Любимая математика

Гулкие, ровные шаги разрезали тишину и пустоту лестничной клетки многоэтажного дома. Затхлый, пахнущий сыростью и пылью, воздух был теплым, теплее, чем на улице, стоячим, и, несмотря на довольно чистые и ухоженные ступеньки, создавалось ощущение, что пахнет ещё и грязью. В прочем, подобное ощущение возникало у Акутагавы каждый раз, когда он входил сюда. Возможно, грязью и даже нотками плесени несло из подвала, вход в который находился довольно близко. Здание, всё-таки, было старым, и ремонта, как такого, в ближайшие года не предполагалось – оно было в сносном состоянии, да и жильцы особо ни на что не жаловались. Именно в таких домах можно довольно дёшево снять или купить жилье у владельцев, что накопили уже достаточно, чтобы переселиться в новые, более комфортные условия. А юноши и девушки, переехавшие в город либо из-за учёбы, либо из-за собственных нужд, редко когда бывают придирчивы к новому месту жительства, в основном, конечно же, потому, что не обладают средствами, которые могли бы эти самые придирки удовлетворить. Одним из таких юношей, приехавших в Йокогаму для учёбы, и был репетитор Акутагавы – Осаму Дазай. Акутагава знал о нём не так много, как ему хотелось бы, конечно, однако, достаточно, чтобы иметь хотя бы приблизительную картину об этом человеке. Из довольно редких и коротких фраз, что приоткрывали завесу прошлого Дазая, Акутагава знал, что тот родом из какого-то далёкого, небольшого городка Японии, что приехал он сюда учиться на инженера, уже поступил и заканчивает второй курс в университете, а репетиторством занимается ради дополнительного заработка – нужно же чем-то коммунальные за квартиру оплачивать. Уже не со слов Дазая, а исходя из собственных наблюдений и знании, что кроме него у Дазая есть ещё, как минимум, два ученика, Акутагава предполагал, что в университете тот появляется довольно редко. Иногда в мыслях Рюноске проскальзывала догадка, что учёба – просто оправдание, озвученная причина, почему Осаму на данный момент находится в этом городе, и, что возможно, Дазай и переехал-то вовсе не ради того, чтобы поступить сюда. Правда, стоило подобным идеям промелькнуть в его сознании, как Акутагава тут же от них отмахивался – он не хотел строить конспирологические теории о прошлом его наставника, к которому тот так неохотно подпускает посторонних людей. В конце концов, это не его дело, и, в отличии от некоторых учеников Дазая, он туда не лез, ведь прекрасно понимал, как порой раздражает, когда кто-то пытается навязаться и разузнать все о каждом закаулке твоей души. Возможно, большую роль в этом также сыграло и то, что Акутагава не желал лишать себя того общения и расположения Дазая, которое смог получить за тот год, что они занимались вместе. Возможно, он верил, что вскоре Дазай сам решится раскрыться ему, Акутагаве, и тогда их взаимоотношения перейдут на новый уровень. Ведь была одна маленькая тайна, что связывала Акутагаву и Дазая помимо математических формул и уравнений, а также пары часов два раза в неделю, когда они и занимались. Дазай и Акутагава спали. Акутагава не мог точно сказать, какой именно момент стал «точкой невозрата», но, одним вечером, когда Акутагава уже засобирался домой, ведь занятие закончилось, Дазай притянул его к себе за талию и впился в губы требовательным, напористым поцелуем. Отталкивать обожаемого наставника и в мыслях не было, ведь Акутагава уже сотню тысяч раз до этого не только представлял, но и невообразимо желал этого. Первый раз был сумбурным, страстным, хаотичным – они даже не стали перебираться в гостиную, так и закончили всё там, в прихожей. Тогда у Акутагавы создалось стойкое впечатление, что Осаму, после длительного периода постоянных волнений, наконец избавился от их источника. Конечно, он и не мог предположить, что волнения, что терзали разум Дазая на протяжении, порядка, двух недель, были вызваны непосредственно им, Акутагавой, и, разумеется, не мог знать, что внезапная вспышка желания, обернувшаяся сексом в тамбуре, на самом деле просто итог того, что с охватившими его душу и сердце желаниями Дазай смирился. С тех пор они спали почти каждый раз, в основном, после самих занятий, раздевая друг друга уже на диване. Редко когда Дазай брал Акутагаву до урока, чаще это случалось, когда он был чем-то раздражён, однако, если это всё же случалось, сосредоточиться потом на математике было крайне сложно. Но Акутагава старался, старался изо всех сил, не желая разочаровывать своего учителя. Дазай, правда, казалось, не замечал этого. Акутагаве вообще иногда казалось, что Дазай нарочно старается его не замечать, словно злиться на своего непутевого ученика, и тогда на душе становилось как-то паршиво. Особенно, если после занятия Дазай выпровождал Акутагаву за двери, никоим образом не намекая хоть на какую-то связь, кроме репетитор-ученик. Правда, в следующую же встречу Дазай с каким-то особым остервенением срывал с Акутагавы мешающуюся ткань, впиваясь в бледную кожу зубами, оставляя следы. Акутагава подобные выходки списывал на крайнюю степень раздражения Дазая своим учеником, крепче стискивая пальцы на плечах Осаму, мысленно обещая стать лучше. И всё же, не смотря на порой действительно прохладное отношение Дазая к Рюноске, тот не терял надежды на возможное «потепление» к нему, ведь был в своего учителя без памяти влюблен. Порой Акутагаве казалось, что он влюбился с первого взгляда, когда только переступил порог квартиры Дазая и увидел своего будущего учителя. Акутагава тогда пришел с матерью, ведь, финансовый вопрос нужно было решать именно ей – Рюноске, как никак, был несовершеннолетним. Когда она увидела Дазая, правда, Рюноске почувствовал некое недоверие ее к нему, ведь Дазай сам был не намного старше ее сына и в плане передачи знаний и объяснения материала это вызывало определенные вопросы. Но, словно почувствовав эти немые вопросы, или просто их предвидев, Дазай вел себя исключительно профессионально, заняв Рюноске в первые минуты их встречи решением некоторых примеров, дабы понять уровень, а его мать тут же просвятив в некоторых условиях, при которых будут проходить занятия. Рюноске помнил, что быстро справился с предложенным ему заданием, и потом, привлеченный приятным голосом своего будущего репетитора, поднял взгляд на его лицо, неожиданно встретившись с ним взглядом. Акутагава прекрасно помнил то ощущение, когда его сердце впервые пропустило удар и ухнуло куда-то вниз, в пропасть, одновременно с этим оглушая его своим сумасшедшим ритмом. Он не знал, что тогда смог увидеть в глазах Дазая, в их интонации, но это что-то было сильным, поглощающим, попросту захватывающим дух. Акутагава смотрел на Дазая, на его лицо, рассматривал свисающие на лоб прядки, немного потрескавшиеся обветренные губы, и тонул, терялся в этих глазах, захлебывался в них. Дазай быстро проверил данное Акутагаве задание, довольно улыбнулся, сказав матери, что Рюноске справился просто замечательно, но еще есть, над чем поработать, и, озвученной ценой тут же покорил ее, сначала вызвав недоуменно поднятые брови. Однако, Дазай не шутил, и поэтому дата сдедующего занятия уже была известна, когда они покидали чужую квартиру. Брошенная Дазаем на последок фраза всколыхнула в Рюноске огромную волну чувств и чуть не пригвоздила на месте: –Я буду тебя ждать, Акутагава-кун. Дазай не мог не заметить, как на него смотрел его новый ученик. И вскоре эта притягательная симпатия переросла во влюбленность, которую вытеснила сокрушительная зависимость, а после – и головокружительная любовь. В наушниках-вкладышах играла какая-то отвлеченная мелодия, не мешая и не отвлекая Акутагаву от его мыслей, в которых, в словно теплом, обволакивающем океане, он плавал, пешком поднимаясь по лестнице на девятый этаж. Он думал обо всём на свете – школе, скорых выпускных экзаменах, парнишке, которому сегодня, совершенно неожиданно даже для себя, помог, – о чём угодно, кроме приближающегося