Да только в Портленд воротиться нам не придется никогда

Утро понедельника выдалось солнечное. Надо сказать, публику, стягивающуюся к дверям комбината, это радовало мало. Тофт приехал заранее, к семи. Он был безукоризненно, хотя и явно не по погоде, одет, чисто выбрит и аккуратно причесан, все ремни затянуты, сапоги начищены. Вахтер на проходной, с которым он крайне вежливо поздоровался, проводил его подозрительным взглядом, неодобрительно глянул на начищенные до зеркального блеска сапоги. Мало того, что хомса, так еще и… Вахтер сплюнул. Хуже Полссона, поди, будет. Директор Сандберг уже был на месте, и распространял вокруг себя сильный запах одеколона и полоскания для рта. На Тофта он глянул рассеяно, документы его пролистал, и небрежно сунул в ящик стола. Тофту это показалось слегка подозрительным. Впрочем, ему казалось подозрительным здесь все, кажется, он даже отстающий от пола плинтус готов был уличить в дурных намерениях. — Ну что, стажер Тофт… идите пока в дежурку, знакомьтесь с коллективом. Все соберутся, и я вас представлю. — Кажется, директор хотел от него поскорее избавиться. — А, кстати. Про журналиста что-нибудь новое слыхали у вас там, в Иварсе? — Коммандер Форсберг меня вчера про него предупредил, когда я заходил за направлением, — осторожно сказал Тофт. — Журналиста вчера видели на рынке. И на остановке автобуса. — А. Ну ладно.       В дежурке было пока пусто. Тофт обошел небольшое помещение. Поскреб покрытую жирным спекшимся налетом электрическую плитку. Заглянул в электрический чайник, поболтал мутную от накипи воду. Взял ключ с доски с кривой надписью «сортир», нашел искомое в конце коридора, ополоснул чайник и налил свежей воды из-под крана. Помыл руки с мылом, умылся, пригладил волосы мелким гребнем. Вернулся, включил чайник и сел ждать. — Оо, кипяточек… — в дежурку вошел высокий толстый хемуль. Китель у него снизу немного расходился, и в прореху торчала выбившаяся из штанов рубаха. — Это ты стажер, что ли? Ну-ну… Магнуссон. — Тофт осторожно пожал протянутую руку. — Тофт. — Ага. Вон тут кофе, чашки, — Магнуссон вытащил из шкафа одну из покрытых многовековым налетом кружек, — сахарок… — Он щедро насыпал себе в кружку и того, и другого, и залил кипятком. — И чего тебя к нам занесло, Тофт? — спросил он, усаживаясь на краешек стола с кофе и сухариком в другой руке. Посадочных мест в дежурке было маловато, но пустующее кресло он почему-то занимать не стал. — Квартира, — просто ответил Тофт. — Надоело в общаге жить. — А-а.       Дверь открыли с ноги, и в дежурку ввалился здоровенный хемуль, из тех, что пригибаются, проходя в дверной проем. Форма на нем была помятой, грязи с его кирзачей размера примерно сорок седьмого сразу нападало изрядно, и был он мрачен и небрит. — Здорово, вертухаи. Это чо за хлыщ? — Стажер Тофт, из Иварсбода, — ответил Магнуссон, — а это старший инструктор Нильссон. Руку, впрочем, Нильссон Тофту пожал осторожно. А мог бы и раздавить ненароком. Лапы у него тоже были под стать. Он грохнулся в застонавшее кресло, и принялся флегматично рассматривать Тофта. — Кофе тебе налить? — с набитым ртом спросил его Магнуссон. «…кажется, он немного перед ним заискивает… а может, и не немного.» — Давай. Постепенно дежурка заполнялась, инструктора пили кофе и болтали, поглядывали на Тофта, но особо не расспрашивали. Тофт здоровался, отвечал на одни и те же вопросы — откуда, почему к нам, и старался запоминать все имена сразу. — …какой-то журналист к нам из Умео приперся, говорят… — А когда Эк в отпуск, как всегда, в ноябре?.. — Ему-то какая разница, когда бухать. — …ну чо, Нильссен, чо такой мрачный? Как выходные? Заделал жене десятого? — Пошел нахрен! Полссон, кстати, тоже явился. И мрачно зыркал на похмельного и недовольного жизнью Нильссона. Тот на него внимания демонстративно не обращал. Потихоньку собрались и все остальные, кроме Эка. Но так рано с утра в понедельник инструктора Эка обычно на комбинате и не ждали. За ним, как правило, посылали мотивирующую бригаду ближе часам к десяти утра, дабы он хоть немного успел воспрянуть духом после выходных. С каждым вошедшим Тофт чувствовал себя все более неловко. Он настолько разительно отличался от всех присутствующих, что это было даже не смешно. Как он сможет стать здесь своим, войти в доверие?! Он провалит задание, сто процентов. — Так, господа офицеры, — в набитую доверху дежурку зашел злой и энергичный Сандберг. — Этот храбрый юноша — наш новый стажер, Тофт, из Иварсбода. Прошу любить и жаловать. Служил патрульным и инструктором по вождению. Сегодня представим курсантам. Нечего морды кривить, мал золотник, да дорог, большая фигура, а дура, а, Нильссон, правильно говорю?! Какого хрена в таком виде опять?! Ну и срач тут у вас. Нильссон, это ты снова грязи нанес?! — Да директор Сандберг, да что я-то сразу, — равнодушно отозвался Нильссон. — Это еще не все новости. К