Да только в Портленд воротиться нам не придется никогда

      Гнилой месяц* разбушевался, солнце бесстыдно жарило, радуя отпускников и дразня остальной рабочий люд. Впрочем, на учкомбинате и не ждали милостей от природы. — А я экзамен сдавать не буду! — заявил Бьорк. — И я! Магнуссон сделал шаг назад. — Чего это вы? Что, до декабря тут сидеть хотите? — А чо, светло, тепло и мухи не кусают! — курсанты заржали. — Так, хватит дурку валять. Марш по кабинам, — не очень уверенно велел Магнуссон. — Не хочу. Там спечься заживо можно, жара, — заявил курсант, демонстративно повернул прочь от трактора и развалился в тени ангара. — Вы это бросьте! — рявкнул Магнуссон. — Офицеру по пробации сообщу! — А он в отпуске, — откликнулся уже устроившийся в тени Бьорк. — Ну и хрен с вами, уроды, — пошел на попятную Магнуссон. Ему тоже не очень-то хотелось потеть в раскаленном тракторе. — Не хотите, не надо, будете всю жизнь по тюрьмам мотаться, дебилы. Не сдавайте экзамен, не получайте диплома, — обливаясь потом, Магнуссон повернул к центральной усадьбе, — майтесь дурью без работы, воруйте, сидите… — Что ты тут делаешь, Магнуссон, рабочий день в разгаре? — поинтересовался Полссон у прикорнувшего на кушетке в медпункте Магнуссона. Кабинет медпункта на первом этаже, в отличие от дежурки, был скрыт в тени, и в нем было прохладно и тихо. Магнуссону даже сон уже начал сниться. — Да вот, курсанты заниматься отказываются, — пожаловался Магнуссон. — Слишком жарко, говорят. Я им пригрозил, что до экзамена не допущу, а они все равно… — И ты что, утерся и пошел? — Полссон открыл шкафчик, поставил туда что-то и снова закрыл на ключ. — А что делать-то? Не драться же с ними… — Иди докладную пиши. Быстро!       Курсанты Нильссона все втроем обступили бочку с водой. Пока они плескались, сам Нильссон, сняв китель, закатав рукава, намочив полотенце и положив его себе на голову, распинался о том, почему ни в коем случае нельзя убирать ногу с педали тормоза. — Кончай учебработу, дело есть, — вызывающе аккуратный Полссон с неодобрением окинул взглядом эту сцену. Нильссон отпустил курсантов, и, отжав полотенце и утирая им разводы грязи с лица, вразвалочку подошел к Полссону. — Здравия желаю. Чего? — У Магнуссона курсанты оборзели. Жарко, говорят. Учиться не хотим, говорят. — И чо? — Через плечо. Иди, вразуми их. — Добрым словом? — А то. — А чо я за него дерьмо-то разгребать должен? — А он документы оформит. — То есть я буду кулаки сбивать, а он бумажками подтираться? — Кто в чем силен, Нильссон. Ладно, разговорчики. Займись. — Ну и че тут за лежбище? — Нильссон, щурясь от солнца, с ходу пнул одного из лежащих курсантов. — Жопы подняли! Курсанты нехотя поднялись. — Здравствуйте, инструктор Нильссон… — Шапки долой. И вам не хворать. Чего за дела, ребят? Занятие идет. Почему не в машинах? — Так ведь жара-то какая, господин инструктор. Там как в духовке! — А как вы работать собрались? Зимой холод, летом жара… Жизнь такая. Давайте, не дурите. — Не, ну господин инструктор Нильссон… — Быстро! И без разговоров! — А чего мы-то? Инструктор сам ушел… — Магнуссон пошел на вас докладную писать. За неподчинение законным требованиям. А я вот тут один добрый нашелся, не надо, говорю, Магнуссон, да ладно, ребята попутали малость, и впрямь жара же, что ж их теперь, на пересмотр УДО, что ли, слать… А он все пишет, пишет… Так что — быстро по машинам, и поехали. Я его уговорю. Повисла пауза. Курсанты переглядывались. Отметив