момента встречи с Дазаем. И дело было не в том, что он опасался идти к нему из-за несделанного домашнего задания – о, задания, которые ему давал Дазай Акутагава всегда выполнял в полном объёме и в первую очередь, не желая давать Дазаю поводов для сомнения в способностях своего ученика. Дело было в том, что они не виделись уже порядка месяца – Акутагава подхватил где-то простуду, которая в последующем, из-за не начавшегося вовремя лечения, переросла в обострившуюся пневмонию. Его даже хотели класть в больницу, однако, улучшевшееся состояние способствовали тому, чтобы он, всё же, остался и долечился дома. И вот, вчера написав об улучшившемся своем состоянии, сейчас Акутагава стоял у двери в квартиру Дазая. Он глубоко вдохнул, прикрывая глаза и вытаскивая из ушей наушники, параллельно с этим выключая игравшую там мелодию, и нажал на звонок, оповещая хозяина квартиры о том, что он уже поднялся. Спустя пару мгновений послышался шум отперающегося звонка и на лестичную клетку пролился теплый, желтый свет. –Здравствуй, Акутагава-кун,–улыбнулся Дазай,–Давно не виделись. Проходи. Акутагава вздрогнул от звучания знакомого голоса, и незаметно выдохнул, стараясь восстановить сбившееся с правильного ритма сердце. Оно грохотало у него в ушах и, казалось, билось так сильно, что сейчас выскочит из грудной клетки, как утомившаяся от длительного заключения пташка. Дазай смотрел на него с привычной и до боли знакомой хитринкой в глазах, губы его, изогнутые в усмешке, слегка потрескались, вьющиеся, мягкие локоны каштановых волос разметались на голове, создавая иллюзию лохматости. На нем была светлая рубашка, темный жилет, знакомый ряд бинтов охватывал его шею мягкими путами, как и тонкие запястья рук, невольно притягивая взгляды зевак; светлые штаны идеально подходили по общей цветовой гамме к верху, и Акутагава отметил про себя, что этот прикид ему идет, – сразу сложилось впечатление, что Дазай только что вернулся с какого-нибудь мероприятия или с какой-нибудь встречи, наверное, немаловажной. Или он просто в кои-то веки выбрался в институт – кажется, там начинались экзамены. Акутагава, поймав себя на том, что рассматривает Дазая, тут же опустил взгляд, и робко прошел вовнутрь, краем сознания уловив звук закрывшейся двери. –Да, Дазай-сан, здравствуйте,–глухо ответил Акутагава, опасаясь, как бы от излишнего волнения у него голос не сорвался. А волноваться причины были: всё ли между ними отсталось по-прежнему? Не изменилось ли за этот месяц в жизни Дазая что-то настолько, что он решит завязать с репетиторством, разорвав с Акутагавой всяческую связь? Не нашёл ли он себе кого-то кроме Акутагавы, в конце концов? Эти вопросы мучали, терзали душу и разум Рюноске, отравляя своим возможным положительным ответом, ведь Акутагава прекрасно понимал, что их с Дазаем ничего конкретного, кроме секса и математики, не связывает, и он не будет иметь никаких прав его удерживать, в случае чего. Это угнетало, давило, морально изматывало, и всё же, Акутагава понимал, что попросту не в состоянии что-то изменить – у Дазая была своя, Рюноске совершенно неизвестная, жизнь, с которой тот не спешил с ним делится. А ещё Акутагава боялся. Боялся услышать отказ, насмешку, болезненную жестокость от человека, в которого так неожиданно влюбился, потому и опасался спрашивать – он не хотел ощутить эту возможную боль, и потому подсознательно сдерживал рвущиеся наружу чувства, слова и вопросы. –В этот раз тебя не было действительно долго,–лениво расстягивая слова, сказал Осаму, наблюдая за Акутагавой из-под припущенных век,–Чем-то серьезным заболел? Акутагава стушевался, мысленно весьма красноречиво проклиная свое здоровье, которое, из-за довольно жесткого и хаотичного режима с минимальным количеством времени на сон, все чаще давало сбои. –Пневмония,–ответил он, шустро снимая куртку и разворачиваясь к вешалке, чтобы Осаму не заметил его вспыхнувших щёк. Дазай хмыкнул, наблюдая за суетой мальчика и, пригласив на последок в гостиную, сам скрылся за дверным проемом, что вел туда. Акутагава лишь глубже вздохнул, прикрыв глаза, и, приказав себе успокоится и вести себя сдержанней, поднял сброшенный во время снятия куртки рюкзак, щелкнул выключателем в прихожей, и прошел вслед за Дазаем. Гостиная была небольшой, но уютной и гостепреимной на вид. Слабые лучи закатого солнца уже недостаточно хорошо освещали комнату, по-крайней мере, этого было недостаточно для занятий, и потому на раскладном столе, что стоял в центре помещения, Дазай включил небольшую настольную лампу, свет которой отдавал чем-то мурым, бледным, холодным. Замучанным. Акутагава тряхнул головой, дабы прогнать наваждение. В остальном, все здесь осталось таким, каким Акутагава и помнил. Темный диван у стены, пара кресел, стеллажи с книгами, пара тумб с некими бугами на них, телевизор. И, собственно, темный ковер, что устилал практически всю поверхность пола, и уже упомянутый стол со стульями по бокам. Дазай не любил что-то менять в своем обиталище. Обстановка не была богатой, не могла похвастаться роскошью, однако, вполне удовлетворяла ежедневным потребностям и не раздражала глаз излишней резкостью и броскостью. Самая обычная, среднестатистическая квартирная гостиная. У Акутагавы дома она была похожей, однако, чуть более светлой и, может быть, даже уютной; возможно, потому, что она была более привычной и домашней, а, может, потому, что мама занималась расстановкой и декором квартиры. Акутагава не знал, да и не хотел разбираться. Кроме света из большого окна напротив входа и небольшой лампочки на столе, больше никаких источников света в комнате не было, и это придавало царившей здесь атмосфере нотку интимности. Акутагава нахмурился промелькнувшей ассоциации и одной настойчивой картинке из воспоминаний, что мелькнула перед глазами, и с ожесточением прогнал их. Дазай уже сидел за столом, что-то проверяя у себя в тетради, и удостоил Акутагаву лишь только коротким, ничего не выражающим, взглядом, когда тот стал вынимать из рюкзака принесенные тетрадки и сборники. По Дазаю, его взглядам, улыбкам и выражениям лиц вообще редко можно было что-то довольно точно сказать. Он был скрытен, и не позволял кому попало видеть больше, чем Дазаю нужно было. Он искусно снимал и надевал различные маски, и порой Акутагава задумывался, что, если бы Дазай решил поступать на театральный, его бы там ожидал огромный успех. И все же, пусть Акутагава и не знал Дазая так хорошо, как хотел бы, он все равно, на каком-то подсознательном уровне чувствовал, что видел и знал истинного Дазая больше, чем кто-либо другой в этом городе. –Сейчас начнем с алгебры, с тригонометрии. Я дам тебе несколько заданий, чтобы посмотреть и оценить твой уровень, и решить, чем мы будем заниматься дальше. Акутагава кивнул, открывая тетрадь на последней записи и внимательно всматриваясь в задание, указанное Дазаем. Довольно не сложный пример; Акутагава тут же разобрал ход его решения, понял, что нужно сделать, чтобы получить ответ. Он внимательно переписал его, не желая допустить ошибку, и, ещё раз взглядом пробежавшись по записи, принялся его решать. Это не заняло у него много времени – через пять минут на покрытой клеточками бумаге красовался аккуратно выведенный сногшибательно красивым почерком ответ. Дазай бросил короткий взгляд, мысленно сверил с указанным в сборнике, кивнул и указал на следующее. Разумеется, оно было сложнее. Однако и оно не вызвало у Акутагавы каких-либо затруднений. Таким образом Акутагава прорешал около десятка заданий; на очередном правильно выполненном Дазай удовлетворенно кивнул, усмехнувшись, перелестнул несколько страниц и указал на новое уравнение. –Это будет труднее. Посмотрим, сможешь ли ты его решить и понадобится ли тебе помощь. Голос Дазая был обманчиво ласковым, спокойным; он словно пытался расслабить Акутагаву, отвлечь его от выполнения задачи. Рюноске тряхнул головой, прогоняя эти мысли и полностью погружаясь