нам приперся журналист из Умео. Не сегодня-завтра явится на комбинат. Встретим, расскажем, покажем. Значит, чтобы все в порядке было! Всё по форме, никаких разбитых рож, тебе, Полссон, лично повторяю — никаких разбитых рож, оторванных ушей, сломанных рук, ног, чтобы все было прилично и красиво! Красиво, Нильссон, припрешься завтра опять как из жопы — сам тебя помою и побрею в сортире, понял?! Пусть жена твоя отвлечется от… деторождения и хоть раз тебе рубаху постирает! Придет журналист, а у меня тут все инструктора как будто на помойке подобранные! Магнуссон, опять жрешь? Рубаху заправь, и брюхо втяни! После обеда все отряды снимаем на хозяйство. Давайте, стройте жулье… Что там за шум еще, к черту?! — Мам, ну не надо… Мам. Ну мам. — Монссон уныло тащился к комбинату за своей суетливой матушкой. Она была еще и не такой старой, но выглядела одряхлевшей. Завернутая в многослойные, местами рваные и не везде заштопанные одежки, с каким-то капором на голове, из-под которого все равно торчали большие сниффьи уши, она, опираясь на палку, споро шкандыбала к дверям комбината, бранясь на ходу. На руке у нее была большая сумка, которую распирало от непонятного хлама. — Ну не надо, мам, — поймал Монссон ее за локоть. — Они тебе будут уши рвать, а я врачу плати! — пронзительным голосом завопила она, и решительно направилась к проходной. — Нет уж! Они мне ответят, за все ответят, и заплатят, да-да, я этого так не оставлю, я жаловаться пойду!       Фил с Снусмумриком подъехали как раз в разгар скандала, когда матушка Монссона лупила своей палкой по воротам комбината, столпившиеся вокруг курсанты и праздношатающиеся ее всячески подзуживали, Монссон, прижав одно ухо — второе, надорванное, было прификсировано железными скобами и пластырем в положении «торчком» и не шевелилось, пытался ее оттащить, а из-за забора на них орал вахтер. Матушка Монссон не унималась, тогда вахтер, на радость собравшимся, выскочил из дверей, и пошел на нее, она замахнулась на него палкой, Монссон успел вскочить между ними, принял удар на себя, и обхватил ее руками, пытаясь успокоить. — Чего ржете?! — поинтересовался Снусмумрик у однокурсников. — Смешно вам? Цирк бесплатный?! Валлин! — Во разошлась, — хмыкнул Валлин, подходя. — Чего радуешься, успокаивать придется, — сказал Снусмумрик. — Давайте попробуем в машину посадить. Наконец вчетвером, вместе с Фил, удалось запихнуть матушку Монссон на заднее сидение машины, Фил села рядом с ней, придерживала и поила чаем из термоса, Монссон рыдал на переднем сидении, что никуда не пойдет, Валлин мялся рядом, а Снусмумрик разговаривал с оставшимися курсантами. Наконец вроде толпа стала рассасываться. Матушка Монссон шмыгала покрасневшим носом и ругала всех ругмя, распространяя вокруг себя ароматы мокрой шерсти, духов и немытого тела, Монссон потихоньку успокаивался, всхлипывая и вытирая глаза и нос рукавом. — Так, все, пошли. Опоздаем, и еще люлей получим. — Снусмумрик открыл переднюю дверь. — Монссон, вылезай. Фил, справишься? Матушка Монссон порылась в недрах своей сумки, и теперь капала себе какие-то пахучие капли в крышку термоса. Фил подлила ей еще чая, сунула термос в держатель для стакана, и вылезла из машины. Обняла Снусмумрика. — Осторожнее, ладно? — Обязательно, Фил. Все хорошо будет. Она только вздохнула. — Совсем она с глузду съехала с этим ухом, — пожаловался Монссон, — все выходные то орала, то рыдала. Денег кучу взяли в травмпункте. Сначала пришили просто. Но уши, они же сами двигаются, их не остановишь, порвалось все. Пришлось опять идти утром, они железки поставили. И пластырь приклеили, прямо к шерсти! А оно все равно дергается, и больно… Сказали, вообще может и не прирасти, так и будет болтаться… Матушка Монссон, похожая теперь на комок тряпок, вышла из машины, чтобы пересесть на переднее сидение, подобрала камень, и швырнула его в ворота комбината. Звук получился хороший. Она удовлетворенно вздохнула и села в машину. — А теперь, милочка, поедемте ко мне, попьем кофе, я вам про свою жизнь все расскажу… Филифьонка тяжко вздохнула. Матушка Монссон вдруг нырнула в свою сумку, высунулась в окно и пронзительно закричала: — Хуго! Хуго! Монссон снова прянул ушами, и выскочил из очереди на проходной. — Что, мам? — Еду забыл, бестолочь! — матушка Монссон протянула ему сверток засаленной газетной бумаги. — Ага. — Хуго! — Что?! — А поцеловать мамочку, негодник? — Прости, мам. Спасибо, — Монссон обреченно вернулся и поцеловал мать. Она вцепилась в него и долго не отпускала, мелко целуя в нос, и гладя по затылку. — Ну хватит, мам… — под смешки однокурсников снифф вытерся и вернулся в очередь, к своим. Филифьонка поспешила тронуться с места. Матушка Монссон всхлипывала, что-то бормотала и вытирала слезинки какой-то марлечкой. — А вашего сыночка они тоже бьют? — спросила, наконец, она. — Снурре мой муж, фру Монссон, — вздохнула