Да только в Портленд воротиться нам не придется никогда

      По утрам Фил вставала сделать Снурре завтрак и проводить на работу. — Я на работе бреюсь чаще всех, — сообщил он, выходя на кухню. — Я молодец? Или лошара? — Это значит, что ты больше всех любишь свою жену. Когда ты небритый, с тобой целоваться неприятно. — М-м. Значит, молодец, — он сел за стол, отпил молока из стакана. — Опять ты кофе пьешь… — Это не я, это Вилле ночью пил! — Ври больше. Свежим пахнет. — Ой, можно подумать, ты различаешь! Слушай, Снурре… — Фил положила ему каши, поставила тарелку на стол и села рядом. — Тут на почте есть место… может, мне пойти? Если я буду пораньше уходить и просто оставлять тебе еды, это же ничего? Снурре поднял глаза от тарелки, нашел ее взгляд. — После работы поговорим, ладно? — Ладно.       После ухода Снурре Фил легла досыпать, уже привычно свалив кормление Хольма на Муми-маму. Тем неприятнее было услышать, что Муми-мама собирается домой. — На этой неделе, милая, — рассеяно сказала Муми-мама, взглянув поверх чашки с кофе, — или на следующей. Кажется, мне пора… — задумчиво добавила она.       Какая трагедия. Остаться здесь одной, кормить и обстирывать троих мужиков! Фил, чтобы ненароком не выказать своего разочарования, сбежала к Свенссону. — О, хорошо, что причапала, давай-ка, научу тебя хотя бы провода паять, а то у меня что-то руки трясутся, — Свенссон поманил ее к столу. — Ой, я не смогу… — А ты через не могу. Пока Фил прохлаждалась у Свенссона, а Вилле мыл посуду, Муми-мама поднялась к себе в спальню и достала чемодан. Она рассеяно прошлась, оглядываясь, сложила в чемодан кой-какие не очень нужные вещи. Села на кровать. Она чувствовала, что ей пора двигаться, но куда… Домой, конечно же, Муми-тролль уже заждался, но… Надо поговорить с ним насчет отпуска. Возможно, стоит куда-нибудь съездить всем вместе?.. После Свенссона Фил решила заехать к фру Линдберг. Руки после работы в мастерской, правда, так до конца отмыть и не удалось, но Фил решила, что может оно и не плохо. Пусть фру Линдберг видит, как нелегко ей приходится. — Работа на почте… — протянула фру Линдберг и отпила домашнего лимонада. — Ну что ж, это на грани приемлемого, Фелис. Можете обсудить с мужем, — милостиво кивнула она. — Пока ничего получше у меня для вас нет, увы. Но я все же надеюсь, что с сентября вы сможете вернуться. — Спасибо, фру Линдберг.       Фил вышла от нее, испытывая смесь разочарования с облегчением, и направилась на рынок, посмотреть клубнику подешевле. — А знаешь, что тебя дома ждет? — спросила она, встречая Снурре после работы. — Голодный и злобный Хольм? — Ничего подобного. Свежее клубничное варенье. И целое блюдце пенок от него. — Если Хольм их сожрет, я его убью. Давай его выгоним наконец? — Не съест. Я поставила блюдце на верхнюю полку, не дотянется. Он подумывает о том, чтобы остаться еще. Говорит, что погода стоит отличная, а ежедневные прогулки и купания идут ему на пользу. — Ну нет! — застонал Снурре. — Муми-мама собирается уезжать на этой неделе. — Нет! Или пусть его с собой заберет! — Я поговорила с фру Линдбег насчет работы на почте, и она одобрила… — Да хватит уже! — заорал Снурре, — какого черта я тогда здесь гроблюсь! — он изо всех сил саданул дверью машины.       Фил молча завелась и тронулась с места. Руки у нее подрагивали. — Прости, пожалуйста, — сказал Снусмумрик через пару минут. — Прости. — Ничего, — выдохнула Фил и немного расслабилась. — Просто ты такой страшный, когда орешь. — Я?! — удивился Снурре. — Я никогда никому ничего плохого не делал. — Ну конечно, — фыркнула Фил, — а кто умудрился даже Бергу, который тебя в два раза крупнее, в морду заехать?! — Ну это же ответка была… Мы на море едем? — Да.       