в тригонометрию. Ему не понадобиться помощь, он сможет сам справиться, и докажет, что он достоин заниматься с Дазаем, отнимать его время. Что никакая болезнь не помеха для него. Да, пример оказался действительно не простым: множество «ловушек», расставленных составителем специально для того, чтобы невнимательные ученики ошиблись и пошли по неправильному пути, куча мест, в которых важен не только выбранный тобой ход решения, но и точность в вычислениях, где ошибиться один раз – значит, пустить коту под хвост всё остальное тобой решенное. Акутагава прекрасно видел эти места, понимал, когда при решении нужно быть особенно сосредоточенным, как нужно поступать в определенных случаях. Решение этого примера действительно захватило его, он полностью погрузился в вычисления, и, казалось, ничто не было способно отвлечь его... Как неожиданно Акутагава почувствовал жар чужого прикосновения на своем бедре. Акутагава вздрогнул, но моментально приказал себе успокоится, взять себя в руки. Внешне он никак не отреагировал на это касание, остался совершенно равнодушным. Однако внутри у него все переворачивалось, мысли хаотично спутались, и, глядя на выведенные несколько мгновений назад цифры и буквы, Акутагава никак не мог вспомнить, что же тут решал. Сердце набатом стучало в груди, из-за чего мелко подрагивали кончики его тонких пальцев, а по всему телу пробегали какие-то непонятные, головокружащие волны, что полностью захватывали, опьяняли, сбивали с привычного ритма дыхание. Как же давно он не ощущал жара его касаний... Ладонь Дазая, что мирно покоилась на бедре его ученика, внезапно двинулась, чуть погладив упругие мышцы под довольно жесткой тканью джинс. Длинные пальцы едва сжали, отпустили; Дазай поднял руку выше, ближе к паховой области, а после медленно, тянуще, прижимая и сдавливая пальцы, провел обратно. Акутагава судорожно сглотнул, сильнее сжав ручку. Он ощущал, кожей чувствовал прожигающий взгляд Осаму на себе, но изо всех сил пытался вернуть свои мысли в правильное русло – решение этого чертового примера. Получалось из рук вон плохо – тепло ладони Дазая, пробивающееся даже через ткань штанов, целиком и полностью обращало на себя внимание. И все же, не смотря на то, что ему ужасно сильно хотелось прочувствовать больше, ощутить сильнее, вдохнуть глубже этот сводящий с ума запах Дазая, Акутагава сопротивлялся, упорно продолжая смотреть в одну единственную точку на своей тетради, стараясь возобновить сбитый Дазаевым касанием ток мыслей. «Два синуса альфа, умноженные на...»,–мысленное прочтение написанного прервало еще одно внезапное действие Дазая – тот, опустив ладонь почти к самому колену, провел большим пальцем по нему, очерчивая сустав, провоцируя у Акутагавы чувственную дрожь. Рюноске плотно закусил краешек губы, стараясь не выдать того, что с ним просходит от довольно невинных касаний. Дазай любил длительные вступления, любил доводить его до состояния невозможности, любил изводить Акутагаву сладкой пыткой до изнеможения. И раньше, уже несколько привыкшее к такому, тело Рюноске не так остро реагировало на вступительные ласки, но сейчас, после месяца перерыва... Акутагава сдерживал слабые стоны, что были свидетельством получаемого удовольствия, готовые вырваться из его груди. Дазай знал, какие точки на теле Акутагавы наиболее чувствительны, и безнаказанно пользовался этим. Он снова вернул ладонь на середину бедра и продолжил ласку, на этот раз едва заметно поглаживая, не прекращая при этом постоянно сжимать пальцы. Рюноске, мысленно считая до десяти, с неубиваемым упорством давя разрастающееся смущение и стараясь не обращать никакого внимания на Дазая, его руку и взгляд, попробовал продолжить решение примера, записав имеющиеся дроби в уже сокращенном виде – а вдруг, выполнение столь простого действия поможет ему вернуть сосредоточенность. Акутагаву не покидала мысль, что все это – просто желание Дазая проверить, насколько хорошо его ученик умеет сдерживаться. Что ж, эту внезапную проверку (проверку ли?) Акутагава не намерен был проваливать. Однако, Дазай, заметив, что Акутагава желает вернуться к решению задания, словно и не было всех этих нежностей, сильнее сжал пальцы, и... Неожиданно убрал руку. Акутагава не успел не то, что облегченно выдохнуть, решив, что проверка уже прошла, а даже осознать что она могла закончиться, как Осаму поднялся со своего места – не резко, а плавно, словно расстягивая, замедляя момент – и, будто хищник, крадущийся к своей жертве, бесшумно и мягко, перетекая, зашел Рюноске за спину. Рюноске глубоко вдохнул, сильнее сжал ручку, нахмурился, и всеми усилиями воли постарался удержать все свое внимание не на Дазае, а на тетради перед ним. Циферка два, написанная синими чернилами аккуратным, тонким почерком, правда, уже намозолила Акутагаве глаза. –Акутагава-кун,–шепнул Осаму, заставляя Рюноске дернуться. Горячее, обжигающее дыхание опалило ухо, а сходящее с ума воображение мигом дорисовало пухловатые, сухие губы Дазая совсем рядом, так, что они едва не касались кожи. Акутагава почувствовал, как все его тело начинает словно пылать, как конечности сводит в уже знакомой судороге желания. Невероятных усилий Акутагаве стоило удержаться на месте, когда он почувствовал пальцы Осаму уже у себя на спине. Он ловко поддел край темного гольфа и сейчас нежно скользил всей поверхностью ладоней по горячей, тонкой, бледной коже. Раздался шумный, с едва уловимой хрипцой, вдох, а потом Рюноске вновь почувстовал обжигающий воздух, что вырвался из легких Дазая. Кончики его пальцев уже задевали края лопаток, вызвая неприодолимое желание прижаться к ним сильнее, поддаться воле Дазая, подчиниться ему. Но Рюноске лишь плотно стискивает зубы и не позволяет себе даже хриплого, шумного выдоха, когда чувствует губы Осаму у себя на виске. Дазай сильнее прижимается ими, целуя, а после ведет губами легкую дорожку до основания шеи, лбом прижимаясь к затылку. –Я скучал,–тихо, но так, чтобы Акутагава мог услышать, проговаривает Дазай, и глубоко вдыхает, чувствуя, как от запаха волос собственного ученика у него кружится голова. Акутагава же вздрагивает и позволяет себе в удовольствии прикрыть глаза – постоянно поглаживая, сжимая, Дазай провел пальцами от спины до нижних ребер, остановившись на них, от чего задравшийся было непозволительно высоко, гольф вновь чуть опадает, скрывая часть нежной кожи. Дазай надавливает, принуждая Рюноске откинуться на спинку стула, что тот, под действием блаженной эйфории, и делает. Сопротивляться нет уже никаких сил, да и желания; пример по тригонометрии улетел из головы с поражающей легкостью и быстротой. Осаму, получив в распоряжение шею Рюноске, скрытую мягкой и приятной к телу тканью, тут же припадает к ней губами, наконец слыша реакцию Акутагавы на все его действия – захлебнувшийся полувыдох полустон, и прикрытые, затуманенные серебристые глаза. Дазай медленно, с чувством, двигается вверх, к скуле, ощущая, как под пальцами спешный ритм сердца становится совсем уж сумасшедшим. –Я так хотел тебя, Акутагава-кун,–Дазай, ластясь, губами проводит по щеке, иногда прижимаясь сильнее; Акутагава распахивает глаза, в них мелькает сознание; дурманящий туман блаженства чуть отпустил, позволив проснуться разуму. Дазай никогда ничего подобного не говорил. Он вообще ничего не говорил по поводу их «ночей». –И сейчас невообразимо сильно желаю,–хрипит Дазай в самое ухо, опаляя его своим разгоряченным, влажным дыханием, отчего Акутагаве приходится сильнее сжать кулаки – ручка выпала из рук, и сейчас валялась где-то на столе – от навязчивой идеи впиться в губы Дазая, что так безнаказанно дразнят его. Осаму же, все ещё плененный собственными мыслями, продолжает: –И невероятно сильно хочу сделать тебя своим. Акутагава задыхается, и от слов, которые так мечтал услышать от любимого учителя, и от легкого, едва заметного, укуса на своей шее. –Навсегда,–словно в бреду проговаривает Дазай,–Только моим. Акутагава опьянен, он ощущает, как все его тело горит, пылает от накатывающих волн возбуждения, желания и разрывающей сердце нежности. –Я...