Филифьонка. — Давайте, я возьму что-нибудь к чаю?.. Сандберг наблюдал за всей этой кутерьмой из окна. Наконец, он зло сплюнул и стал спускаться. — Здорово, курсанты! — Здравствуйте, господин директор… — вразнобой ответил строй. — Что снулые, как тухлая рыба?! — Здравствуйте, господин директор! — чуть громче ответили курсанты. — Так-то лучше. — он кивнул Тофту, и тот сделал шаг вперед из строя инструкторов. — Это господин помощник инструктора Тофт, жулье! Тоже учить вас будет. Как обращаться, понятно? Ну-ка, поздоровались! — Здравствуйте, господин-помощник-инструктора-Тофт, — нестройно ответил унылый хор. — Ладно, сойдет. Зачитывайте распределение. — …Юханссон, Монссон, Валлин… — дежурный инструктор сделал паузу. Тройка замерла. Монссон слегка пискнул, и вцепился Снусмумрику в рукав. — …директор Сандберг. — Ого, — тихо сказал Снусмумрик. Кажется, что-то сработало. — А ты, Полссон, — бросил на ходу Сандберг, направляясь вместе со всеми к учебным машинам, — иди, смену себе готовь! Вперед, помощник инструктора Тофт, удачи… Вот тут Тофту совсем поплохело. Впрочем, Полссон не выглядел опасным. Маленький кругленький лысоватый хемуль, судя по всему, не без снорков в роду — из штанов у него торчал небольшой, примерно до колен, хвост с кисточкой, — выглядел добреньким дядюшкой. — Ну что ж, господин Тофт, значит, будем терзать учебную машину, — покивал он, — Пойдемте-ка, взглянем на наш парк, — Полссон провел его вдоль всего ангара, останавливался рядом с громадными гусеничными тракторами, комбайнами и погрузчиками, хлопал их по железным бокам, давал уважительные характеристики… — ну мы с вами, конечно, начнем с чего попроще. Так сказать, поближе к нашим реалиям. А то, знаете ли… Нет, но гусеничный трактор вам освоить придется. Комбайн, это уже не обязательно. Это у нас Нильссен специалист, да. — Он учит на тяжелую технику? — У нас вся техника непростая. На крупнотоннажные у нас учат Нильссен и Эк, но мы редко кого на них берем, опасно, знаете ли, этому отребью такие машины в руки давать. — Я вообще удивлен, что им доверяют трактора. — Такова воля правительства. Государь наш в неизреченной милости своей весьма снисходителен к раскаивающимся преступникам. — Хм. Разве они все раскаявшиеся? — Так считает суд. Да. Суд, отпустивший их на УДО, так считает, а мы кто, чтобы с ним спорить? — Полссон подошел к небольшому трактору. — Возьмем вот этот для начала. Хорошая модель, из новых, и довольно легкая в управлении. Итак, сначала отрегулируем сидение… Хоть пятьдесят килограмм-то в вас есть? — Так, ну что… — Сандберг оглядел притихшую троицу. — Рады, небось? Боитесь Полссона, засранцы? — Конечно, — вздохнул Снусмумрик. — Кто бы не боялся. — Это хорошо. «Страх господень — авва воздержания». Ладно. Ты, Юханссон, водить, видимо, не можешь? — Я справку дежурному инструктору отдал, господин директор. В среду опять к врачу иду. — Ага. Ну, значит, марш в мехкласс и сиди там, методичку зубри. Приду, погоняю тебя по ней. И правила спрошу! А вы, соколики, сейчас покажете мне, чему вас Полссон научил… Так, ты первый, — бросил он Валлину. Валлин молча кивнул и полез в машину. Монссон вцепился в Снусмумрика. — Не уходи, Снурре, пожалуйста! Он меня убьет, наверное… — Не глупи, Монссон. Ты чего, не понял, что ли, Полссона от нас убрали. На всякий случай. Это хорошо, Монссон! — Так это же сам директор! — Ну и здорово. Ему с нами возиться некогда будет. Не дрейфь. Снусмумрик рассчитывал на то, что Валлин с Монссоном займут директора подольше, и устроился поспать на парте. Он как раз уместился, подложил под голову свернутый пиджак и шляпу, и придремал, как заявился Сандберг. — Ну и наглый же ты, юксаре, — хмыкнул Сандберг. — А ну встал! — Простите, господин директор, — Снусмумрик вскочил, подавил зевок. — Болею. Сил нет. — Как тебя Полссон не убил-то, а. Удивительная сила воли у господина инструктора! — Сандберг сел за стол. Окинул его взглядом с головы до ног. — Ну что, юксаре, не приняли у тебя заявление, а? — Вернули на доработку. Сегодня опять пойду. — Ну-ну. Думаешь, лучше себе сделаешь? — Хуже-то уже некуда. — Да у тебя головокружение от успехов началось, юксаре. Хуже всегда есть куда, тебе ли не знать. Журналист-то уедет, а ты останешься. — Да зачем вам меня гробить, господин директор, какая с этого кому выгода? Разве что и вам господин Блумквист занес. Да и то… много ли дадут за поганого юксаре? Разве ославиться на весь мир того стоит? — Ох, и наглый же ты… — Я не наглый. Просто меня в угол загнали. Когда меня Полссон перед строем ни за что отмудохал, я ни слова не сказал. Это тюрьма все-таки. Но когда жечь стал — это уже все, беспредел. Что делать-то было? Погибать? Господин директор, ну вы сами посудите. — Ты пойми, юксаре, ты ж не первый со своим заявлением. Думаешь, мы не отпишемся? Приятелям твоим, опять же, не поздоровится… — Про них журналист тоже в