря затуманненым взором в кофейные очи напротив.С трудом отдышавшись, он, хриплым от поцелуя, голосом прошептал: — Если бы не этот блядский воздух, я бы целовался с тобой вечность, Осаму. — он потянулся вперед, к чужим, так соблазнительно распухшим, губам и шатен, прежде чем снова слиться в поцелуе, томно прошептал в самые приоткрытые губы рыжика: — Опять материшься, Шляпка. — Они вновь жадно припали друг к другу. Не разрывая бесконечную череду поцелуев, парочка медленно, сшибая все углы и минуты по две зажимаясь в них же, но верно приближалась к кровати. Наконец цель была достигнута и парень с огненными волосами повален и прижат кучерявым шатеном. От них обоих словно исходил жар — настолько велико было обоюдное желание. Кареглазый с нетерпением освободил синеглазого от ненужной, точнее почти ото всей, одежды и начал раздеваться сам, вот только так медленно, что, казалось, сейчас совсем остановится, словно поставленный на паузу. Синие омуты сверкнули, послышался тихий рык и рыжий сам помог детективу освободиться от множества элементов гардероба, таких как многочисленные бинты. И вот, наконец, шатен нависал над ним, теперь совершенно нагой, если не считать боксеры. Вьющиеся кудряшками на концах локоны так и манили запустить в них руки, что гравитационник и сделал. «Мягкие…» — подумал он и, вперед, слегка укусил нижнюю губу партнера, получив в награду удивленно-сдавленный стон. Маленький рыжий мафиози улыбнулся и с желанием услышать сегодня как можно больше стонов Осаму, ловким движением сменил позу. Теперь он восседал на «поверженном», однако тот быстро уяснил все преимущества такой позиции и пододвигаясь ближе, чтобы лопатками упереться в спинку кровати. Загребущие конечности уютно устроились на чужой заднице, не крепко сжимая и вызывая этим у обладателя этого чудесного зада полувздох-полустон, заставляя того вцепиться в крепкие плечи, плотнее прижиматься. Хоть им и нетерпелось приступить к самому приятному моменту происходящего, но Осаму и не думал торопиться. Аккуратно водил руками по спине рыжего, по животу; очерчивал каждую мышцу; иногда задевая пальцами кромку трусов; склоняя голову, опалял дыханием ушки, целуя их; водил горячим языком по мочке уха и спускался ниже, к шее, оставляя там многочисленные метки-засосы, которые сразу расцветали багрово-алыми цветами; склонив голову еще ниже, облизнул выпирающие ключицы, не больно кусая их… Все эти действия заставляли восседающего на коленях Чую сладко стонать, прижимаясь еще ближе; выгибаться, ёрзая на коленях, а от желания, накатывающего все новыми и новыми волнами, буквально насаживаться на давно уже внушительный осамовский стояк, заставляя стонать уже детектива, боящегося сорваться и причинить любимому мафиози боль. Но долго держаться они не могли. Чуя начал стягивать с партнера последнюю деталь гардероба, а тот приподнялся, позволяя завершить ритуал раздевания. Отсев немного подальше, рыжий с интересом посмотрел на возбужденный орган, протянул вперед руку, легко прикоснулся. От такого, казалось бы невинного жеста, Осаму покраснел от все больше нарастающего желания и подался бёдрами вперёд, прижимаясь пульсирующей плотью к ладони любимого. Накахара круговым движением огладил головку, провел пальцем по всей длине ствола и наклонился вперед, аккуратно обхватывая губами член, линзул смазку, проглотил и, не поднимая головы, томно прошептал, опаляя горячим дыханием тело: — Ты… Ты такой вкусный… — Не надо было и смотреть на Осаму, чтобы понять, что он сейчас пылает аки маков цвет. Но Чуе этого было мало, тем более, что ему действительно нравилось это делать. Он аккуратно заглотил сначала совсем чуть-чуть, потом половину, а затем и почти на всю длину, не забывая в то же время юрким язычком вычерчивать символы, смысл которых не понимал даже он, не больно царапая зубками плоть. Когда он почувствовал, что Осаму почти на пике, то резко прекратил это весьма привлекательное дело, с восхитительно пошлым и громким хлюпом отрываясь от столь манящего члена. После таких действий, да еще и этот вид раскрасневшегося Осаму, часто дышащего, у Чуи самого встал. Он подсел поближе, ёрзая на чужом органе, стараясь насадить себя на него. Ему очень нетерпелось, это шатен понял, притянув стонущего рыжика за зад и обнаруживая, что тот весь мокрый, как и рука шатена сейчас, что покоится немного (ну как немного, правильнее сказать — намного) ниже поясницы. От этих прикосновений в низу живота рыжика сладко тянуло, горячий узел скручивался все крепче, заставляя просто скулить, прося о большем. Не один он так желал этого. Дазай понял, что больше сдерживаться точно не сможет, поэтому протянул руку ко рту рыжего, который его сразу же приоткрыл, и надавил на язык, смачивая фаланги пальцев вязкой горячей слюной. Шатен уже хотел вынуть пальцы, но рыжий так умоляюще смотрел, что тот позволил ему еще немного позабавляться, другой рукой придерживая того за пятую точку, поминутно сжимая ее. Мафиози, смотря затуманненым