–Акутагава выдыхает, почувствовав, как Дазай уже языком прошелся по облюбованной точке на шее; однако, когда Осаму услышал тихий голос Рюноске, замедлился, слушая его (ведь Акутагава был не единственным, кто опасался того, что будет),–Я уже и так ваш, Дазай-сан, ведь... Я в-вас люблю. Последние слова прозвучали совсем уж глухо, и, не будь Дазай так близко к Рюноске, вряд ли бы вообще смог их расслышать. Акутагава закрыл глаза, чувствуя, как сердце внутри болезненно сжимается – признаваться было все равно очень страшно. –Мой,–Дазай приобнимает Акутагаву настолько крепко, насколько со спинкой стула между ними это возможно,–Мой Акутагава... Мой Рюноске... Мой мальчик. Ты будешь со мной встречаться?.. Акутагава жмурится, не в состоянии поверить в происходящее. Сердце у него в груди колотится так сильно, что, кажется, скоро сломает ему что-нибудь внутри. Обжигающе горячие ладони на ребрах, теплое дыхание, согревающее шею и мягкие, крепко прижимающиеся к шее губы, совсем сбивают с толку, никак не способствуя нормализации адекватного мышления – перед глазами все плывет, и настойчиво мелькает мысль, что это – просто галлюцинация. Но нет, касания слишком четкие, реалистичные, запах Дазая не может причудиться так точно и правдоподобно, а тепло его тела слишком знакомо, чтобы сомневаться в происходящем. Акутагава позволяет себе опереться о плечо Дазая, лбом утыкаясь тому в перебинтованную шею; в нос тут же ударяет более насыщенный запах его одеколона, что заставляет расстянуть губы в блаженной улыбке. Да, это – реальность. –Да... Да, Дазай-сан, буду. ...Дазай ведет Акутагаву за руку не спеша, аккуратно, словно боится, что, если пойдет быстрее, его спугнет. Брови Акутагавы едва заметно сошлись к переносице, губы он чуть поджал, а в глазах, в этих серых, льдистых, захватывающих все внимание, глазах, застыло напряжение. Рюноске не совсем понимал, куда и зачем его ведет Дазай, (хотя, бесспорно, догадки у него были) ведь ему казалось, что то, что они начали в зале, как обычно, там же и закончат. Однако Дазай, мягко взяв его за руку, увлек Акутагаву за собой вглубь квартиры, своим молчанием только подпитывая недоумение Рюноске. Осаму нежно, но крепко, сжимал ладонь Акутагавы, со странным блеском заглядывая ему в глаза; на лице его играла таинственная улыбка. Он шел, повернувшись к Рюноске лицом, из-за чего он мог в полной красе лицезреть его, но не то, куда Осаму его вел. Дазай остановился; Рюноске успел отметить, как он положил другую свою руку на ручку двери, что была закрыта, прежде, чем Осаму притянул его к себе праткически в плотную. –Не волнуйся,–шепнул он, быстро поцеловав Рюноске в лоб. Дазай чуть отстранился, открывая дверь и молча пропуская Акутагаву внутрь. Туманная догадка подтвердилась – это была спальня. Небольшая, можно даже сказать, скромная. Шкаф, пара тумбачек, окно с противоположной от двери стороны, и большая, двуспальная, кровать. Своей длинной она отходила от боковой стены, благодаря чему к ней можно было подойти с двух сторон. Серое покрывало, что застилало ее, идеально подходило к общей цветовой гамме комнаты, отдавая чуть более светлым оттенком, чем почти черные шторы и блеклые обои. Ковер, что лежал на полу, был небольшим, и почти полностью был упрятан под кроватью так, что лишь узкие плоски выходили из-под нее. В помещении царил полумрак; но, приятный глазу, когда видимость уже недостаточно хорошая, очертания предметов и тел стираются, однако, еще можно, при усилии, что-то разглядеть. Основным источником света здесь было только почти полностью прикрытое окно, и Рюноске решил, что такая разница между степенью освещенности зала и спальни заключается как раз таки в этом – в зале окна Дазай никогда не прикрывал, плюс, там горела лампочка. Акутагава сделал робкий шаг вперед, переступая порог и одновременно делая глубокий вдох. Здесь он раньше никогда не был; он даже не знал, как эта комната может выглядеть. В нос ударил чистый, почти свободный от пыли, воздух, настолько свободный от всяческих запахов, но при этом, насквозь пропитанный Дазаем, его телом и теплом, что у Рюноске слегка закружилась голова. –Присаживайся,–глубоким, тихим голосом произнес Дазай, и его звук заставил Акутагаву вздрогнуть. Он бросил на Осаму короткий взгляд, и, расцепив их пальцы, уже уверенней прошел вовнутрь. Он слышал, как Дазай заходит следом, как чуть слышно шуршит его одежда, когда он разворачивается, чтобы прикрыть дверь. Когда Акутагава услышал щелчок, сердце сжалось и ухнуло куда-то вниз. Но не от страха, что мог появится от того осознания, что его загнали в угол, а от предвкушения. Сладостного, тянущего, мучительно приятного. Рюноске присел на краешек кровати, как всегда с ровной, как штык, спиной, аккуратно сведенными коленями, и открыто взглянул на Осаму, который так и стоял у входа. Дазай чуть наклонил голову, из-за чего волнистые прядки его челки едва заметно качнулись, слегка прищурился и как-то рефлекторно прикусил губу – со стороны могло показаться, что он пытается что-то рассмотреть, или таким цепким, пронзительным взглядом оценивает что-то. Впрочем, так и было: его любимый ученик сейчас сидел на его кровати, в его спальне; помещении, куда он никого не впускал из чистого принципа и нежелания. Сидел, будто чувствовал себя неловко, но при этом, с таким неприкрытым вожделением и ожиданием в глазах, что навязчиво хотелось облизнуться. Хрупкая фигура Акутагавы, темным пятном выделяющаяся на светлом покрывале, невольно притягивала к себе взгляд Осаму, но тот даже и не думал его отводить. Немного смущенный, распаленный предыдущими ласками Рюноске смотрелся в его спальне и на его кровати просто прекрасно. Дазай подходит медленно, словно нарочно расстягивая мгновения, а Акутагава не сводит с него своего обжигающего взгляда, что (черт), только сильнее разжигает в груди Осаму целое пламя. Подойдя на расстояние вытянутой руки, Дазай, не прерывая зрительного контакта, мягко опускается на колени, в обтекающей манере приближаясь и сковывая Акутагаву в кольце рук, что он соеденил за ним на кровати. Рюноске пораженно смотрит в глаза Дазая, что в полумраке комнаты сверкают поразительно ярко, и Акутагава чувствует, как от этого коньячного блеска начинает пьянеть. Дазай, опять же, медленно, расстягивая губы в мягкой усмешке, опускает голову на ноги Акутагавы, подбородком упираясь в кости. «Какой же ты худенький...»–мелькает посторонняя, блеклая мысль, которая почти тут же забывается. Краем глаза Дазай видит, как Рюноске плотнее сжал пальцы, не совсем понимая, как ему на это реагировать и что делать дальше. Осаму мысленно хмыкает. Какой робкий, застенчивый, смущенный. И до безумия привлекательный. –Раздевайся,–тянуще, с едва различимым хрипом, говорит Осаму, и наслаждается вспыхнувшими щеками и глазами, что стали ярче тусклых звезд на небе. Рюноске не спрашивает, не уточняет; просто быстро анализирует ситуацию и просьбу, и, вздрогнув, начинает ее выполнять. Дазаю эта молчаливая покорность нравится; нравится, что ученик очень понятлив, и правильно истолковывает его желания. Он никому не скажет, но это свойство его ученика Дазай просто обожает. Сначала неуверенно, неловко и от того медленно, Рюноске тянется к краям своего гольфа, что скрывает от пронзительного взгляда Дазая бледную и нежную кожу. Однако, поймав загоревшийся взгляд Осаму, Акутагава уже уверенней поддевает тонкими пальцами его края, и, решив долго не морочаться с теплой тканью, довольно резко, но эффектно для пристально наблюдавшим за всем этим действом Дазая, через голову стягивает гольф, на мгновение ощутив мимолетный поцелуй на животе. –Прекрасно,–мурлычет Дазай, привставая на коленях. Он тянется к губам Рюноске и тот охотно льнет, отвечая на порывистый поцелуй. Дазай целует глубоко, чувственно, выплескивая