их замешательство, Нильссон решил дожать. — Или мне вас на губу тащить сразу? Смотрите, бегом заставлю за машиной бежать! Перспектива пробежки по жаре решила дело, и курсанты неохотно поплелись к тракторам. — Бодрее, бодрее! Отъездить-то осталось полчаса! А потом машины мыть будете, в водичке поплещетесь! Нильссон придал ускорение курсантам парой затрещин, и кавалькада из тракторов потянулась к главной усадьбе. — Как с пятилетками, а, — вздохнул Нильссон. — Прибыли твои курсанты, Магнуссон. Иди давай, работай, — Нильссон зашел в дежурку. Взял со стола рапорт, который тот написал, просмотрел, хмыкнул, смял и бросил в ведро. — Ты бы их хоть, я не знаю… Я вон два раза своих водил из шланга облиться, и к бочке. Они вдвоем спустились во двор. Курсанты стояли у машин, и мрачно поглядывали на Магнуссона. — Ну, извиняться перед инструктором кто будет? — поинтересовался Нильссон. — Простите, инструктор Магнуссон, — вразнобой прогундосили курсанты. — И смотрите, чтоб больше! — Нильссон залез в свой трактор, и повернул к полигону. — Где докладная, Магнуссон? — поинтересовался Полссон в обеденный перерыв. — Так они ж на попятную пошли, господин исполняющий обязанности директора… — начал оправдываться Магнуссон, — Нильссон их уговорил. — То есть сам факт неподчинения инструктору уже сам по себе ничего не значит? — задрал бровь Полссон. — Так ведь… подчинились же. — Да только не тебе. — Ну так… Нильссон с ними умеет. Боятся они его. — И тебя должны бояться. — Что поделать, если я нестрашный? — Воля и разум, Магнуссон. Настойчивость и последовательность. На следующий день Полссон вывел курсантов Магнуссона перед строем, и мало им не показалось. Нильссон прикусил губу. Неправильно вышло. — Полссон, зачем?! — он поймал его в коридоре, взял за рукав. Полссон брезгливо освободил руку. — Затем, Нильссон, что подчинение — основа основ. — Это понятно. Но я им обещал, что ничего не будет! — Меня-то это какой стороной касается? — Да напрямую это тебя касается! Если курсанты не будут нам на слово верить, что будем делать в случае реальных проблем? Этот набор борзый, Полссон. Да еще ты их разохотил. Зачем обострять?! — Что, Нильссон, страшно? — В штаны не ссусь. В отличие от некоторых. Но головой думать надо! — Не беспокойся. Если что, обойдемся и без тебя. — Ну хорошо. Тогда я в сторонке постою, посмотрю. — Главное, не сдай нас, как ты Норфьярден сдал. — Да хватит уже! — А вдруг ты и на этот раз к жулью переметнешься? — Да какое жулье-то?! Там нормальные мужики были, работяги с завода, рыбачки, какого хрена на них облаву… — Хватит болтать. День был просто ужасно, нереально длинным. Фил закончила мыть посуду и вышла выплеснуть тазик в кусты. Когда они со Снурре дошли до дома, поднялся страшный гвалт. Снурре первым делом поругался с Туу-тикке по поводу того, что она не желает ехать в Муми-дол. Пока они орали друг на друга, Фил с Муми-мамой выгрузили рюкзак. Там была куча еды, даже конфеты, а еще целый ворох теплой одежды для нее и Муми-мамы — носки, шерстяные платки, резиновые сапоги… Впрочем, все было с Еловой, и Фил показалось, что Муми-мама чуть-чуть обиделась на то, что Снусмумрик не взял с собой Муми-тролля. Он оправдывался, что решил ехать спонтанно, ехал на удачу, с адресом вообще неожиданно Форсберг помог, но Муми-мама, кажется, все равно осталась слегка расстроенной, хотя и зарделась, когда Снусмумрик передал ей персональный привет от Форсберга и всячески расписал, как тот о