Некоторое время они ехали молча. — Фил, я тебя прям сильно напугал? — Да. — Фил. Я никогда тебе ничего плохого не сделаю. Честно. — Снурре. Я пугаюсь, когда кто-то кричит. Даже если не на меня. А если ты вдруг кричишь на меня… Мне очень плохо уже только от этого. К тому же я не понимаю, в чем вообще дело! — Прости. Я больше не буду. — Правда? — Обещаю. Нам к Эклунду-то не надо съездить? У тебя, наверное, давление поднялось… — Окунусь, таблетку приму, и все пройдет. Почти уже приехали. Не хочу разворачиваться.       На берегу было пустынно. Кроме них, по будням здесь никого и не бывало — мальчишкам из поселка пешком бежать далеко, а взрослым ехать недосуг. Фил заставила сопротивляющегося Снурре все-таки снять рубаху. — Опять тебя слепни всего искусали… — Это старое. — Нет, вот новый волдырь. И вот… — О-о, почеши спину, кстати! Весь день мечтал! Под левой лопаткой! Нет, под моей левой! О, да, вот!… Еще пониже… — Как же они тебя любят. — Еще бы, у меня-то шкура потоньше, чем у хемуля… Ничего, завтра ремдень. Старший по ремонтному будет мою кровь пить, вместо слепней. — Опять он тебя достает? — Угу… Да ладно бы доставал, так инструмент не дает, к станкам подойти не дает… — Может, Свенссона попросить вмешаться?.. — Они с ним не друзья. — Тогда Нюберга… — Ну ты что. Чтобы меня стукачом считали? Сам разрулю.       Пенки от варенья Снурре с Фил съели тайком и ночью. — Зачем варить варенье, вари пенки! — сказал он, вылизывая блюдце. — Они вкуснее. — Поэтому их мало и получается. Ничего, варенье тоже на ура уйдет. Клубнику нашла совсем дешевую. И неплохую. Завтра еще возьму, если будет. — А пирог сделаешь? — Пирог надо на всех печь. Давай тогда уж в выходные? — Да, пирог тайком не сожрешь… Ну давай. А то парни совсем разбалуются. Деньги-то на хозяйство пока есть? — Если Хольм еще за две недели заплатит, то да. — Может, у Муми-тролля лучше перехватить? — Да ну его. — А что, он на радостях, что мама возвращается, даст… — Не хочу у него одалживаться. — Все еще до конца не отобижалась? — Нет. — Ладно… Ну что, спать? — Угу.       Фил украдкой выдохнула с облегчением. Неприятный разговор насчет работы на почте, идти на которую ей, кстати, совсем не хотелось, снова откладывался. С каждым днем все хуже и хуже. Габбе Блумквист напряженно озирался. Вроде ему удалось благополучно отсидеться у механика. По-прежнему озираясь, он спешно пошел к проходной. — Блумквист! Габбе замер, оглянулся. Стянул кепку с головы, вытянулся по стойке «смирно». — Чего это ты тут делаешь в такое время? — Магнуссон что-то жевал. — Занятия уж час как кончились. — Помогал мастеру Сундбергу убираться, господин инструктор. — А-а. Ну ладно. А то смотри. — Я могу идти, господин инструктор? — Ну иди. Фух. Всего-то навсего Магнуссон. Габбе вытер пот и продолжил свой путь к проходной. — Опять ты последний, Блумквист, — ухмыльнулся вахтер. — Ждут тебя там.       Габбе почувствовал, как сердце ухнуло в пятки. Ну раз уж его почти час ждут, то скрываться дальше бессмысленно. Он осторожно открыл калитку. Никого нет. Только машина стоит… Знакомая! Дверь машины открылась. — Габбе! — Эмиль! Они обнялись. — Поехали! — Габбе спешно сел в машину. — Давай, быстрее! Эмиль тяжело забрался внутрь, он сильно прибавил в весе, и одежда сидела на нем в обтяжку, чуть ли не трескаясь, и тронулся с места. — Куда едем, домой? — У тебя деньги есть? — спросил Габбе. — Ну, я особо не брал, но что-то есть… — Давай тогда съедим что-нибудь! — А ты… тебе переодеться не надо? То есть если ехать в ресторан… — Тут столовка есть не так далеко. Не во что мне переодеться, Эмиль. Ты можешь… не выходить, если тебе… и остановиться где-нибудь подальше, чтобы тебя… там не заметили. Эмиль пожал плечами. — Я бы тоже что-нибудь съел, пожалуй, но столовая…       Габбе ел жадно, с трудом заставляя себя хотя бы не давиться. Эмиль смотрел на него со смесью сочувствия и недоумения. — Вас там что, не кормят, на курсах? — Откуда ты узнал? Что меня туда послали? — Матушка сказала. Они с твоей созванивались. — Давно ты дома? — Со вчерашнего дня. — Везет. Отбыл свой срок. А мне еще немеряно… — Габбе тоскливо вздохнул и снова уткнулся в