лишь часть эмоций, что кипят внутри. Он проникает все глубже Рюноске в рот, исследуя его, чувствуя, как Акутагава медленно перетягивает у него инициативу, своим языком толкаясь Дазаю на встечу. Поцелуй становится все более неистовым, жадным, страстным; Дазай в восторге от того, как Акутагава отчаянно тянется, хватается за него, делает это, полностью отдавая самого себя, будто бы это последняя их возможность быть вместе. Осаму чуть приоткрывает глаза, в сумраке угадывая яркий розовый оттенок щек Рюноске, его длинные, подрагивающие ресницы и едва изогнутые от удовольствия брови. Дазай осторожно отстраняется, вызывая у Рюноске тихий, приглушенный стон протеста, и тут же мягко, нежно проводит языком по нижней, чуть распухшей от ласк губе, слегка прикусывая ее. Акутагава расслабляется в его руках, Дазай это хорошо чувствует, ведя пальцами по голой спине, что от этих касаний покрывается чувственными мурашками. Он снова целует, на этот раз – коротко быстро, едва коснувшись, перебираясь к шее. Он не хочет никуда торопится, не хочет, чтобы их накрыла волна всепоглощающей страсти – сейчас Дазай желает занятся с Рюноске именно любовью, нежно, мягко и тянуще доставляя ему удовольствие; показать ему, что он любит, а не только страстно желает. Акутагава чуть прогибается в спине, когда чувствует долгий поцелуй над ключицей, дергается и давится стоном, когда Дазай рывком раздвинув ему ноги, устраивается между и, блеснув полыхающим взглядом, вновь втягивает Рюноске в поцелуй. Медленный, сладкий, пьянящий. Такой нежный, такой чувственный, что Акутагава задыхается, ему кажется, у него сердце тут же остановится, от приносимых Дазаем ласк и удовольствия, что они доставляли. Потому что Дазай никогда так нежно и аккуратно не делал, никогда так ярко и четко не демонстрировал при Акутагаве своих чувств. Рюноске жмурится, когда Дазай обращает свое внимание на открытую кожу, целуя плечи, ключицы, оставляя яркие следы новых меток. Он рефлекторно ведет пальцами по груди Осаму, оглаживает плечи, цепляется за кончики пушистых прядей и останавливается на воротнике рубашки Осаму, пытаясь нащупать пуговицы. Тепло тела Дазая хотелось ощутить не через несколько слоев ткани и бинтов. Дазай чуть приостанавливается, чувствуя и буквально слыша это желание Рюноске, словно оно было произнесено вслух, и отстраняется от пьняще горячей и нежной кожи Акутагавы, давая тому возможность продолжить. Рюноске довольно быстро справляется и с жилетом, и с рубашкой, и, чуть замирает в стеснении, опасаясь так нагло сбрасывать со своего учителя одежду. Раньше он раздевался сам, да и до снятия бинтов никогда не доходило. Словно прочитав мысли Рюноске, Осаму спрашивает: –Ты ведь хочешь, чтобы я их снял? Неуверенный, смущенный взгляд. Короткий кивок. Дазай расстягивает губы в усмешке, что-то предвкушающее сквозит в ней. –Скажи мне, зачем. –Что?.. Рюноске на долю мгновения теряется. Ведь Дазай и так прекрасно знает, зачем. –Я хочу услышать это от тебя,–мягко, гипнотизирующим голосом проговаривает Дазай, смакуя каждое слово,–Я хочу, чтобы ты сказал это вслух. Рюноске нервно сглатывает, отводит взгляд в сторону. Он чувствует, как смущение захватывает все его существо, гранича, практически, со стыдом, не давая возможности не то, чтобы говорить, а в голове должным образом мысли связать. Неожиданно он чувствует, как тонкие пальцы прихватывают его за подбородок и поворачивают его лицо к Осаму. Глаза его горят лукавством, интересом и вожделением. –Нет-нет, молодой человек,–на музыкальный манер тянет Дазай,–Глядя мне в глаза. Акутагава вздрагивает, пальцы судорожно сжимаются за шеей Осаму, образуя замок, вязкие, одурманенные мысли стягивают разум и язык, из-за чего Рюноске тонет в собственном смущении. –Я,–хрипло выдыхает он, говоря на пару тонов тише, чтобы риск того, что голос сорвется, был ниже и усилием воли удерживая свой взгляд прямо на Дазаевских,–Я хочу почувствовать ваше тепло... И вашу кожу под своими пальцами. Голос его переполнен стеснением и стыдом, он подрагивает и прыгает почти на каждой букве, грозясь сорваться; он тих и нежен, мягок и в нем отчетливо читаются нотки отчаянной мольбы. Акутагава не знал его тепла, не представлял, какая на ощупь его кожа, и, засыпая дома, вспоминая их связь, мечтал о том, чтобы к ней прикоснуться. Дазай вновь коротко целует, на этот раз – в уголок губ, и осторожно поднимается, усаживаясь рядом на кровать. Он осторожно разворачивает Акутагаву к себе лицом снова, и, расставив его ноги по бокам от себя, приближает к себе, потянув за талию. Ловит руки Рюноске и аккуратно, заглядывая в глаза, кладет к себе на плечи. В серебристых омутах мелькает понимание, и Акутагава медленно, расстягивая собственное наслаждение, лишает наставника сначала жилета и рубашки, а потом, зацепившись за краешек, аккуратно и мягко, стягивает с него бинты. Они теплыми, нагревшимися от тела Дазая, лентами, спадают вниз, обвиваются вокруг него на кровати, открывая восхищенному взгляду чистую кожу. Акутагава, продолжая одной рукой распутывать своего учителя, другой нежно касается, ведет по открывшимся участкам. Когда бинты больше не скрывают грудь и верхнюю часть живота, Акутагава, ведомый своими желаниями, медленно касается губами середины между ребрами, там, где бьется сердце. Дазай, что наблюдал за действиями Рюноске в пьянящем трансе, вздрагивает, и изумленно смотрит на то, как Акутагава, войдя во вкус, осыпает его мелкими, короткими поцелуями, на время забыв об оставшейся части бинтов. Осаму мягко улыбается, замечая плескавшееся в глазах Рюноске обожание, и едва успевает сдержать стон, когда Акутагава, будто набравшись смелости, рукой проводит через ткань по всей длине. Дазай ловит лицо Рюноске и тут же впивается в губы, ощущая, как Акутагава еще раз гладит, чуть сжимая, его орган, заканчивая распутывание бинтов. Но поцелуй тут же обращает на себя все внимание Рюноске и он жадно отвечает. У Дазая мелькает мысль, что Акутагава сильнее возбудился, пока ласкал его. Это льстит. Дазай опрокидывает Рюноске на спину, хватает его запястья и крепко удерживает их над головой Акутагавы, слыша приглушённый поцелуем стон. Дазай мягко отстраняется от губ, сталкиваясь с затуманенным, почти безумным взглядом. Акутагава словно пылает от накатывающих на него, волна за волной, чувств. Дазай проводит по внешней стороне его бедра, пальцами чуть задевая внутреннюю, и, услышав уже несдерживаемый стон, мягко, с нотками лукавства улыбается. Рюноске уже на грани, он пылает от тех ощущений, что испытывает; он, не испытывавший подобного уже довольно долго, очень сильно возбужден. Дазай чувствует, как у него самого от взгляда на опьяненного, полностью покорного и жаждущего его, Дазая, Рюноске, напрочь сносит голову, но держит себя в руках; по-крайней мере, пытается. Однако Дазай хочет большего; хочет продлить эти мгновения сладкой пытки. Осаму опускается к лицу Рюноске, мягко прикасается своими губами к его, отпуская запястья рук, плавно, не спеша, проникает внутрь, сплетаясь с языком Рюноске в нежном танце; целует долго, тянуще, заставляя и так неровное дыхание Акутагавы сбиться еще больше. Медленно отстраняется, показательно облизывается, краем глаза заметив, как кадык Рюноске дернулся, и, невесомо целуя бьющуюся жилку, опускается все ниже, с каждым поцелуем прикасаясь все плотнее, четче, заставляя Рюноске чуть ли не плакать от наслаждения, ведь пальцами он продолжал оглаживать выступающие ребра и руки. Когда Дазай доходит до линии штанов, то осторожно, стараясь не сильно давить, руками он расстегивает пуговицу, а ширинку, медленно и плавно, глядя прямо в чуть расширевшиеся от удивления глаза Рюноске, зубами. Дазай аккуратно стягивает джинсы Рюноске, за ними следует и нижнее белье; Акутагава хватается за покрывало, сильно стискивая пальцы. Дазай несколько мгновений любуется этой возбуждающей картиной, и, наклонившись над Акутагавой, дабы более четко и хорошо видеть