ней беспокоится. Потом Снурре припахали к разным неотложным делам, а они устроили — они с Муми-мамой, естественно, Туу-тикке руководила Снурре, а по большей части скрывалась где-то в смородине, — роскошный обед с жареной курятиной, потом Снурре заделывал крышу, потом все вместе ходили купаться и ловить рыбу, сидели на берегу, потом, уже под звездами, шли домой… И вот теперь, после позднего ужина (Туу попеняла Снусмумрику, что тот не догадался привезти хотя бы бутылку вина), Снурре ушел ставить палатку. Филифьонка так и замерла на крылечке с пустым тазиком в руке: все было так, как она когда-то увидела во сне, теплый летний вечер, светится мягким светом палатка, и доносится мелодия… Фил бросила тазик в траву, на ходу сняла фартук, вытерла им руки и пошла на свет. — Залезай, — обрадованно сказал Снусмумрик, приподымая полог. — …мать дура, не дает мне лекарств, а от них я хотя бы забываюсь и перестаю обо всём этом думать, твой отец сволочь, отказывается оплачивать больше больницу, потому что врач сказал, что в этом нет необходимости, врач — сука, что он, не мог сказать, что меня пока нельзя выпускать?! И вообще, завод должен был быть моим, ведь я же старший сын старшего брата, а твой отец — мерзавец, даже не может дать денег, чтобы мы с матерью переехали отсюда к морю… — Мы и так живем на берегу моря, — Габриэль не особенно прислушивался к тому, что говорит Эмиль. От встречи к встрече набор аргументов не очень-то менялся. — Разве это море?! Это вонючая холодная лужа, а не море, тащиться полкилометра до глубины, всего-навсего август, а купаться уже невозможно, ни одного нормального пляжа… — Эмиль, мы только что из воды вылезли. — Вот я и говорю, это разве купание, нормальное море это Средиземное, или Адриатическое, вот если бы мы жили в Италии, всё было бы по-другому, там вокруг искусство, античность, и женщины — не наши снулые фригидные сельди, а настоящие страстные бестии… — Так, заткнись, — Габбе с трудом встал с песка. — Я пойду еще поплаваю, а ты как хочешь. — У меня сухих плавок больше нет. И я устал. И замерз. Ветер холодный! Габбе, ты что, не хочешь со мной разговаривать?! — Врач сказал мне разрабатывать ногу и плавать по километру в день. — Врачи ничего не понимают! Габриэль вздохнул. — Потерпи немного, Эмиль. Я сейчас быстро поплаваю, и поедем домой. Мне надо еще Алексу хотя бы картошки сварить, он голодным придет, рассердится, если нечего есть будет. На обратном пути Эмиль притормозил у лотка и купил целый пакет жареных пирожков с повидлом. Они жадно съели с Габриэлем по парочке. — Можно я Алексу возьму? — попросил Габбе. — Ну… — Эмиль вытащил еще один из кулька и сожалением отдал последний оставшийся Габбе вместе с бумагой. — Ты в следующий раз предупреждай, — он жадно надкусил пирожок, и повидло потекло у него по подбородку, капнув на рубаху. — Куплю и для него. — Осторожнее, Эмиль, тетя Стелла тебя разоблачит. — Да пошла она к черту, старая карга, только и знает, что ворчать, — Эмиль собрал повидло пальцем. — Не дает мне ничего сладкого, дура, не понимает, что мне надо. Габбе молча протянул ему носовой платок. — Тофт! — Алекс поймал его вечером после душа. — Можно отвлечь на минуту? — Да, — вздохнул Тофт. — Конечно. Рано или поздно это должно было произойти. — Я хотел узнать, как дела у Габбе на комбинате, — они устроились в общей гостиной, подальше от радио. — Габриэль остается на второй срок. — А разве это имеет какой-то смысл? Вряд ли он сможет