курсе. — Ты меня пугать не пытайся. А то несчастный случай может произойти. И не только с тобой. На дороге, знаешь, чего только не бывает. Тачка вот у твоей жены классная. А, кстати, ты за эту машину действительно с Эклундом переспал? Это ведь тоже, знаешь… Пацаны-то не поймут, если узнают. — Да кто ж за то, чтобы отыметь блохастого юксаре, целую машину даст, вы сами посудите. Вы бы дали? Нет же? Ну вот. Кто в такое поверит. — А как работу будешь искать, ты подумал? Мы же тебе характеристику будем давать… Про говновозку я не шутил. — А чего, говорят, там платят хорошо. Господин директор, да я вообще за мир. Ни с кем драки не ищу. Закончу, уйду, вы про меня и не вспомните. Вы только мне экзамен сдать не мешайте. А Полссон, ну вы же сами понимаете. Он же беспредельщик. И всех подставил. Вас всех. Чего вам это заявление, наоборот, повод хороший только с ним разобраться… — Надо мне тебе мешать. Очень ты мне нужен здесь еще на два месяца. А с Полсоном как-нибудь без сраных юксаре разберусь. Так, давай, рассказывай мне принцип работы пускового двигателя. — Я заявлением своим вам только помочь хотел… Значит, пусковой двигатель, он предназначен для того, чтобы дать обороты на главный. Сначала мы смешиваем масло с бензином… — Ты мне принцип работы объясняй, как в книжке написано! — Понял. Значит, так, пусковой двигатель трактора — это маломощный двигатель внутреннего сгорания, состоящий из системы питания, кривошипно-шатунного механизма, редуктора, остова, регулятора и системы зажигания… Сандберг некоторое время, морщась, слушал. — Ладно. Какие самые распространенные поломки у пускача бывают? — Самое частое, это засорение деталей пускового двигателя Из-за этого топливо может не попадать в поплавковую камеру. Тогда надо провести полную очистку всех деталей. Еще одна распространенная причина, по которой двигатель может не запускаться — отсутствие искры на конце свечи. В этом случает необходимо проверить целостность провода, проходящего через магнето. Если сбита регулировка, нужно завести двигатель, прогреть его, а затем отрегулировать частоту… — Ну, память у тебя хорошая, понятно. Вроде, чего-то учил, и впрямь. Может, и сдашь. Но вот насчет заявления, я тебе так, от души говорю, не выдумывай. Ничего не добьешься, все равно, а жизнь себе испортишь. А она у тебя и без того плохая. Сандберг встал из-за стола. — Давай, приберись пока здесь. Когда у тебя рука-то заживет? Смотри, пропустишь больше трех занятий — не допущу к экзамену без отработки, а это значит, пойдешь на второй срок… — Да в среду должны снять! Там перелома нет, просто нерв ушиб, нельзя пока руку сгибать, надо дать зажить! — Ну вот в среду до занятий успеешь снять — считай, повезло. Проверим тогда, как ты с машиной справляешься. — Разрешите вопрос, господин директор? -- Ну? — А вы будете с нами заниматься? — Пока да. Но на поблажки не надейся! Сандберг вышел из кабинета, Снусмумрик глянул на часы над дверью, вздохнул и снова лег на парту, еще подремать. До обеда время еще есть, подмести и доску помыть — плевое дело. Валлин и Монссон тоже не особо перетрудились. Долго ездить с ними Сандбергу, конечно, было некогда, убедившись, что оба способны более ли менее выполнить основные маневры, он отпустил их, велев только вымыть учебные машины. Быстро справившись с не успевшими сильно запачкаться за утро не слишком интенсивной эксплуатации тракторами, те тоже смылись за пригорок поспать. Там их и нашел Снусмумрик. В мехкласс пришло солнце, сидеть там в духоте ему опостылело, и он решил, что на природе оно всяко приятнее. А ловить его некому. Полссон третирует Тофта, у Сандберга своих дел хватает, а остальные ему не враги. Так что скоро они уже сидели втроем, и по-братски делили еду. Монссон развернул свой пропитавшийся маслом сверток. — Будете? — спросил он с сомнением. На грязноватой газетке лежали две масляные черные гренки с селедкой. Он смущенно убрал с одной из них волос. — Жри сам, — сказал Валиин, запихивая в рот вареное яйцо целиком. — Лучка вон возьми, — с набитым ртом сказал он, вытаскивая пучок зеленого лука. — О, у Снурре как всегда… Фил положила ему сырники, свернутый трубочкой и нарезанный кусками омлет. Подсушенный хлеб. Паштет в баночке. Картофельная запеканка, отдельно — белый соус, и еще бутылка молока, запить. — А пирога не дала, — расстроенно сказал Снусмумрик. — Ну ты зажрался вообще. Вот у тебя жена, красивая, образованная, еще и готовит хорошо. Везет, блин, а он еще недоволен чем-то. — Фил пирог испекла. Говорит, для инструктора Эка. Будет его после занятий ловить. — Это чего это? — Когда она на права сдавала, Блумквист с приятелями своими ее чуть на шоссе, под красный, не выдавили. И вообще. А мы с Эком как раз в Иварсбод доехали. Ну, он за руль сел, и показал придуркам этим, кто тут папа. Так что она его поблагодарить хотела. А я говорю, нафига ему твой пирог, давай сами