тарелку. — В больнице на этот раз было не так уж и плохо. Хочешь еще что-нибудь? — Эмиль поймал жадный взгляд, который Габбе бросил на его почти нетронутую еду. — Ага. — Габбе огляделся. Знакомых вроде никого. — Я возьму еще мяса с картошкой? У тебя денег хватит? Эмиль вытащил тысячу крон одной купюрой. — Пойду, узнаю, будет ли у них сдача, — сказал Габбе. — Ну, это же их проблемы, найти сдачу, — пожал плечами Эмиль. -- …вот такие дела… — наконец-то наевшийся Габбе размазывал пальцем по клеенке лужу компота и рассказывал о своих злоключениях. — Нет, Габриэль, но как же так! Надо поговорить с отцом, он же не может… — Все он может, — Габбе поднял глаза и снова опустил взгляд в лужу на столе. — Полссон правду сказал. Меня все сдали. Там — конечная. Но на самом деле нет, еще есть тюрьма и дурка, не такая, как у тебя, а обычная… — Не может такого быть. Что ты такого сделал! — Не знаю… но догадываюсь. — Я поговорю с ним. — Не вздумай! Он вообще рассвирепеет. Пойдем лучше… на море, что ли, съездим, только подальше куда-нибудь… Ты мне расскажешь, как ты, — Габбе судорожно зевнул. — Знаешь, сначала, кажется, стоит зайти в парикмахерскую. Я думал, это ты на спор так подстригся, или что-то вроде того, но, Габриэль, это выглядит отвратительно. Эта стрижка тебя унижает. — Так и было задумано, Эмиль. И это была лишь первая ласточка в очень длинной череде унижений. И, поверь, она еще далеко не закончилась. Ты чувствуешь, как от меня отвратительно воняет? — Честно говоря… да, что-то такое… — Ну вот, это чувствуешь не только ты. Я не знаю, как так надо стирать это чертово белье, чтобы от него не воняло, Эмиль. Это недоступно моему пониманию. — Так надо в прачечную отдать! — Предлагаешь мне наворовать мелочи из карманов домашних? Я пробовал, но они предусмотрительно ничего не оставляют. А меня чуть не застукали. И если бы поймали… Веришь ли, не хочу знать, чтобы тогда отец еще придумал. — Тебе не дают денег? — Ни одного сраного эре, Эмиль. Я хожу на курсы с куском хлеба за пазухой и у меня нет денег купить себе пачку сигарет. Кстати, я, кажется, бросил. Хоть что-то хорошее. — Не понимаю. — Тут и не нужно понимать, Эмиль. — Габбе откинулся на спинку стула, качнулся. — Тут надо прочувствовать. Купи мне еще булочку, кажется, в желудке появилось место. — Давай возьмем тебе еды с собой. — И во что положим? В ладошки? Хотя… Кажется, тут были пирожки. Они мне не помешают, на вечер-то.       До вечера пирожки не дожили. Кузены съели их, сидя на берегу моря, после того, как искупались. — Чем я еще могу тебе помочь, кроме денег? — Не знаю, Эмиль. То, что ты появился и выслушал, уже очень много для меня значит. Я хотя бы смог с кем-то поговорить, кроме полицейских и ублюдков. Ты не представляешь, что это такое! Меня даже после суда… Меня даже после суда никто не спросил, какой приговор! Сколько мне дали, и как все прошло, и… Никто, Эмиль. Никто. Даже мать. Единственный, кто хоть как-то проявляет участие, это инструктор Нильссон, но он считает меня мерзавцем, получившим по заслугам. Просто не любит травлю. Он хороший человек, по-видимому, но совсем примитивный. — А коммандер Форсберг? — Не знаю, что и думать, Эмиль. С одной стороны, я ему доверял, а с другой, это из-за него я теперь на комбинате. Наверное, он тоже полагает, что сделал хорошее дело и примерно наказал негодяя. — Я буду приезжать и встречать тебя, Габбе. — Это здорово облегчит мне жизнь, Эмиль. По крайней мере, исчезнет постоянная угроза избиения после занятий. Первые пару дней приезжал Хенрик, и мы с ним отбивались вдвоем, потом мне удавалось несколько раз проскользнуть, но… — Я вижу. Жуткие синяки на бедре, вообще. — Это Полссон. Это он меня так учит. Я этой ногой как раз к нему сижу в кабине, и если делаю ошибку — то сразу получаю. — Чем? — Да чем придется. Ремнем ГРМ. Или палкой. Или что у него там под рукой окажется, однажды весь день бил меня папкой с документами, ребром. Оказалось тоже