водить, травматолог дает так себе прогноз по поводу выздоровления, ведь это травма мениска, возможно что и разрыв. Скорее всего, Габбе так и будет хромать, спорт и армия для него теперь закрыты навсегда… — Выйдет механизатором. Сможет работать на СТО помощником. — То есть нереально добиться того, чтобы его отпустили? — В принципе, это зависит от офицера по пробации в Норфьярдене… Если заручиться однозначным заключением врача, потребовать врачебную комиссию… Но это длительный процесс с неоднозначным исходом. — Ясно… Ну хорошо. А сейчас-то можно что-то сделать, чтобы там его не чморили? — Габриэль весь день проводит в мастерской. Мастер Сундберг относится к нему хорошо, характеризует положительно, хвалит за успехи и усердие. Инструктор Нильссон обычно провожает Габриэля до автобусной станции. Куда уж больше? — А этот напарник его, снифф Монссон?! Его как-то одернуть можно? Габбе отказывается от карманных денег, обмолвился, что «всё равно отнимут»… Это не дело ведь! — Ну, скорее всего, Габриэль не слишком точно выразился, не отнимут, а украдут, увы, но Монссон безнадежный воришка. Не побрезгует и крысятничеством, скорее всего, ведь в среде курсантов отношение к Габриэлю, к сожалению, негативное. — Это как-то можно изменить? — Вряд ли. Габриэль сперва держался надменно и с вызовом, эта публика такого не прощает. Но для нового набора он будет уже, гм, старожилом, так что, думаю, скоро его оставят в покое. — А вы ничего не можете для него сделать? Понимаете, Тофт… Да, конечно, Габбе все время в мастерской, но каждый раз даже зайти на комбинат для него превращается в испытание. Он ничего не говорит, но по косвенным признакам… Он не раздевается при мне, принимает душ с утра, пока я сплю, сам относит свое белье и одежду в прачечную, отговаривается общими фразами, когда я спрашиваю, как прошел день, вечером делает вид, что сидит за учебником, но даже страниц не перелистывает… Я боюсь пропустить что-то серьезное. — Мне случалось пресекать небольшие стычки, но всё ограничивалось словесной перепалкой. В последнее время я не замечал физической агрессии в его адрес. По большей части это заслуга инструктора Нильссона, он как раз приложил немало усилий для его, гм, адаптации. — Да, спасибо ему, без инструктора Нильссона Габбе бы совсем пропал, это я уже понял. Но тот делает, что может, а… Вы же, как инструктор, должны лучше понимать подростков и законы этого социума, может быть, что-то еще можно сделать мне? Поговорить с вожаками курсантов, привести парней из управления, как это называется — «забить стрелку»?.. Я просто никогда прицельно не интересовался криминальной субкультурой… — К сожалению, я совсем недавно работаю на комбинате, — поджал губы Тофт. — То, что вы предлагаете — незаконно. Прошу меня простить. — Спасибо, что помогли! — Да не очень-то и помог, — признал Тофт и пошел к себе наверх.       Не то чтобы Полссон сильно беспокоился из-за всё больше накаляющейся перед экзаменами атмосферы на комбинате. Но спокойным он оставался ровно до того момента, как у него из кармана кителя пропал бумажник. Вот тут уж Полссон рвал и метал. Учинил настоящий допрос с пристрастием каждому курсанту, включая отщепенцев Габбе и Монссона (последний выполз из его кабинета в слезах и соплях, осел на пол, на четвереньках дополз до угла и долго завывал там). Орал на инструкторов. Даже вахтера, и того привлек: всех курсантов обыскали на выходе с особым тщанием. На следующий день Полссон устроил на построении курсантам форменный концлагерь, заставив стоять на жаре, пока те не начали в обморок валиться. После чего половина тракторов оказалась выведенной из строя. — Они войну хотят! — вызверился Полссон. — Я их научу родину любить! — Без меня, — зевнул Нильссон, разжалованный в просто инструктора после происшествия с Норфьярденом. — Я давно говорил, нечего обострять. Нельзя так. Мириться надо. Устроим, пока жара, хоз.