съедим. Ему лучше бутылку. Надо его найти, кстати, и попросить выйти на минутку после занятий за ворота. — Эк вообще хороший мужик, — согласился Валлин. — Но пирог ему и впрямь нахрен не сдался. — Ну вот, а я про что? Я ее и уговаривал самим съесть. — А с чем пирог-то? — С вишневым вареньем, — вздохнул Снусмумрик. — Да, жаль… — Можно мне? — Монссон потянулся к его разносолам. — Отстань ты, у человека язва, вообще. Вот, на, — Валлин протянул Монссону яйцо. — Чего-то тебя мать плоховато кормит. — Не заслужил, — вздохнул Монссон. — Вы простите, за нее. Она не всегда такая долбанутая. — Да ладно, нормально все, не извиняйся. Сейчас, я паштет намажу, Фил сказала, что на всех положила. — Да мне не надо, Снурре, — отказался Валлин. — У меня вон, сало есть. — Попробуй, он вкусный. Из печенки куриной. — Снусмумрик протянул ребятам по бутеру. — Пока отец жив был, мать еще ничего была, — вздохнул Монссон, мигом заглотив бутерброд, — хотя и на него орала вечно, он ходок вообще был еще тот. — А что с ним случилось? Давно умер-то? — Лет семь назад. Убили его. — Понятно. — Валлин вздохнул и отрезал Монссону еще и кусок сала. — Хреново без отца-то. …Широко трепещет туманная нива Вороны спускаются с гор, И два тракториста, напившихся пива, Идут отдыхать за бугор… Снусмумрик опустил губную гармошку, и Валлин с Монссоном замолчали. — Блин, какие-то инструктора прутся. — Полссон! Черт! Может, свалим?! — Да ладно, там Тофт с ним, не будет он при нем… — …за три шага курсант должен снять головной убор, — вся троица молча стояла, мрачно глядя на приближающегося Полссона, — встать по стойке смирно, и поприветствовать инструктора по всем правилам… — Здравствуйте, господин инструктор Полссон, — нестройным хором сказали курсанты. — …и соблюдение этого правила стоит требовать неукоснительно, стоит даже в этом дать слабину, как всё… — …здравствуйте, господин помощник инструктора Тофт… — Ну, как позанимались, жулики? — начал Полссон светскую беседу. — Спасибо, господин инструктор Полссон, продуктивно! — отвечать, как обычно, взялся Снусмумрик. — Вот и мы продуктивно… Как стоите, ублюдки! — рявкнул он. — Монссон, ты что, на сносях?! Брюхо втяни! — он несильно ткнул Монссона в живот кулаком с зажатым между пальцами ключом. — Позорите меня перед директором, — Полссон ходил вокруг них кругами, бессовестно наступая на разложенную еду. Монссон подрагивал и с трудом удерживался от того, чтобы крутить головой, Валлин с изумлением, недоверчиво смотрел на Тофта, а Снурре — прямо перед собой, стиснув зубы. — Не смог научить вас дисциплине… Не справился я. Стыд-то какой. Вот ты, барышня… — Полссон сделал паузу, Монссон всхлипнул. — Ты, Монссон, ты. Вести себя не умеешь… Здоровое ухо у Монссона плотно прижалось к голове. Полссон протянул руку к уху, торчащему в повязке, и Монссон, не выдержав, присел. — …как по стойке смирно стоять, не знаешь… — Господин инструктор Полссон, прошу прощения, — встрял Снусмумрик. — Разрешите обратиться? — Ну, Юханссон? — Я забыл передать, господин инструктор Полссон. — Что? — Привет, господин инструктор Полссон. От доктора Стрёма из травмпункта. И он просил передать, что не забыл. Простите, господин инструктор Полссон. Полссон несколько изменился в лице. Нахмурился. — А-а. — сказал он уже другим тоном. — Ну, тоже ему привет передавай, когда увидишь… — Полссон пошел дальше. — Вот дерьмо-то какое, и тут нас достал, — проворчал Валлин, сгребая испорченную еду в пакет. — Ладно, Монссон, не ссысь. Пронесло же. — Не пойду я больше сюда. Не пойду, — опять причитал Монссон. — Я ногу сломаю! Вот ей-богу, сломаю! — Эх, Хуго… — Снурре сидел, и гладил сгорбившегося Монссона по спине. — Ты подумай только, вот сломаешь ногу, попадешь в больницу… Это ж деньги какие. Да и больно. А потом будешь еще дома неизвестно сколько сидеть, с матерью, пока нога не срастется… Осталось-то. Давай заявление напишем? К Форсбергу пойдем, он примет, точно тебе говорю… Монссон отчаянно замотал головой. — Ни за что. Ни за что. Тогда он меня вообще в мазуте утопит! Фил второй час изнывала, и не могла вырваться от фру Монссон. Та как раз копалась в очередной горе хлама, пытаясь отыскать еще один альбом с фотографиями. Фил уже начинала тихо надеяться, что хлам рухнет и погребет матушку Монссон под собой. — Вот! — фру Монссон вынырнула с добычей. — Вот каким хорошеньким Хуго был в детстве, вот смотрите… А это мой муж… С фотографий действительно смотрели вполне счастливые и симпатичные лица. Толстенький Хуго с большими ушами, верхом на деревянной лошадке. Хуго с машинкой, на лужайке перед домом. Его отец, вполне симпатичный снифф, смешливый, с добрыми глазами, держит сына на руках. Сама фру Монссон, очень даже приличная женщина, немного нервозная, может быть, самую малость многовато бижутерии, но тоже так тепло улыбается, смотрит на них… Фелис обвела взглядом завалы вещей, заросшие грязью