Двое

Дерри вымирал медленно, неотвратимо. Разваливался по частям вместе с прощальным скрежетом колес автомобиля по пыльной, выщербленной асфальтными выбоинами дороге. Очередная семья решила попытать счастье в другом месте, только на мгновение в окне заднего вида мелькнула собачья морда и детская ладошка робко махнула напоследок тоскующему брошенному городу. Пустые улицы, навсегда закрытые магазины и заколоченные дома — риелторы уже давно не предлагают клиентам покупать здесь жилье. Смотреть не на что. Пустошь поглотила все, к чему успели дотянуться ее необузданные никем руки. Разрушила дом на Нейболт-стрит, оплела ядовитым плющом небезызвестный колодец, надежно скрыв вход, погребла руины под остриями темно-зеленой поздней летней травы. Когда-то здесь был луна-парк. Когда-то… Билл смотрел на изъеденные ржавчиной аттракционы, покосившиеся в своей старческой скорби, и уже не способные разогнуть трубы-спины, чтобы показать былую мощь; чтобы вновь заставить людей смеяться. Краска осыпалась от малейшего прикосновения, оголяя рыжий с пятнами металл, пачкая руки. Он сдул с ладони невесомый облущенный голубой кусочек чьей-то души, печально глядя ему вслед. Старая карусель. Вытертые временем кони, сломленные гривы и подпоры местами — из двенадцати уцелели только три. Он все еще помнил, как приводить ее в действие. Карманные деньги родители давали не часто, а кататься-то им, детворе, жуть как хотелось, вот и приходилось по ночам, с разрешения сторожа, тихонечко подкручивать механизмы, чтобы, оседлав детство, помчаться навстречу своим мечтам. Тогда они представляли себя ковбоями или рыцарями, жаждущими сражаться и побеждать неважно кого, лишь бы вместе. От клятвы, данной тем далеким летом, остался только шрам. Один оборот, два… Есть. Карусель скрипела, медленно набирая скорость. Наверное, в последний раз завелась. — Не спится? — он совсем не удивлен. Лицо Пеннивайза не злое, голос не ехидный. Билл уже давно его не видел, хотя и ощущал присутствие. Если город — отражение монстра, то возможно он нездоров? — Ага. Сон оставил его, как и все, что было дорого когда-то. Брат, родители, потом друзья утекали сквозь пальцы талой водой. Только одно держало в Дерри, не давало сделать шаг вперед  — он. — Здесь почти не осталось детей. — Чьими с-стараниями? — Прогресса. Они уже ничего не боятся, — в голосе тихая обида. Монстр на самого себя не похож, человечен слишком. Мельче стал, задумчивей, словно внезапно что-то осознал, и теперь это знание не даёт ему покоя. Билл обязательно спросил бы: «Пеннивайз, ну как же так?», но почему-то молчал. Боялся услышать ответ… или не услышать вовсе. — Значит, твоя е-еда все-таки страх? — Представь себе вкусное блюдо. Тебе достаточно понюхать его, чтобы насытиться? — Хм, нет. Но ты можешь у-убивать взрослых? Меня, например. Тебе на долго х-хватит, если меньше привередничать и повысить возрастной ценз. — Я слаб, Билли, да и ты уже не тот пугливый мальчик. Вырос, как-никак, — Пеннивайз улыбался криво, словно факт человеческого старения задевал его. Денбро только тридцать, а на висках уже пробилась первая седина, явно не от хорошей жизни.— В былые времена, я расправился бы с вами в два счета… Со всеми, кроме тебя. — Меня? С чего бы это? — Ты меня не боялся. Все боялись, а ты, мелкая пакость — нет. — Брось, Пеннивайз. Я такой же трус, как и остальные. Даже больший. Я так и не сумел о-оправиться после наших с тобою игр. Все уже давно д-двинулись дальше, а я остался стоять на месте. Безнадежен, да? — Да, но ты не трус. Ты не поверил в мою иллюзию тогда, в доме. Где-то в глубине души ты всегда знал, что твои видения и кошмары насылаю я. В меня верили все, а ты не верил. Считал кем-то другим… дурак. — Странно… И кем же? Карусель кружилась, ведомая уже не механизмом. Пеннивайз, наверное, расстарался, хотя и видно, что ему тяжело поддерживать жизнь в этой груде пластика и металла. Усталость отчетливо проступала на меловом лице. Неужели делает все это ради него? Глупый… — Человеком, Билли. Таким же, как Ричи, Эдди, Майк, Беверли, Бен. Но не монстром. Клоун был прав. Он всегда считал, что если Пеннивайза немного отогреть, то возможно… что-то сложится у них по-другому, как у людей. — Я с-собираюсь уехать из Дерри. Можешь… поехать со мной. Неверие читалось в янтарных глазах, словно монстр думал, как ему — глупому мальчишке, а иначе и не назвать — в голову такое взбрело. Просто он должен забрать его с собой, хотя бы попытаться. Страшно одному все заново начинать. Страшно знать, что кто-то за тысячу километров останется совсем один. — Не спеши отвечать. Подумай. В конце концов, мы з-застряли здесь вдвоем. Я не уехал… из-за тебя. Может, прозвучит глупо, но я подумал, что одиноко жить, когда никто не знает и не помнит о твоем с-существовании. Скоро здесь не останется никого, только заброшенные дома. Когда люди исчезнут… тебе ведь будет плохо? — Да, но… Билли… Пеннивайз исчез, не договорив. «Билли…» — как жалобно прозвучало. Карусель плавно остановилась. Навсегда.

***

Удивительно, но в день отъезда зарядил проливной дождь. Символично. Возможно, это плакало не серое небо, а Джорджи, который навсегда оставался в умирающем Дерри и продолжал сжимать в своей ладони кораблик, истошно зовя любимого старшего брата. Билл не слышал его. Несколько коробок с вещами сложены в багажник, среди них и сломанная черепашка, и первый рисунок клоуна, и старый дневник. Беглый взгляд скользил по пустому дому, позволяя воспоминаниям в своей голове ожить в последний раз. Здесь не всегда было так плохо и одиноко. Биллу не хотелось прощаться. Дорога в детство была закрыта, но он почему-то по-прежнему пытался удержаться на ней, словно ждал, что его все-таки догонят… Дверь автомобиля хлопнула, дворники стерли влагу с лобового стекла, а руки крепко сжали руль. — Куда едем, Билли? В салоне тепло и пахнет уходящим летом с карамелью. Сырость осталась за окном дождевыми разводами. Рядом с ним не монстр, а человек. Уставший от одиночества человек. Теперь их двое, решивших двигаться дальше. — Не знаю. Не все ли р-равно, где начинать? Табличка «Вы покидаете Дерри» осталась позади. Он уезжал не один.