день, пусть в водичке поплещутся, Сундберг пока трактора приведет в порядок… — Как ваш ремонт продвигается, Тофт? — поинтересовался Полссон, подойдя поверить, как его курсанты отмывают с мылом лестницу. — Спасибо, все хорошо. Сейчас демонтировали старую сантехнику и трубы. Ищу слесаря, надо проложить новые. Кухню всю вывезли. Стены там оштукатурили, на выходных собирался покрасить. — Сам? — Может быть, Альва поможет. Часто рекомендуют до вступления в брак попробовать поклеить вместе обои… — Она участвует в процессе? — Увы, не так активно, как мне хотелось бы. Но все-таки надо понимать, что грязная работа не для нее. С покраской, тем не менее, я надеюсь, она не откажется помочь. У Альвы потрясающая чувствительность к цвету и его сочетаниям, к тому же, кухня… Все-таки её царство, — вдохновенно соврал Тофт. — Потом мы ненадолго расстанемся, она поедет отдыхать с семьей вплоть до начала учебного года… — М-м. Ясно, — кивнул Полссон. — Курсантов не стали привлекать? — Знаете, пока там появляется Альва, мне не хотелось бы. Мало ли… Даже случайные пересечения могут быть… неприятными для нее, я не хочу, чтобы она чересчур погружалась, гм, в атмосферу моей работы. — Разумно, — признал Полссон. — Да, Тофт… Как у вас со стрельбой? — М-м. Неплохо. Достаточно давно не тренировался, с самого поступления на комбинат. а у нас разве есть оружейная комната? — Да. И завтра я намерен ее открыть. — Да ты сдурел! — заорал с утра Нильссон. — У нас тут тюрьма, как-никак! С каких это пор надзиратели при оружии ходят?! Вооружена может быть только вохра! — У нас не тюрьма, а учебное заведение особого режима. Да, представь себе, Нильссон, и без твоих кулаков можно обойтись… — Блин, да вы просто уж прямо жулью волыны вручите, и не церемоньтесь! Да вы их проебете в первый же день! — Нильссон! Еще слово, и штраф. Нильссон выдохнул. Посопел. — Нет, правда, господин исполняющий обязанности директора Полссон. Давайте я хоть отцу позвоню. Узнаю, можно ли такое делать вообще. И у нас ведь пока не ЧП. Ну терки с курсантами, ну что, раньше такого не бывало, что ли?! Чего, стрельбу до кучи устроим?! — Курсантов образумит тот факт, что все инструктора вооружены. А то они боятся только тебя, Нильссон. Это не дело. — Нашли, чему завидовать! Нихрена они меня не боятся! Я просто по-человечески с ними разговариваю! — Так, отставили разговоры и марш в оружейную комнату. — Я не пойду, — мотнул головой Нильссон. — Я отцу позвоню. — Да он с тобой уже десять лет не разговаривает, — фыркнул Полссон. — Хорошо, все идут получать оружие, кроме пацифиста Нильссона. Он будет швыряться в курсантов цветами. Ну или что под руку попадет. — Ничего не знаю, но отвечать за проеб служебного оружия внутри зоны не намерен. Это ж вилы, — фыркнул Нильссон. — Разумно, Нильссон. С твоими-то способностями к контролю. — Позвонил бы ты и впрямь отцу, — подкатил к Нильссону Магнуссон в обеденный перерыв. — Да толку, — вздохнул Нильссон. — Он и разговаривать со мной не станет. Сразу вопрос: «Развелся? — Нет!» — и