окна, липкий пол со стершимися половиками… На кухню вообще заглядывать не стоило. Как так вышло? Ей стало страшно, вдруг у них тоже будет так… — Он был таким счастливым до школы… — вздохнула фру Монссон. — А там все стали его обижать! Учителя придирались! Может быть, он и ленился, и не так быстро соображал, и не очень хотел сидеть за домашним заданием, но я все делала вместе с ним! Собирала, водила его в школу, забирала оттуда, сидела с ним за уроками. Он не был беспризорником, никогда, я все для него делала! Ни на минуту от себя не отпускала! И не давала спуску его обидчикам, да-да, постоянно ходила к их родителям! И не верьте насчет моего мужа, это все слухи, гнусные слухи, просто когда он стал, знаете ли, менеджером по продажам не в офисе… Ну, коммивояжером, но я предпочитаю говорить «менеджером по продажам»… Его оболгали! Ничего он мне не изменял, я точно знаю, я совершенно точно знаю, просто ему приходилось много ездить и он должен был быть со всеми любезным, даже с этими ужасными бабами, которые придумывали себе всякое, эти страшные фермерские жены, со своими ручищами, ножищами, грудями и жопами, они не понимают, когда с ними просто любезны, сразу понимают превратно, а он был просто любезным, он был таким вежливым, таким ласковым, да-да… — Что случилось с вашим мужем, фру Монссон? — Его убили! — фру Монссон надолго погрузилась в рыдания. Потом вновь накапала себе капель. За полдня она опорожнила пузырек уже почти на треть. — Он возвращался ночью. Зимой. Шел с автобуса. Его ограбили и столкнули с моста. Он утонул. — Как-то бесцветно, совсем без причитаний и взвизгиваний, сообщила она. — И мы с Хуго остались одни. — Какой ужас… — Я еще не получала пенсию. Пришлось идти работать, и Хуго отбился от рук. Пошел по плохой дорожке… Но это всё они виноваты! Его одноклассники! Они дразнили его, и издевались, и насмехались над ним, что он такой бедный, и что мать — уборщица, а то, что мы остались одни! И он стал воровать. Таскал у меня деньги из кармана. Откупался от них, чтобы не били… Потом по мелочи в магазинах. Сначала его прощали, но… Он становился старше, и… Эти плохие компании! Он всегда искал парней, которые смогут его защитить, подлизывался к самым страшным хулиганам, а те только шпыняли его и издевались, и заставляли воровать для них, уже не шоколадки, а сигареты и спиртное… Совсем забросил школу. Так и не закончил. — Надо идти в вечернюю… — Ах, но там тоже такие грубые ребята! Он их боится. — Мой муж учится в вечерке. И у меня есть знакомый учитель там. Хуго не будут обижать… слишком сильно. — Он ленивый и неблагодарный мальчишка! — фру Монссон снова стала повизгивать, — ему совершенно наплевать на мать, абсолютно обо мне не заботится, я говорю ему, ты сведешь меня в могилу, сходи матери за каплями, он должен понимать, что у меня был срыв, да-да, ты должен быть со мной, а он вместо этого убегает к своим мерзким дружкам, и шляется там всю ночь, пока я не приведу его домой за ухо! И не хочет работать, а пока был в тюрьме, сколько я денег потратила ему на передачки, он все время что-то просил, звонил мне и плакал, его там тоже, конечно же, обижали, всякие хомсы и гафсы, били его, драли за уши, заставляли работать вместо себя, и делали вообще всякие ужасные вещи, запирали в карцер, он простужался, и у меня опять был срыв, и я звонила ему, и говорила, ты будешь себя вести хорошо или нет, посмотри, мать опять в больнице, ты же останешься вообще один… Филифьонка отрешилась от этого потока сознания, лишь изредка пытаясь найти лазейку и убежать. В конце концов, фру Монссон выпила еще капель и затихла, и Фил спешно ретировалась. Небо, какой ужас. И я опять опоздала к Ларссон. Сестра Ларссон задрала бровь очень выразительно. — Ну, надо сказать, ваш муж тоже вечно опаздывал, — сообщила она. — Очень необязательный молодой человек. Неудивительно, что он так на вас повлиял. Филифьонка фыркнула, но в пререкания вступать не стала, хотя сестра Ларссон и продолжала упражняться в искусстве намека. Тонкого и не очень. Филифьонка вылетела из кабинета красная и растрепанная аккурат для того, чтобы наткнуться на фру Линдберг, выходящую от доктора Эклунда. — Добрый день, — Фил потупилась. Как неудобно, так и не собралась позвонить… — Здравствуйте, фру Викстрём. Как ваши дела? — Спасибо, все хорошо… — Фил подняла глаза, вздохнула. — Вообще-то, нет, фру Линдберг. Все очень… сложно. И страшно. Фру Линдберг смотрела спокойно и сочувственно, и Фил немного расслабилась. Кажется, Фру Линдберг не слишком сердится. — Не хотите выпить со мной чашечку кофе и рассказать? — предложила Линдберг. — С радостью! Если вы хорошо себя чувствуете, конечно, и для вас не будет слишком обременительно… Я хотела вам позвонить, но… Мне казалось, вы должны сердиться на меня, что я не подошла к вам тогда, и вообще, мы пропали… Но просто столько всего сразу навалилось! И