больно. — Но надо же… Я не знаю, так же нельзя! Написать заявление! — Я сказал своему офицеру по пробации, когда ходил отмечаться. Что меня бьют на комбинате, натравливают на меня других курсантов… Он ржал, как конь, и интересовался, чего я ждал — что меня там в жопу целовать будут? Именно такими словами, Эмиль. И пригрозил, что я получу уже по-настоящему, в участке, если вздумаю там возникать. Кровью мочиться буду. Так и сказал. Сказал, что это я провоцирую драки. Нарушаю режим и не слушаюсь. Ему уже звонили. Полссон на следующий день вломил мне от души. Я хромал до понедельника, хорошо хоть, дома смог отлежаться. — Так не бывает, Габбе. Что-то не так. — Как видишь, бывает. Просто не с людьми нашего круга. Твоего круга. Меня-то отправили на дно. И, возможно, что мне уже не всплыть… — Так попроси прощения у отца. Лучше уж унижаться перед ним, чем перед каким-то быдлом. — О, нет… Боюсь, что так просто мне теперь не отделаться… Ладно, подкинь меня к дому, только вплотную не подъезжай. Не надо, чтобы нас видели вместе. — А что такого? — Увидишь. Лучше не надо. — Глупости, Габбе! — Поверь мне, Эмиль. Нет. Не глупости. — И все-таки я не понимаю, как отец мог бросить тебя на растерзание подонкам просто за какую-то глупую выходку. Не понимаю и до конца не верю. — Он считает меня предателем. — Я понимаю, но ты его сын! — Вполне возможно, что нам этой логики и не понять, Эмиль. В его мире действуют другие законы. — Ну, вот я — сумасшедший, но я не понимаю. — Что ты говоришь, Эмиль? — Я псих, Габбе, надо это признать наконец. Увы, но я конченный псих, на этот раз, правда, удачно полечившийся. Но это ненадолго. До следующего захода, Габбе. Не знаю, стоит ли мне так жить. — Нет, Эмиль! Что ты говоришь?! — Габриэль, но ты-то должен меня понимать. Мы с тобой когда-то читали одни и те же книги, в конце концов. Лучше умереть стоя, чем жить на коленях. — Нет, Эмиль, нет, нет! Я тогда останусь вообще один! — Это эгоистично, Габбе. Посмотри на меня еще разок. Ты действительно думаешь, что мне стоит жить? — Эмиль, подожди! Ты говорил врачу о таких мыслях? — Зачем? Чтобы меня оставили в больнице еще на пару месяцев, или вообще навсегда? — Чтобы тебе помогли! — Помочь мне можно, раздобыв пистолет. Ладно, Габбе, не пугайся. В любом случае, пока у меня не хватает решимости. Давай сначала разберемся с твоими проблемами, а потом подумаем о моих. Я оставлю тебе деньги, на всякий случай. Завтра съездим сострижем этот ужас у тебя с головы и купим одежду. А там посмотрим. Этот Полссон наверняка покупается и продается. — Цену, которую предложил мой папаша, мы не перешибем. — Да вряд ли уж он платил за то, чтобы тебя били. — Он заплатил за то, чтобы меня перевоспитали. Сам он не хочет пачкать руки. Я почти в этом уверен. А потом, это такая… месть. — Пока до конца не могу в это поверить. Но, возможно, я не прав. — Ты не прав. — Высади меня здесь. — Так далеко? — Так будет лучше. Спасибо, Эмиль. Спасибо, что приехал. Спасибо, что поверил мне. — До завтра.        Габбе позвонил в заднюю дверь, спустился на кухню, съел то, что ему сегодня приготовила Карин, и наконец-то, впервые за много дней, лег спать сытым. До сих пор он и не знал, что это за блаженное чувство, когда долго хочешь есть, и наконец-то наедаешься. А ведь кто-то так всю жизнь живет. Габбе перевернулся с боку на бок. Еще бывает, что и ночевать негде. Он натянул одеяло на голову, спасаясь от темноты и глупых мыслей.       