трубку бросает. — Все-таки брать пистолет, или нет, не знаю… — Да нахер он тебе сдался, Магнуссон? Если что, ты ж и вытащить его не успеешь. — Потренируюсь. — Да не в этом дело. Надо быть, ну я не знаю, морально готовым, что ли. Все время начеку. Мы так не привыкли. — Все-таки я возьму, наверное. Мне с ним спокойнее будет. — Ну как хочешь, — усмехнулся Нильссон. — Только мушку сразу спили. В субботу Тофт традиционно зашел к Форсбергу, рассказать, как дела. — А все-таки вернет мне Эк деньги за ремонт, или нет? — беспокоился он. — Вернет, никуда не денется, — пробормотал Форсберг, и наконец, отложил бумаги. — Дурак твой Эк. Жалоб мне на него написали уже целый вагон. И знаешь, кто?! Домохозяйки твои! Орет он, дескать, на них. А он мне: ну как на них не орать, они же тупые, что твои курсанты. Колин, говорю, они же дамы, пойми ты. Приличные женщины. А он: я на этих кур тупых без мата. Объясни ты ему, как с ними разговаривать! — Форсберг в сердцах порвал стопку листов и выбросил в корзину. — Особенно эта, как ее, — он поднял клочок бумаги — фру Густафссон старается. — Фру Густафссон уже в четвертый или пятый раз проходит обучение, — вздохнул Тофт. — Но экзамен сдать не может. Боюсь, с ней никто не сладит. — Надо Лукасу сказать, чтобы больше ей справку не давал, раз она такая дура безнадежная, — вздохнул Форсберг. — Ну ладно, что там у вас? — Полссон раздал оружие. — Идиот. — Проверка приедет сразу после экзамена. — Ну наконец-то, — вздохнул Форсберг. — А то я уже не знаю, что тут без тебя делать. Эк, конечно, как патрульный и даже как оперативник неплох, но с документами совсем не умеет работать. Вообще, может оставить его… — А как же ремонт?! — в отчаянии воскликнул Тофт. Форберг, вздохнув, потер нос. — Ну, этот вопрос мы решим. А пока надо с Юханссоном поговорить. Его же тоже на комиссию вызовут, как пострадавшего. Чтобы всё правильно говорил. Фил и Снурре не тревожили до самого полудня. — Тук-тук, — Муми-мама подошла к палатке, и чуть-чуть приподняла полог. — Не хотела вас беспокоить, но Снурре не опоздает на поезд? — А сколько времени? — взъерошенный Снусмумрик не сразу выпутался из клубка, в который они сплелись с Фил, и приоткрыл один глаз. — Скоро полдень, дорогой. — Пока не опоздаю, — зевнул он, и нырнул обратно. — Еще пять минуток… — Ты обещал говно вылить, — сказала Туу-тикке, подходя. — Яма готова. А то придется Фил. Снусмумрик застонал. — Да помню я, помню… Ладно, пойдем, пока Фил не проснулась. — Трусы-то хоть надень. — А вдруг испачкаю? Фил сделала вид, что ничего не слышала, и зарылась поглубже в постель. В некоторых вещах она — точно не помощник. Но ведь эта чертова бадья жутко тяжелая. Но меня же вырвет. Просто вывернет наизнанку! Нет, я должна. Иначе это несправедливо. Фил решительно села, натянула на себя подвернувшуюся под руку одежду, и, замотав лицо майкой Снурре, пошла на подвиг.       Снурре уже мылся у бочки, Туу-тикке поливала его из ковшика, и они вовсю обменивались похабными шуточками. — Твоя майка, — сообщила Фил, и опустилась на лавку. — Уже все? — Да чего там дел-то, — фыркнул Снурре. — А какие там опарыши жирнющие были на дне, м-м… — протянула Туу. — Рыбалка теперь пойдет! — Фу! — Фил подхватилась и побежала обратно к палатке. — Штаны тебе принесу! — Сейчас завтракать будем, — крикнула Муми-мама от импровизированной кухни.       