его лицо и все изменения на нем, обхватывает его член и тянуще проводит по всей длине, иногда сильнее сжимая. Акутагава закусывает губу, жмурится, хмурится от накатывающего удовольствия и стонет. Протяжно, тихо, с удовольствием и мольбой стонет, так невинно сообщая о том развратном удовольствии, что получает, вызывая у Дазая желание взять его как можно скорее. Но Осаму лишь крепче стискивает зубы, мягко целует Акутагаву в висок и проводит еще несколько раз, пальцем очерчивая головку, отчего Акутагава вздрагивает и задыхается в собственном стоне. Животрепещущая картина. Дазай убирает руку, пальцами мягко надавливает на чуть приоткрытые губы и Акутагава, снова, все понимает без слов. Он захватывает пальцы, очерчивая каждый языком, и старается, старается не только хорошо смочить пальцы, чтобы при растяжке не было так больно, но и доставить Осаму удовольствие, что Дазай четко видел в почерневших от желания глазах. Дазай целует Акутагаву в уголок губ, предварительно убрав пальцы, словно хваля за хорошую работу, и осторожно ощупывает колечко мышщ. Рюноске вздрагивает и цепляется за плечи Осаму, когда ощущает, как Дазай расстягивает его сразу на два пальца. Медленно, осторожно, стараясь причинить как можно меньше дискомфорта. Но длительная пауза дает о себе знать – Акутагаве неприятно, непривычно после стольких недель отсутствия этой процедуры, однако он терпит, пытается расслабиться и привыкнуть. Когда Дазай чувствует, что Акутагава совсем расслабился, а с лица пропало напряженное выражение, он тягуче расстягивает на манер ножниц, срывая с губ Рюноске короткий стон. Дазай добавляет третий палец, тянет медленно, то глубже входя в Рюноске, то почти доставая пальцы. Осаму видит, что Акутагава привык, и ему уже приятно, и что ему уже недостаточно этого, ему хочется большего. Дазаю и самому хочется куда большего. –Дазай-сан,–стонет Акутагава, впиваясь пальцами в спину наставника,–Пожалуйста... Дазай, все же, даже не смотря на собственное вожделение, медленно избавляет Акутагаву от своих пальцев, прекрасно наблюдая за тем, как он сходит с ума от удовольствия. С ремнем и ширинкой Дазай справляется быстро, избавляет себя от последних элементов одежды, облегченно вздыхая. Нависнув над Акутагавой, Дазай тянется к ящику, куда еще со вчерашнего дня занес все необходимое. Зубами открывает презерватив, натягивает его; когда открывает смазку, ловит пристальный взгляд Рюноске на своих руках. Неожиданная идея приходит в голову. –Не поможешь мне? Акутагава вздрагивает, растерянно смотрит несколько секунд, а после уверенно кивает. Дазай усмехается, подхватывает Акутагаву за спину, помогая тому принять сидячее положение, и выдавливает на его ладонь смазку, закрывая тюбик и кладя его на обратно. Акутагава сглатывает, глубоко вдыхает, немного растирает смазку по ладони, и несколько неуверенно касается Дазая. Ощущать чьи-то прикосновения на члене через презерватив несколько непривычно, необычно, но от этого не менее приятно. Рюноске, быстро приспособившись, размазывал смазку по всей длине, на последок особенно тщательно обработав головку, отчего Дазай откинулся и, прикрыв глаза, шумно задышал. –Дазай-сан,–окликнул его Рюноске,–Так нормально? Дазай разлепил глаза, выныривая из моря удовольствия, и, поцеловав Рюноске в губы, смазанно пройдя по ним языком, выдохнул: –Так просто отлично. Дазай помог Рюноске осторожно лечь на кровать, словно тот был фарфоровой куклой, и, прижавшись к изгибу шеи, тихо произнес: –Я постараюсь аккуратнее. Рюноске плотно стиснул зубы и сильнее впился в кожу спины Дазая, сдерживая стон боли. Не смотря на растяжку, боль все равно была; разрывающая, тянущая, пульсирующая боль внизу, такая сильная и давно забытая, что на глаза невольно выступили крошечные капельки слез. Акутагава тут же их сморгнул, пытаясь заставить свое тело расслабиться, привыкнуть к этому болезненному ощущению. Дазай, чувствуя, насколько Акутагава всё-таки узкий, как с непривычки сопротивляется его тело, дает ему столь необходимые крупицы времени. Наконец, первая боль проходит, и Акутагава сам двигается навстречу, давая понять, что готов продолжать. Дазай толкается дальше, Акутагава стонет, и от боли, и от приходящего наслаждения. Он часто дышит, упирается носом в плечо Осаму, задыхаясь в аромате его кожи, сгорая в жаре его тела и захлебываясь в нарастающем желании и удовольствии. Осаму тоже поглотили ощущения, он чувствует, как тонет в этом блаженстве осознания того, что Акутагава его, только его, что сейчас он лежит под ним, отдающийся ему полностью, без остатка. Дазай чувствует, как становится тяжело сдерживаться. Акутагава такой узкий, горячий, желанный, что ожидание становится ядовитым. Но торопиться нельзя, это черевато травмой. Однако... –Дазай-сан... Я хочу в-вас. Такая тихая, почти немая, мольба в голосе Рюноске, его желание, страсть, любовь, такие сильные и живые, отчетливо читаются в интонациях его голоса, и Дазай делает последний толчок, входя до основания. Акутагава стонет в голос, и стон этот словно музыка для ушей; мышцы Рюноске рефлекторно обхватывают инородное тело, так крепко, так сильно, доставляя по истине нереальное удовольствие, ни с чем не сравнимое. Осаму чуть выходит, толкается снова, и снова, постепенно ускоряя плавные и осторожные толчки. Акутагава дрожит от удовольствия, от сладости, что появляется во рту, вызванная наслаждением; он обхватывает Дазая руками и ногами, желая стать еще ближе, прижаться еще сильнее. Осаму чувствует, как к животу прижимается член Рюноске, влажный от естественной смазки, и, чуть отстранившись, обхватывает его рукой, отчего Рюноске прогибается в спине, откидывая голову, а губы его приоткрываются в неслышном стоне. Новая вспышка удовольствия вспыхивает у Рюноске перед глазами, когда Осаму входит под несколько другим углом, задевая простату. Дазай хорошо знал особенности его тела, поэтому найти ее ему не составило труда. Осаму наращивает темп, изредка делая медленные, тянучие толчки, доводя и себя, и Акутагаву до состояния невозможности. Разрядка приходит внезапно, накатывает целым снопом искрящихся вспышек, сковывая приятной судорогой все тело, отключая на доли мгновения все мысли и ощущения. Тела пробивает сладкая дрожь, уходя оставляя приятное пульсирующее удовлетворение и усталость. Дазай устраивается рядом с Акутагавой, негнущимися пальцами избавляя себя от использованного презерватива. Он закидывает его куда-то в сторону тумбочки, что между кроватью и стеной с окном, мысленно обещая потом убрать. Осаму приобнимает лежащего с закрытыми глазами Акутагаву и притягивает к себе, носом зарываясь в короткие черные волосы, немного влажные у затылка. Прерывистое, постепенно приходящее в норму дыхание Рюноске опаляло ему грудь, и вызывало слабую улыбку. Какой миленький. Акутагава чуть разлепляет глаза, чувствуя приятную слабость во всем теле, и обнимает Дазая в ответ, снова погружаясь в некое подобие дремы, предварительно прошептав: –Я люблю вас, Дазай-сан. Дазай улыбается, пальцами перебирая тонкие пряди, убирая более длинные, те, что со светлыми концами, за ухо, чтобы они не скрывали от него лицо Рюноске. –Я тебя тоже, Рю-кун. Акутагава приоткрывает глаза, то ли среагировав на признание, то ли на необычное прозвище. Дазай улыбается шире, глядя в серебристые глаза, такие знакомые, родные, любимые. Акутагава какое-то время смотрит в ответ, словно размышляя, а после, как-то незаметно сам для себя, закрывает глаза, засыпая под действием слабости, мягкой подушки под головой и тепла Осаму. Дазай не спешит его будить и не мешает ему заснуть, даже не смотря на то, что Акутагаве всего через пару часов (а сейчас и того меньше) уходить, ведь он никогда не видел своего мальчика спящим. Это было слишком мило, чтобы отказаться от этого. Однако, время не терпит, и Дазай, спустя минут пятнадцать разглядывания как никогда спокойного лица Рюноске, с неохотой выпутывает пальцы из смольных