После работы Фил огорошила Снурре новостью. — Валлины позвали нас на помолвку в субботу. — Блин, в такую жару! А к каким часам? — Не очень рано, Снурре. К девяти. — Ничего себе, «не рано»! Ни выспаться, ни искупаться. Я не пойду. — Ну ты что! Петер же твой друг! А как же огород они нам вскопали?! Я уже придумала, что дарить. — Еще и подарок покупать! — Снусмумрик залез в машину и скривился. Сидение нагрелось за день на солнце, в салоне стояла духота. — Ты что, машину на солнце оставила? — Я ездила весь день по делам, Снурре. — Фил повернула ключ. — Сейчас на ходу получше станет. На море едем? — Обязательно. — Да не расстраивайся ты так! Мы ненадолго заедем, только в церковь, поздравим и уйдем… Снурре застонал. — Фил! Ну скажи ты, ради всего святого, что я заболел, что ли! Отмажь меня как-нибудь! Я не могу! Да еще в выходной! В субботу утром мрачный Снусмумрик в костюме и Фил в парадном летнем платье садились в машину. С ними увязался Линд, Фил специально звонила, узнать, можно ли взять его с собой, получила приглашение и для него, после чего Снурре снова предпринял попытку откосить. — Ты представляешь себе, как Валлину будет обидно, если ты не придешь?! — сказала Фил, теряя терпение. — Он даже не заметит, — фыркнул Снусмумрик. — Только тебе будет неудобно, ты будешь ходить и перед всеми оправдываться, как будто кого-то вообще сильно волнует моя персона, а всем остальным будет полностью и абсолютно плевать. А чтобы ты не чувствовала себя неловко, с тобой был бы Линд, да половина вообще не заметит, что это за мелочь там с тобой рядом, я или Вилле… — Ой, всё! А то я тоже ночью вот так вот возьму и ненароком не замечу, кто там со мной рядом! К счастью, долго держать зла Снусмумрик все-таки не умел. Постепенно летнее солнечное утро привело его в более или менее благостное расположение духа, и когда они подъехали к деревенской церкви, он, по крайней мере, честно пообещал Фил никому не дерзить. — Если получится, — добавил он. Фил закатила глаза, и пошла вперед. Линд остановился сделать несколько общих кадров. Снурре закурил и встал рядом. — Красота, — сказал он, щурясь в пронзительно-голубое небо, окидывая взглядом июльскую зелень, пронизанную солнцем, клумбы с шафранчиками и нарядных детей, носящихся между церковными постройками, — и церквушка ничего так. Милая. Без пафоса вот этого вот. Еще и пожрать вкусно, наверное, дадут.       Линд кивнул. Снурре докурил, затушил бычок, спрятал в карман. — Ну что, надо идти, наверное. До черта не хочется. — Смотри, не чертыхнись при деревенских. На свадьбе-то. — Это вроде помолвка, хотя я не очень понимаю, чем отличается. — Объяснить? — Потом, Фил убьет сейчас, что я ее одну бросил. Пойдем? — Я тут останусь, поснимаю прибытие невесты. Должно быть торжественно. — Ясно.       Внутри маленькая церковь была украшена ветвями и цветами, перевитыми лентами, и запах там стоял приятный, поникшей травы, но духота все-таки царила ужасная. — Надолго это, Фил? — шепнул Снурре, садясь рядом. — Ну, видишь, нас не к началу службы позвали. Только на саму церемонию. Час, наверное, где-то так. Снурре тихо застонал. — Фил, — тихо толкнул он ее, после того, как по проходу уже прошла невеста в красивом платье, — а почему платье не белое? — Это помолвка. Белое на свадьбе будет. — А-а. Церковный служка зажег какую-то курильницу, по крохотному, набитому людьми помещению поплыл сладкий дым. Несколько деревенских парнишек в белых балахонах поверх одежды затянули тоненькими голосами песнопение. — Фил, мне сейчас плохо станет, — воспользовался моментом Снурре, — я выйду. — В каком месте тебе плохо?! — прошипела Фил. — Они фальшивят. И я задыхаюсь. — Тебе правда плохо? Выйти с тобой? — Нет уж, сиди. Снурре тихо выскользнул вдоль стены, выбрался наружу и с облегчением вдохнул свежего воздуха. В груди отлегло. Он бродил вокруг церкви, пока оттуда не повалил народ. — Было очень трогательно, — Фил вытирала платочком глаза, — они такие прекрасные оба! Так мило! — Ты бы тоже так хотела, да? — спросил Снурре. -- …и, между прочим, хор потом распелся, исполняли вполне прилично… Нам очень, очень понравилось, спасибо за приглашение, — Фелис обернулась к матушке Валлин, раскрасневшейся, с залитыми слезами лицом. — Каждый раз плачу, милочка, не могу удержаться, — матушка Валлин обняла Фил. — Уж такие они голубочки. А Петер-то ее сколько ждал! Все дни считал, никак дождаться не мог! А письма ей какие из тюрьмы писал… Он же ведь у нас не писатель совсем, а тут!       