взглядом, прижался ближе, облизывая горячим языком пальцы, кутая их в густой слюне, издавая стоны так развратно, что Осаму был готов прямо сейчас всадить ему, но сдерживаясь, чтобы растянуть в дальнейшем не только партнёра, но и это блаженное удовольствие, пока позволяя Накахаре наслаждаться тем, как трахают его рот. Но вот Осаму наконец вытаскивает пальцы, не без развратного хлюпа, конечно. Он аккуратно вставляе один из пальцев в сокращающееся колечко мышц, настолько мокрое от природной смазки, что и в рот, в принципе, можно было и не лезть. Благодаря той же смазки первый палец проходит очень легко, как и второй. Когда шляпник начинает сам насаживаться на пальцы, то Осаму добавляет третий, а вскоре и четвертый. Достаточно растянув своего любовника, он вынимает пальцы и, видя немой укор в глазах, подёрнутых пеленой желания, не медля входит сам. С минуты две он очень нежнен, аккуратен, но как только Чуя даёт понять, что более чем готов, все эти движения сменяются резкими, глубокими толчками. Теперь Накахара наслаждается тем как его трахают, трахают глубоко, грязно, развратно, похотливо; вдалбливая в кровать, надрачивая в такт движениям по члену вверх-вниз, вверх-вниз; теперь буквально вбиваясь в партнера только под этим углом, вырывая сладкие, долгие, развратные стоны; как трахают не только его дырочку, не только член, но и запуская свободную руку в рот; в то время как Дазай блаженно слушает с какими стонами принимает в себя своего любовника Накахара; как тесно обволакивают его плоть горячие стенки; как изгибается мафиози, когда орган партнера касается его простаты; как пошло чужие ручки тянутся к собственной заднице Осаму, как развратные пальчики лезут и туда; как закидывает Осаму чужие ноги себе на плечи, подхватывая под бедрами; как изо рта рыжика тонкой струйкой тянется вязкая слюна; как он кончает, наполняя шляпника горячей жидкостью; как обмякшее тело приятной тяжестью возлегает на нем. Сейчас, полностью обессиленные, они просто лежат друг на друге, и, прежде чем уснуть, Осаму тихо шепчет: — Спокойной ночи, моя любимая Пусечная Шляпка. — В ответ на это Чуя лишь бормочет сонным и хриплым от стонов голосом, начисто лишённым злости или обиды: — И тебе Спокойной ночи, Скумбрия перебинтованная. — и уже тише добавяет, хотя Осаму все равно слышит его и расплывается в довольной улыбке, — Любимый… Осаму…

***

На утро они просыпаются от того, что солнце нещадно печет. Они идут вместе в душ и из-за того, что очень устали не слышно даже ни вечных подъёбов Осаму к Чуе и злостных фразочек последнего, типа: «Ты это на что сейчас, Скумбрия, нарываешься?! Прекрасно знаю, как ты сдохнуть хочешь, поэтому ее убью, а жестко поимею тебя, понял, чудище бинтованное?!». Сейчас было очень тихо и мирно. Эх, золотое время! Они молча прошлепали в ванную и залезли под душ. Накахара так радовался тому, что сейчас Осаму не делает никаких поползновений к его заднице, потому что всё-таки та немного, но ныла. Хотя, чего уж греха таить, ему было бы приятны осамовские поползновения, и, поэтому, было немного досадно из-за того, что Осаму просто спокойно стоял рядом. «Ну вот почему ты ПРОСТО стоишь?!» — пронеслось в рыжей головушке. И только он успел осознать, что это было сказано вовсе не в его голове, а вслух, как над ухом раздался приятный низкий шепот: — А ты хочешь этого? Хочешь, чтобы мы это сделали прямо в душе? — Накахара густо покраснел. Пока рыжик думал, Осаму успел встать намного ближе, чем до этого, и сейчас всем телом прижимался к Накахаре, да так, что последнему оставалось только упираться руками в стену. То, что сейчас они были совершенно обнаженными, играло большую роль: Чуя просто млел от того, что Осаму прижимался к нему, что они стояли вот так, как единое целое, и он мог чувствовать кожей почти всего Осаму, особенно его… — Ты что? У тебя сейчас, блядь, встал? Здесь?! — да, Накахара хотел это громко прокричать, выказывая своё недовольство, но получилось наоборот: его голос дрогнул и был хрипловатый. — Если рядом ты, то это моя естественная реакция. — Низким голосом промурлыкал шатен, кусая плечо и, услышав сдавленное «Ах», прижался к чужому заду еще ближе, а потом, на секунду убрав руки, но почти сразу же вернув на их «положенное место», то есть, на чуины бёдра, резко развернул Накахару и, не дав опомниться, наклоняя чужую голову поцеловал взасос. Целовались они, как всегда, долго, мокро, страстно, но в то же время — как ни странно — нежно. Отправившись, Осаму облизнул губы, слизывая тем самым их общую слюну, и, ухмыльнувшись, наклонился к самому ушку: — Ммм… А ты вкусный. Как тебе конфета? — озадаченный таким вопросом, Чуя завис на пару секунд и тут до него дошло понимание, зачем Осаму убирал руки, ведь с поцелуем он передал ему конфетку, ту самую, шоколадную с вишенкой внутри и не крепким вином. «Так вот чем так вкусно пахло, когда я вчера только открыл дверь…» И перед тем как снова начать целоваться, они одновременно прошептали: — Конфетки с ликером! ~