прядей, отстраняется от источника тепла. Рюноске морщится, приоткрывает глаза. –Дазай-сан? –Лежи, Рюноске. Я сейчас. Акутагава бесприкословно остается лежать, сморенный и не до конца проснувшийся (хотя, скорее, не до конца заснувший), а Дазай поднимается, открывает тумбочку, в которую (опять же, со вчера) сунул несколько полотенец, хватает одежду, бинты, мусор, и выходит в коридор, направляясь в ванную. Он быстро избавляется от мусора, приводит себя в порядок, наскоро ополоснувшись в душе, одевается, забив, правда на то, что выше пояса, и готовит для Акутагавы теплое, влажное полотенце, чтобы не обременять его походом в душ. При одной мысли о том, что сейчас в его спальне, на его кровати лежит его парень, по совместительству еще и ученик, сердце сдавливало приятным, вызывающим улыбку, чувством. Проходя мимо зала, в котором так и остались лежать вещи Акутагавы для учебы, Дазай весело хмыкнул, подошел к столу и выключил лампочку. В спальне Дазай тут же взглядом наткнулся на Акутагаву, что лежал также, когда Осаму выходил. И вправду заснул, что ли? Было темно, без света было крайне сложно что-то разглядеть, поэтому Дазай включил прикроватную, дарящую помещению теплый, желтый свет, лампочку. Тут же в глаза бросились вещи Рюноске, лежащие на полу в отнюдь не привлекательном виде. Дазай вздохнул, ставя поднос полотенцем на тумбочку и принимаясь быстро складывать ее и класть на край кровати. Когда с ней было покончено, Осаму развернул влажное, горячее полотенце, чуть потемневшее от влаги и казавшееся теперь не белым, а серым, и осторожно, стараясь не обжечь принялся обтирать Рюноске, начиная со спины. Это оказалось неожиданно приятно. Когда Дазай перешел к животу, очертив бок, послышался сонный голос: –Дазай-сан? Что вы делаете? –Мою тебя,–усмехнулся Дазай,–Можешь повернуться ко мне, Рю-кун?.. Рюноске промолчал, но это была не неловкая тишина, и не та, которая возникает просто так, сама по себе, а думающая. Чувствовалось, что Рюноске размышлял. И всё-таки, он медленно перевернулся на спину, заглядывая Дазаю в глаза. –Так вам будет удобнее? Дазай кивнул, хмыкнув, продолжая вытирать Рюноске, который, очевидно, был смущен. Он, в отличие от Дазая, был полностью голым. Осаму закончил с верхом живота и постепенно опускался вниз, иногда надавливая на кожу сильнее, ближе к паховой области. Дазай заметил, как Акутагава закусил краешек губы и настороженно посмотрел на пальцы Дазая, слегка скрытые влажной тканью, что оглаживали его кожу возле пупка. Когда Осаму стал спускаться ниже, ожидаемо послышалось робкое и просящее: –Д-Дазай-сан, не надо... Давайте, я сам... –Нет,–улыбаясь, ответил Осаму, замечая, как Акутагава все больше смущается. И по тихоньку возбуждается. Это становилось интересным. –Я тебя мою, Рю-кун, и должен помыть везде. Ты ведь хочешь быть чистым? Дазай расстягивал гласные, говоря тихо, но звучно, так, чтобы Рюноске по-любому его услышал, одновременно с этим проведя через ткань влажного полотенца по уже ставшему твердым члену. Акутагава зажмурился, шумно вдохнул, но переведя сверкающий, с нотками усталости взгляд на Дазая, прошептал: –Хочу. –Вот и славненько, Рю-кун. Дазаю, бесспорно, льстило, что его ученик так влюблен и желает его настолько, что возбуждается от довольно невинных прикосновений (пусть и на особо чувствительных точках), поэтому, без лишних разговоров, он несколько раз провел рукой, пока еще скрытой полотенцем, по его члену, вызвав череду коротких стонов. Аккуратно убрав полотенце в сторону, Дазай обхватил член Рюноске, медленно и крепко держа пальцы, проводя по всей длине. Осаму очертил головку, пальцем задев уретру, отчего Рюноске дернулся. Дазай внимательно смотрел за реакцией Акутагавы, по ней определяя, как можно сделать Рюноске приятнее всего. Постепенно Дазай стал быстрее двигать рукой, у основания сжимая довольно крепко – тогда Акутагава почти закатывал глаза от удовольствия и продолжительно стонал. –Дазай-сан,–позвал он,–Поцелуйте меня, я сейчас... Он закусил губу, глядя ему в глаза. Дважды Дазая просить не пришлось. Он приник к тонким, влажноватым губам, отвечая на отчаянный поцелуй, в котором Акутагава так яро и так страстно отвечал, а иногда и подминал своего учителя, что становилось понятно, как сильно Дазай его раззадорил. В один момент Рюноске вздрогнул, простонал в поцелуй и расслабленно откинулся на подушки, разрывая поцелуй, тяжело дыша. Осаму облизнулся, чувствуя, как по руке стекает что-то теплое. Последний поцелуй ему очень понравился, настолько, что чудом было, что он сам смог избежать эрекции. –Ну, а теперь продолжим,–усмехнулся Дазай, наскоро, пока Рюноске еще не до конца пришел в себя, вытерев его, дабы не повторить произошедшего, и заодно себя. Пока Дазай складывал полотенце и увлеченно напевал какую-то популярную песенку, Акутагава, следивший за ним, спросил: –Мне обязательно уходить сегодня, Дазай-сан? Осаму замер. –Я-я... Я не хочу показаться навязчивым, Дазай-сан, но, я не желаю покидать вас сегодня, и... Поэтому... Акутагава сбился и потерялся. Ему было жутко неловко просится к Дазаю, словно у него самого дома не было, однако, нежелание уходить было настолько велико, что хотелось уже на стену лезть. –Рюноске,–начал Осаму,–Ты же знаешь, что не можешь остаться. Твоя мать будет переживать за тебя, а если узнает, что ты остался у меня... Ты ведь понимаешь, какой это может быть скандал? У тебя в школе, семье... –Но... Дазай-сан... Акутагава столкнулся с холодным, неприклонным взглядом Дазая и почувствовал, как сердце болезненно сжалось. Оно затрепетало, забилось от дикого страха, что накатил на Рюноске подобно цунами. Этот взгляд словно вернул его не несколько месяцев назад, когда он страдал от безответных чувств, мучался, понимая, что не может, не имеет права претендовать хоть на толику теплых чувств от Дазая. На Акутагаву накатила чуть ли не паника, когда в мыслях промелькнули слова о лживости признаний Дазая. Рюноске дернулся и рефлекторно отстранился, даже почти поднял руку в защитном жесте. Остановил его Дазай, схватив за руку и встряхнув. –Рюноске! Акутагава вздрогнул, моргнул, придя в себя и выдохнул, растерянно глядя прямо в глаза Дазая, в которых светилось такое неожиданное беспокойство. Сердце в груди, благодаря глубоким вдохам и медленным выдохам, успокаивалось, неожиданный приступ страха проходил, но что-то внутри продолжало противно грызть и будто даже изъедать. Противный, тошнотворный, червь сомнения. –Рюноске, ты в порядке?–обеспокоенно спросил Дазай, приложив к его лбу ладонь, проверяя температуру,–Почему не отзываешься? Что-то не так? «...отзываешься...» Дазай звал его?.. Рюноске словно выпал из реальности, поддавшись накатившей панике, и потому только приблизительно, расплывчато, помнил как лицо Дазая исказилось от того, что он стал его звать. –Я... Все хорошо. Мне, наверное, стоит действительно уже идти... Я... Извините. Дазай на сбивчивую речь подростка тяжело выдохнул, прикрыв глаза и взяв Рюноске за руку, отчего тот вздрогнул и как-то затравленно глянул из-под длинных ресниц. Осаму понял, что слегка переборщил, так холодно отказав Акутагаве в его довольно невинной, но, по сути, невозможной в нынешней ситуации, просьбе. Дазай уже давно обратил внимание на то, что Рюноске довольно остро и болезненно реагирует на его слова. На его жестокость и холодность. И если раньше она была более менее оправдана, да и не вызывала сейчас такого острого чувства вины, то сейчас... Он ведь сказал Рюноске, что любит его, что хочет быть рядом, а теперь обращается с ним также, как и раньше. Будто ничего не произошло. Но ведь произошло многое. Ему просто нужно было, необходимо, научится быть к Рюноске мягче, нежнее, не только в сексе, но и в простом общении, ведь Дазаю был важен весь Рюноске, а не только его тело. –Рю-кун...