Снусмумрик было открыл рот сказать о том, что в тюрьме это отдельный вид промысла — написание душевных писем родным, — и снова закрыл. — Петер молодец, — покивал он вместо этого. — Добился. Матушка Валлин пошла дальше. — Ну вот, сейчас подарок подарим, и все, — кивнула Фил. — Ну как, не умер ведь, правда? — А шансы были, когда дымить начали. — Это называется «кадить». Почему-то от сигаретного дыма тебе плохо не бывает. — Ясное дело, юксаре же сродни нечистому, — хмыкнул Снурре, — просто меня корчит от ладана. — Наверняка. — Здорово, что пришел! — взмокший Валлин в парадном костюме обнял его со всей дури, оторвал от земли. — Говорили, нельзя юксаре в церковь звать, а я настоял, как так без тебя-то. Ты один у меня друг на курсах был, как бы я там выдержал? С братьями в телегу лезь, а фру Фелис с матушкой поедет… — Да ладно, Петер, чего ты с родней будешь ссориться, ну не хотят они юксаре рядом с собой видеть, их право, мы домой… — Да сейчас! Моя помолвка-то, вообще! Да и отец не против, он сразу сказал, ты хороший человек. И женат, и работа у тебя есть, вообще, нечего, говорит, им морды строить. А что юксаре, так с кем не бывает.       Снурре хмыкнул. Фил в это время поздравляла невесту Валлина, и вручила ей бархатную коробочку. Невеста открыла, и побежала показывать Валлину. — Ты смотри, Петер, красота какая! — воскликнула она. — Ну ты чего, Снурре, — смутился Валлин, — такие подарки-то. — Все нормально, Валлин, — хлопнул его по плечу Снурре, в первый раз сам видевший подаренную брошку. — Не каждый же день друг женится.       Фил ухмыльнулась. — Фил, ты что?! — прошептал Снурре, когда они отошли, — ты ничего не перепутала? — Она посеребренная, Снурре. Не чисто серебряная. Но красивая. Валялась у меня тысячу лет в шкатулке, у нее замочек отлетел. Я отнесла мастеру Свенссону, мы припаяли очень аккуратно. Дорого ее все равно было бы не продать. — Ну сама бы носила. — Да ну, Снурре, часто я, что ли, украшения ношу? К чему мне? — Да вот хоть на рубашку прицепить, на белую… — Ну кто же с рубашкой броши носит! Ладно, не жадничай. — Да я не жадничаю, просто… тебе не обидно? — Снурре, ты вспомни, как они нам огород вспахали! — Ну, помню. Ладно. Дело твое. — Жалко, ты ушел, когда они кольцами обменивались, — мечтательно сказала Фил, — это так душевно было, Снурре, у них такие лица были! — Кольца-то золотые? — Говорят, позолоченные.       Снусмумрик вспомнил, как Фил надевала детское колечко, пока оно не сломалось, и замолчал. — Нам и на позолоченные еще долго не набрать, — наконец, сказал он. — Да нам и не надо, Снурре, мы уже взрослые, — вздохнула Фил. — А потом, ты же все равно носить не станешь. — Чего это не стану?       От церкви на повозках тронулись к дому, за стол, и там Снурре и Фил, да и Линду заодно выделили не последнее место. Хотя Снурре и ловил порой на себе взгляды, мягко говоря, недоброжелательные. — Пора уходить, — сказал Линд, как только гости стали вставать из-за столов и бродить по двору. — А то могут ненароком и морду набить. Снурре выпил и его слегка развезло, и жизнь казалась ему уже не такой трагичной. К тому же, на столе еще много чего оставалось. — Да брось ты, — сказал он, щурясь. — Пойдем, покурим. -- …Вот это придумали Валлины-то, юксаре за свадебный стол сажать. — Сглазит, как пить дать, сглазит. — Щас тебя сглажу, — повернулся Снурре к пышной тетушке, — усохнешь! Застигнутых врасплох кумушек как ветром сдуло. — Зря, — сказал Линд, — оглядываясь. — Да ладно!       Они остановились у сарая, но тут Валлин замахал им из компании ребят, и пришлось подойти, познакомиться. — А я думал, набрехал ты про юксаре-тракториста, Петер, — сказал один из компании. — Думать-то, оно не у всех хорошо получается, — хмыкнул Снурре, парни засмеялись. — А ты, юксаре, хорошо подумал, прежде чем сюда заявиться?! — Э, Густав, я его пригласил, — нахмурился Валлин, — ты чего это?! — Если б ты, Петер, заранее сказал, что за одним столом с юксаре сидеть придется, я б еще подумал, идти или нет. — Так кто держит-то, вали давай! — Петер Валлин сделал шаг вперед. — Тихо, тихо! — А то чо?! Что ты мне сделаешь-то, удо-шник?!       