все-таки, конечно, я должна была хотя бы позвонить… Простите. Я на машине, я нас довезу. — Не берите в голову, Фелисия. Ваша реакция была вполне закономерной, мне очень жаль, что я не сумела отстоять вас перед попечительским советом школы, хотя и обещала защиту. Рада, что вы решилась получить права. Думаю, это было непросто. Фелис довезла фру Линдберг до дома, и та ни разу не дрогнула и не изменилась в лице, что что вполне можно было считать признанием водительского мастерства. Они сели пить кофе в гостиной. Фил чувствовала себя очень неловко. Как назло, печенье и кофе были жутко вкусными, особенно после того, чем ее потчевала Монссон, и сдерживаться было сложно. Она съела три печеньки подряд, и поняла, что хватит. Неприлично. — Простите, фру Линдберг. Можно от вас позвонить? Боюсь, фру Муми будет ждать, что я отвезу ее с сыном домой, а я… что-то припозднилась, и фру Янссон будет волноваться. — Да, конечно, телефон в прихожей. — Спасибо. Филифьонка позвонила Муми-маме, извинилась, что не отвезла фру Муми, и предупредила, что еще немного задержится. — Спасибо, что вспомнила, милая, я уже начала немного волноваться. Нору и Мумика повез домой Берг, он как раз заглянул узнать, как у нас дела, так что не беспокойся. Как Снурре? — Старался держаться бодро, но мне кажется, ему все-таки так страшно… Фил вернулась в гостиную. Фру Линдберг успела выложить в вазочку еще печенья, и открыть коробку конфет. — Пожалуйста, не стесняйтесь. Попробуйте конфеты, мне кажется, они очень неплохие. — Спасибо. — Фелис села и разгладила юбку. Фру Линдберг посмотрела на нее выжидательно. — Фелисия, я была бы рада, если бы вы сочли возможным рассказать мне обо всем, что с вами произошло с тех пор. До меня доходит очень много… противоречивой информации, и я хотела бы узнать все из первых рук. — Знаете, мне кажется, что прошло уже десять лет, столько всего случилось… — Но все же. Насколько я поняла, по выходе из больницы вашего мужа направили на курсы в Норфьярден? — Да, Снурре учится водить трактор. — У него получается? — Да, он научился, даже сам вспахал нам огород. Трактор одолжил мастер Свенссон. Снурре надеется получить работу, и вытащить нас из ямы. Правда, ему очень трудно, и на курсах творится что-то ужасное, — Филифьонка постепенно увлеклась, и стала говорить все быстрее, и постепенно выложила фру Линдберг все как есть, благо та время от времени умело задавала наводящие вопросы. — …и вот сегодня еще на нас свалилась эта бедная фру Монссон! Её сын мелкий воришка, не слишком-то удачливый, конечно, было бы хорошо, если бы он получил работу, но вряд ли он сможет удержаться. Водить трактор непросто. Снурре часто возвращается домой совершенно убитым, и так кашляет из-за дизельного выхлопа! И все никак не может бросить курить, это беда. Я уже не знаю. меня просто на все не хватает, фру Линдберг. А работа мне совершенно необходима! Если бы у меня была хорошая работа, ему бы не пришлось так мучится! Я все время чувствую себя виноватой из-за этого. — А что за журналист у вас появился? — О, это Вильгельм Линд, из Вестерботтен-курьер. Все считают, что огласка может нас спасти, я сомневаюсь, но вдруг и впрямь поможет, и на учкомбинате хотя бы прекратят издеваться над Снурре! Я вот сижу и все время думаю, что там с ним сейчас… — Надо мне познакомиться с этим господином Линдом… Такие волнения вряд ли идут на пользу и вам, Фелисия. — О, мне некогда об этом думать. Сегодня опять опоздала и получила выволочку от сестры Ларссон. Линд будет очень рад, если вы согласитесь с ним поговорить! — Не расстраивайтесь. Сестра Ларссон считает себя в праве делать выговоры всем, включая меня. Возможно, она права и пациентов и впрямь следует держать в строгости. Что ж, значит, не будем откладывать знакомство с господином Линдом. — фру Линдберг отпила кофе. — Чем бы я могла вам помочь сейчас, Фелисия? — Мне нужна работа, фру Линдберг. Снурре категорически против, но я готова идти и помощницей по хозяйству. Или санитаркой в Умео, в госпиталь охотнее берут мужчин, но и женщинам не отказывают… — Нет, Фелисия, это не подходит. Вам надо сохранить возможность вернуться в школу. Я попробую подыскать вам что-нибудь приемлемое, когда вы разберетесь со здоровьем. — Но, фру Линдберг, не надо откладывать! — А что с перспективами работы у Снурре? — Пока мы не могли начать ничего искать, но… — …на говновозку пойдешь, сраный юксаре! — Да не смогу я туда залезть, у меня вон, рука! — Не придуривайся! Чтоб юксаре да не смог?! — Ладно… — Снусмумрик вздохнул. — Только подсадите, что ли, как-нибудь… С одной рукой и впрямь тяжело же. — Я же говорю, он ловкий, — удовлетворенно кивнул Нильссен, глядя, как Юханссон карабкается вверх. Подошедший Эк смотрел задумчиво. — Ща навернется… Вот! Смотри-ка, не навернулся. — Давайте метлу, — Снусмумрик перегнулся через бортик, удерживаясь одной рукой. Скоро вниз полетела труха и