–тихо позвал Дазай,–Успокойся. Я тебя не выгоняю, я просто говорю, что сегодня сделать это невозможно. Мне самому хотелось бы поступить иначе. Он говорит спокойно, четко расставляя все точки и паузы, проникновенно заглядывая в чужие глаза. Рюноске слушает внимательно, но чувствует, как мерзкий червь задевает своим склизким противным телом его сердце, заставляя судорожно сжиматься, а его тошнотворное дыхание и скрежетание отдается в ушах словами «Врет, избавляется, лжет». Акутагава усилием воли прогоняет навязчивые слова, все своё внимание направляя на Дазая, на его глаза и голос. Кажется, что он говорит искренне. –Так что, Рюноске, встретиться мы сможем только завтра,–говорит Осаму и, весело усмехнувшись, пожимает плечами. –Завтра? –А когда еще?–улыбается Дазай,–Сейчас уходить от меня не хочешь, а завтра на меня у тебя времени не будет? –Я... Будет, просто... Я думал, что как обычно, только в конце недели, да и...–Акутагава снова теряется и смущенно замолкает, ощущая, как степень его стеснения выступает на лице в виде яркого румянца. Дазай находит его крайне милым. Он выгибает бровь в притворном удивлении, а потом весело смеется, догадываясь, что хотел сказать его ученик. –Ты мой парень, Рюноске, мой; так какой смысл устанавливать ограничения по встречам? Я хочу увидеть тебя завтра, и поэтому зову на наше с тобой первое свидание! Дазай улыбается, в глазах его пляшут задорные и веселые искорки, а руки уже каким-то неведомым способом обнимают его. Акутагава хлопает глазами, восторг, смущение, предвкушение, захватывающая радость и нежность захватывают все его существо, но, уже по привычке остаются, по большей части, внутри, внешне демонстрируя лишь сумасшедший блеск глаз. Рюноске осторожно заглядывает Осаму в глаза, словно пытаясь отыскать там подвох. Но он смотрит прямо, на удивление, открыто, и явно ожидает ответа. –Я... Хорошо, Дазай-сан, я согласен. Осаму усмехается шире, и быстро чмокает Рюноске в губы, собираясь возвращаться к уборке полотенца. –Твоя одежда тут, на кровати, если ты заметил, одевайся. Еще есть немного времени, может, успеем еще математикой позаниматься,–Дазай встает и, подмигивая, собирается выходить из комнаты, как его останавливает оклик: –Дазай-сан! Дазай разворачивается, встречаясь недоуменным взглядом с отчаянными, горящими глазами Рюноске. Что-то его волнует, должно быть, что-то серьезное, решает про себя Дазай и хмурится в ожидании вопроса. Любит же Рюноске что-нибудь себе в голову вбить, а потом вылазит это с самой неожиданной стороны. –Вы правда любите меня? Червь заерипенился, заскользил, заволновался. Противный шелест его склизкой кожи, мерзкие покалывания в районе груди, вызванные его ядовитыми укусами, что должны посеять ненависть, отчаяние, сомнение. Но Рюноске глухо игнорирует все это, в ожидании уставившись на наставника. Тот неожиданно мягко и даже как-то облегченно улыбается, глядя на ученика, как на сущего ребенка. –Конечно, правда. Осаму подходит ближе и треплет мальчишку по волосам, чуть наклоняясь и целуя его в лоб. –Теперь все хорошо?–улыбается Дазай, глядя на явно расслабившегося ученика. –Да. –Тогда,–Дазай снова целует, на этот раз чуть дольше задержав губы на теплой коже,–Я жду тебя в зале. Дверь закрывается и Рюноске облегченно выдыхает, чувствуя, как от червя не осталось даже праха. Ему просто нужно доверять Дазаю. Верить ему. И тогда все будет хорошо. Потому что не сможет быть по другому. Акутагава чувствует, как внутри что-то сильно накреняется, когда подобные мысли текут в его голове, и понимает, что готов поступится со своей нелюдимостью окончательно, полностью раскрывшись кому-то. Одевается Акутагава быстро, с легкой улыбкой поправляя многострадальный гольф. Выключает лампочку, и покидает комнату, идя в зал. Дазай, как и говорил, находится там, что-то просматривает и читает в сборнике, наверное, сверяя или выбирая задания. На нем все также нет верхней одежды, и Рюноске может беспрепятственно рассматривать его, чего, увы, не получилось сделать в спальне, ведь было темно, да и мысли тогда занимало совсем другое. А сейчас он заинтересованно скользит по чистой и свободной и от бинтов, и от одежды коже, взглядом оглаживая каждое ребро, заметные мышцы, длинные, красивые, изящные и, очевидно, не слабые руки. Длинные тонкие пальцы удерживают ручку, Дазай задумчиво прикусил краешек губы, что-то сосредоточенно изучая, волнистые каштановые волосы слегка разметались на его голове, создавая иллюзию беспорядка. Акутагава чуть сжал пальцы, мысленно оценивая красоту его наставника, что была очевидной и бесспорной. Еще раз проведя по всей фигуре Дазая взглядом, стараясь запомнить все в мельчайших подробностях, Рюноске делает робкий шаг вперед, обнаруживая свое присутствие. Дазай бросает на Акутагаву короткий взгляд, улыбается и кивает на сидение рядом. Именно рядом. Стол, что Дазай раскладывал для занятий с кем-то, имел форму правильного четырехугольника, то бишь, квадрата. И, так уж получилось, что с каждой стороны могли сидеть, развалившись, как минимум, двое. Акутагава кивнул пустому пространству и прошел к указанному месту, не став спорить, что мог сидеть там, где привык. Как только Акутагава присел, Дазай тут же приобнял его, притянув к себе как можно ближе, отчего в нос Рюноске ударил запах его кожи, смешанный с каким-то гелем для душа, запах которого еще был довольно крепким. –Ну, значит, смотри,–начал объяснение Дазай, указывая куда-то в сборник, словно нарочно еще и начав поглаживать Рюноске по плечу. Тот лишь вздохнул и, попытавшись абстрагироваться от касаний, обратил все свое внимание на математику. –Так, у нас время заканчивается...–тихо прошептал Осаму посмотрев на настенные часы, что висели напротив. Акутагава оторвался от решения данного ему примера и тоже взглянул на часы. Да, действительно. До конца занятия оставалось еще десять минут. –Мне начинать собираться?–бесцветно спросил Рюноске. –Нет. Посиди ещё со мной, порешай немного,–Дазай пожал плечами, мельком глянув на Акутагаву. –Хорошо,–чуть расстянув уголки губ, улыбнулся Акутагава,–Я посижу еще с вами немного. Рюноске откладывает ручку, даже не посмотрев на пример и, все еще боязно и робко, приобнял Осаму. Дазай ответил на объятие, заключив Рюноске в кольце рук, усмехнувшись его робости. Они обнимаются крепко, долго, Дазай пальцами поглаживает спину Рюноске, вдыхая запах его волос. Тихо, спокойно. Молчание в комнате прерывает лишь едва различимое биение стрелки часов на стене. –Во сколько мы завтра встретимся?–спрашивает Акутагава, поднимая на Дазая взгляд. Тот задумчиво смотрит в потолок, припоминая свои планы на завтрашний день. –Давай, в четыре. В центральном парке. Акутагава думает всего мгновение, прежде чем согласно кивнуть. Даже если у него и были какие-то планы в то время, теперь их нет, так почему-то думается Дазаю. Через десять минут Акутагава стоит в прихожей, одетый, собранный, готовый выходить. Дазай наблюдает, как он засовывает в карман куртки телефон и подключенные к нему наушники, мысленно измеряя собственную степень нежелания расставаться с Рюноске сейчас. Рюноске молча кивает, прося открыть ему дверь и Дазай сдвигается с места, чувствуя, как неохотно слушаются его собственные конечности. Замок два раза щелкает, открываясь. –До свидания, Дазай-сан,–тихо проговаривает Акутагава, собираясь выходить. –Подожди-ка,–Дазай приостанавливает Рюноске, приобнимая его за талию,–А как же прощальный поцелуй, м? Осаму усмехается замешательству Акутагавы, и улыбается еще шире и очень довольно, когда Рюноске сам касается его губ. Поцелуй выходит скромным, смущенным, и очень-очень нежным. Дазай тонет в этой нежности, от ее количества захватывает дух, и пальцами оглаживая щеки Рюноске, он стремится подарить ему столько же. Они отстраняются друг от друга почти синхронно, но с четко бросающимся в глаза нежеланием; Акутагава снова прощается, и на этот раз точно уходит, мыслями улетая в завтрашний день. Ровно как и Дазай, который провожает слабо видную в темноте фигурку ученика взглядом через окно. Ведь теперь все по другому.