Тут, конечно, поднялся гомон, очевидно стало, что некий Густав только и искал повод для драки, а Петер Валлин был и не против, а про УДО как-то быстро позабыл. Однако, вменяемого народу вокруг пока было достаточно, и растащили их быстро. — Петер, — Снурре положил разгоряченному Валлину руки на плечи, пока его удерживали сзади двое приятелей, — очнись. Он же тебя специально провоцирует. — Дрянь этот Густав, к Ханне лезет все время! — Тем более, Петер. Попадешь снова в тюрьму, Ханна может и рассердиться. Ну что такое, с помолвки и сразу в каталажку, ты же работать пошел, Петер! — Вот дрянь, я ему сейчас все кости переломаю!       Снусмумрик сменил тактику. — Ты молодец, Валлин. Ты курсы прошел. Ты на работу вышел. Ты с Ханной помолвлен теперь. Жизнь другая пошла, Петер. Тебе больше драться нет нужды. У тебя все есть. Невеста есть. Работа есть. Семья есть. Друзья есть. Не надо уже ни за что драться. Все есть. Не испортить, главное. А Густав кто? Густав дрянь, неудачник, Ханна тебя любит, не его. — Правда? — Конечно, правда, — Снурре смотрел ему в глаза. — Он потому и злится, что ты его обошел. Ты победил, Петер, всё, теперь можно быть добрым. Ты теперь спокойным можешь быть. Станешь спокойным, великодушным, заводиться по пустякам больше не будешь… — За дурака меня все держат! — Никто больше за дурака тебя не держит. Ты посмотри, какая невеста у тебя красавица, ох, ты не дурак, Валлин, ну кто теперь скажет, что ты дурак…       Снурре уговаривал его еще какое-то время, и постепенно Валлин расслабился и обмяк. — Ну вот и хорошо. Всё, — Снурре вытер пот. — А чего он к тебе прикопался?! — вдруг снова вскинулся Валлин. — Забей, — устало сказал Снурре. Весь хмель с него уже сошел, и хотелось только поскорее домой. — Мы пойдем с Фил, Петер, пора нам. — Чего так рано уходишь-то? — насупился Валлин, — боишься, что ли? Так не бойся! Мой день! — Да ничего, веселитесь. А я ж болею. Мне уже после недели-то рабочей невмоготу. — А. Ну ладно. Спасибо, это… Рад тебя повидать был. — И я. Ты заезжай как-нибудь, после работы. — Да сейчас страда. — Ну, осенью тогда. — Осенью, лады. На свадьбу позову, учти! — Спасибо! — Досидели таки до драки, — вздохнул Снурре, садясь в машину. — Да как же без нее? — философски заметил Линд. — Ничего, на свадебную драку даже полиция сквозь пальцы смотрит. Лишь бы смертоубийства не было.       На следующей неделе Линд написал заметку про деревенскую свадьбу, с фотографиями, которую в доме Валлинов из газеты вырезали, вставили в рамочку и повесили на стену. Петер Валлин еще потом долго ее показывал всем и каждому, рассказывая, как про него в газету написали. Мысль об обручальных кольцах запала Фил в душу. В следующий раз, когда она сбежала к Свенссону, и помогала ему разбирать вековые завалы в мастерской, ее взгляд наткнулся на тонкую трубу. Она засунула туда палец. — Чего балуешь? — поинтересовался Свенссон, — вот застрянет! — А можно из такой трубы кольцо сделать? — задумчиво спросила Фил. — Ну вот отполировать снаружи и внутри, на гриндере как-нибудь так зашлифовать, чтобы потоньше было, отрезать болгаркой, заторцевать… — Слов-то умных понабралась, — Свенссон взял трубу. — На токарном станке точить надо, а не гриндером с болгаркой баловаться. Не, эта труба не годится… Сталь плохая. Потемнеет такое кольцо сразу, и палец пачкать будет. — Жаль… — Что, хочешь своего окольцевать, чтоб чужие бабы не заглядывались? — Ой, можно подумать, кому-то еще такое счастье, кроме меня, нужно! — А что, теперь-то, когда он работать пошел, может кому и сгодится. — Нашел я, из чего кольцо сделать, — когда Фил зашла в мастерскую в следующий раз, Свенссон бросил на верстак кусок трубы. — Титан. Это пойдет. Только сама возиться будешь. — Сама? — удивилась Фил. — И вы мне инструменты в руки дадите? И к станку пустите? — А что ты, без рук, что ли? У меня пальцы вон какие, я с такой мелочевкой возиться уже… — Свенссон махнул рукой. — Только вы мне говорите, что и как делать, — сказала Фил.       