забившие сток водоотвода листья. — Вот какой мудак так строит, — сказал он, слезая. — Надо же было подумать, что чистить-то придется! А что мне за это будет? — Пиздюлей тебе не будет, — хмыкнул Нильссен. — Пошли дальше, подкрасишь там в одном месте, никто, кроме тебя, не пролезет… — Вы чего, решили тут все отпидарасить? Да он на задний двор даже и не заглянет… — Сам виноват, блохастый! Давай, вперед, стукачок! Линд доехал до Норфьярдена на автобусе. Он сел на первый после перерыва, предположив, что во второй половине дня его на учкомбинате ждать не станут. Для первого визита информации он уже собрал достаточно, появление его здесь и интерес к комбинатским делам уже не секрет, а если повезет, удастся застать их в разгар подготовки. Это бывает всегда познавательно. Он предъявил на проходной свое удостоверение и беспрепятственно миновал вахтера. Видимо, его и впрямь ждут. Может, уже успели замести весь мусор под ковер, вчера у них целый день был… А может, и не пытались. Я же не проверяющий… Однако на комбинате царило отчетливое оживление, и явно пахло свежей краской. Верный признак спешно возводимых потемкинских деревень. По газону у центрального здания ползал мелкий снифф с торчащим ухом, и ножницами стриг одуванчики. Линд некоторое время за ним наблюдал. Какая прелесть. Траву, интересно, уже подкрасили? — Здравствуйте. Бедный снифф подскочил. — Здравствуйте, господин инс… А вы кто? — спросил он. — Ты, наверное, Монссон? Я о тебе слышал. Я Линд, из Вестерботтен-курьер, — он присел и сорвал одуванчик, бросил в ведро. — Что это ты делаешь? — Приказали газон в порядок привести. Вон, видите, какие они низенькие? Коса не берет. Распластались по земле прямо. — Что, забегали тут у вас все? — Ага. Хоз.день объявили, внезапно. — А Юханссон где? — Его красить послали, на задний двор. — А Валлин? — А они там все вместе таскают что-то за ангаром. — Ну, пойдем, его поищем… — А можно?.. Не, не могу, мне второе ухо оторвут… — Какой вредитель этого полссонова недобитка Монссона тут жопой кверху поставил прям напротив ворот?! Что он там вообще делает?! — процедил Сандберг, стоя на крыльце. — Цветы выдирает… одуванчики. — Идиоты… Пойдем, чего встали. Сандберг в сопровождении Магнуссона и еще одного инструктора из старших вышел из главного здания. Линд так и сидел на корточках, вертя в руках одуванчик. Монссон замер и вытянулся. — Здравствуйте, господин директор Сандберг, — проблеял он. — Здравствуйте, господин инструктор Маг… — Свободен, — отпустил его Сандберг, и Монссон бросился бегом. — Вильгельм Линд. Курьер Вестерботтена. — Вилле встал, и заложил одуванчик себе за ухо. — Рад знакомству. — Там журналист пришел! — выдохнул Монссон. — Наконец-то, — Снусмумрик еще раз мазнул серой краской, и стал спускаться. — А то я уже подзадолбался. — Э, юксаре, куда! — Да расслабьтесь, инструктор Эк, все уже. Поздняк метаться. — Снусмумрик перелил краску обратно в банку и закрыл ее. — У меня ща глюки уже от этой хрени лакокрасочной начнутся. Нанюхался. Идите, лучше, с Линдом познакомьтесь… — Да нахер он мне нужен. — А что, он интересный мужик… не все же с нами, жульем, мудохаться. — Я мужиками, в отличие от тебя, не интересуюсь, — проворчал Эк, но к главному зданию все-таки пошел. Посмотреть на журналиста и впрямь было любопытно даже ему. — И вот из-за этого засранца мелкого мы тут все раком стоим? — сплюнул Эк. — Он книжки пишет, между прочим, — уважительно сказал Монссон. — Мамка моя читала. Эк коротко сообщил, в каких отношениях он состоял с мамой Монссона, Юханссона, а так же и журналиста, а заодно и директора Сандберга, и всего учкомбината. — Ну, зато, может, нас отпустят наконец, — вздохнул Снурре. — Господин инструктор Эк, вы про Фил не забудьте, пожалуйста, выйдете на минуточку за ворота? Сандберг с Линдом и свитой из инструкторов неспеша шли по территории комбината. Обо всем увиденном журналист отзывался крайне положительно и вообще, лучился доброжелательностью, так что директора Сандберга все больше и больше одолевали подозрения. Как есть, понапишет гадостей, и прилетит нахлобучка от начальства. А как бы и чего похуже не вышло, вот чует мое сердце, опять хотят перевести в окружное подчинение… Как бы это не подводочка к тому была. Дескать, пошли сигналы от общественности… — Ну а теперь, когда вы мне все так подробно рассказали и показали, с вашего позволения, я поговорю с курсантами. — Так, а… У них уже занятия заканчиваются. Почти четыре, — встрял Магнуссон. — Да они только рады будут немного подзадержаться! — быстро сказал Сандберг. — Не каждый же день человек из газеты с ними поговорить приезжает. Мы их сейчас всех построим, вот и поговорите, с кем хотите! — М-м. Нет, не хочу ребят задерживать. Пойду, пройдусь с ними до автобуса, — Линд встал. — Всего доброго, господа… До встречи. Линд затесался в толпу уходящих, и довольно быстро смог завести разговор.