На одно маленькое, совсем простое колечко у Фил ушло почти полных три дня, и получилось все, конечно, не с первого раза. Свенссон руководил, не слишком усердствуя. Фил пыхтела, стонала и ругалась, обжигалась о раскаленные детали и стачивала ногти на гриндере, но с удивлением понимала, что ее все больше и больше затягивает. Ночью она ниточкой обвязала безымянный палец Снурре, и решила сделать кольцо и для него. Благо трубы еще оставалось много. — А ты в школе, видать, хорошо училась, — покивал Свенссон, когда Фил лихо рассчитала длину окружности, допуски и припуски, — не то, что муженек твой криворукий. — Мастер Свенссон, Снурре не дурак. Просто он проучился всего три класса. — А кто ж ему дальше-то учиться не давал? — Обстоятельства, — с достоинством ответила Фил. — Не попрекайте его тем, что не является его виной. — Ага. А он у тебя, значит, ни в чем не виноватый никогда.       За неделю Фил справилась с двумя кольцами и была страшно горда собой. Еще бы, пришлось даже на токарном станке обтачивать трубу изнутри! И разогревать заготовку газовой горелкой, и расковывать на цилиндре, чтобы увеличить диаметр… — Баба, а рукастая, — сказал Свенссон, вертя в руках колечки. — Бывает же такое.       На следующий день Габбе не удержался и вышел с комбината пораньше. Честно говоря, просто очень хотелось есть. Машина Эмиля стояла на прежнем месте, но путь к ней преграждала группа любимых однокурсников. Ладно, фигня, прорвемся. Не так уж их и много. — Что, фрёкен Блумквист, домой спешишь? — Зато тебя, я смотрю, дома не ждут, — огрызнулся Габбе. Хоть бы Эмиль догадался поближе подъехать. — Пойдем с нами, погуляем! — Она только с богатенькими ходит. — Эй, барышня, невежливо отворачиваться, когда с тобой по-хорошему говорят!       Габбе молча шел дальше. Может быть, лаем все и обойдется сегодня. Но нет, толкнули в плечо, отвлекая, он развернулся, уходя от удара, прекрасно зная, что это просто маневр, и бить по-настоящему будет кто-то другой, они и сами так делали с Хенриком и Руне…       Взревел мотор. Тот, кто пытался его ударить, упал на землю. Преследователи бросились врассыпную, Габбе на ходу влез в распахнутую дверь, и они рванули дальше. — Больше так не делай, Эмиль, пожалуйста! — А в чем дело, Габбе? — Эмиль оглянулся, и взгляд его Габбе совсем не понравился. С такими глазами Эмиль когда-то вешал кошек. — Это быдло тебя задирало, разве не так? — Я бы прорвался. Эмиль, ты что. Ты мог кого-то насмерть сбить! — И что такого? Это обычный сброд, а я — псих. Мне можно, Габбе! — Эмиль рассмеялся. — Эмиль, ну в конце концов. Мне с ними еще пять месяцев бок о бок учиться. Каждый день, Эмиль! А их много. — Ты струсил?! — Коммандер Форсберг! — Господин исполняющий обязанности директора Полссон? — Форсберг слегка удивился. Неужели тот решился переговорить напрямую? Непохоже на него. — Скажите пожалуйста, у вас все в порядке в Иварсбоде? — Почему это вас вдруг интересует? — Да вот тут такая незадача… Есть у нас некий курсант, Габриэль Блумквист. — Да, знаю. — А у него есть кузен, Эмиль Блумквист. Живет в Иварсбоде. — Верно. — Так вот этот кузен, Эмиль Блумквист, гонялся у наших ворот на машине за курсантами, и чуть не передавил целую дюжину! Почему у вас психи за рулем сидят?! Форсберг сопнул носом и крепко сжал телефонную трубку. — Спасибо за сигнал, господин исполняющий обязанности директора Полссон. Непременно разберемся. — Разберитесь, уж пожалуйста. А то нам некого учить будет. — Кстати, как там курсант Блумквист? — Перевоспитывается. — Хорошо. — Всего доброго. — До встречи. Форсберг бросил трубку, и хлопнул ладонью по столу. Про Эмиля-то он совсем позабыл.