Завтрак затянулся. Снусмумрик щурился на солнце, пробивающееся сквозь листву, покуривал трубку. Муми-мама и Фил писали список того, что им еще нужно привезти в следующий раз, Туу-тикке ворчала, что этого хватит на две полярные экспедиции… — Можно подумать, вы тут решили навеки поселиться! — возмутилась наконец она. — Но ведь скоро похолодает, Туу, — Муми-мама положила ей руку на ладонь. — Поехали на юг. У меня же теперь пенсия есть. А у Фил — машина. Снусмумрик испуганно посмотрел на Фил. — Я, вообще-то, на работу хотела выйти с осени, — сказала Фил. — Да ну, — отмахнулась Туу-тикке, — успеешь еще. У тебя теперь муж есть, пусть кормит. — Отлично придумала, — пробормотал Снусмумрик. — Нет, ну вообще, мне вкалывать, а вы на юг поедете на машине, которую между прочим, мне доктор Эклунд подарил… — …а ты с ним правда за нее переспал? — поинтересовалась Туу-тикке. — Да вы сдурели! Нет! Он вообще не из этих! Он меня за жопу даже ни разу не схватил, а вы! Фил! Не вези её на юг! Сама, если хочешь, поезжай, а эту засранку не вози! Туу, тебе надо в Муми-дол и в спячку на всю зиму, вообще! Там есть отличная корзина со стружками. Мне её Муми-тролль в прошлом году предложил. Туу-тикке захохотала. — Ну что, блохастый, пришла к тебе расплата?! Всю жизнь ты горя не знал, жрал, пил, спал на халяву, а чуть снег ляжет, мотал на юг, а теперь все наоборот: ты весь год вкалываешь, копаешь огород, ходишь на работу… — …огурцы закатываю с хемулями-полицейскими… — …а на юг едет Муми-мама. По-моему, это карма в чистом виде. Снусмумрик вздохнул. — Ладно, поезжайте. И впрямь, карма. Только, Фил, адрес скажи. Я тебе деньги переводить буду. — Я сама решу, чем займусь осенью, — очень серьезно, сдвинув брови, сказала Фил. — Во сколько у тебя поезд, Арвид? Я тебя отвезу в Мальмё. — В шесть. Они еще успели искупаться, Фил помыла голову прямо в озере, и теперь, прилично одевшись, везла Снурре на поезд. — Спасибо тебе, что приехал, — сказала она, нарушая повисшее молчание. — Я тебе правда очень благодарна. И совсем не ждала. Ты знаешь, после твоего приезда мне намного легче стало. Ты не… обиделся? Из-за этого юга дурацкого? Я никуда не поеду, Снурре… — Нет, Фил, правда, поезжай, если поймешь, что тебе нужно. Я же знаю, что это такое, в конце концов. Бывает, что — нужно. Я подожду. Только не пропадай. Звони мне, говори, где ты, все ли в порядке. Мне… какая-то связь нужна. Я понял, как это жестоко, исчезать вот так вот, оборвав концы… Я ведь даже записку не всегда оставлял… — Да может быть, мне уже и не нужно. Просто я уже и от Туу, и даже от Муми-мамы устала. Хочу чуть-чуть побыть одна — и вернуться. Стану искать работу. Только не обещаю, что в Умео. — Где скажешь, Фил. Просто не соглашайся на абы что, только, чтобы была. Ищи… сколько надо. У меня все в порядке пока, я тяну. Скучно только. Даже на море не ходим. Далеко, неохота, дома дела… А Туу-тикке стала совсем невыносимой, между прочим. Вообще не понимаю, как вы с ней уживаетесь.       Некоторое время они с удовольствием обсуждали всех знакомых, яростно перемывая всем кости. — Фу, какие мы с тобой мерзкие, — с горящими глазами сказала Фил. — А ты уверен, что Колин и Ингрид встречаются? — М-м, пока не совсем… — Расскажешь мне в следующий раз, если застукаешь их! — Фелис вздохнула. — Ну вот, теперь я совсем не стесняюсь тебя. Даже не стесняюсь быть мерзкой. — Это здорово. — Разве? — Мне кажется, да. — И тебе не противно? — От того, что ты живая, и в тебе тоже есть ложка говна? Фил захихикала. — Ну да, теперь-то ты это наверняка знаешь… И даже совсем не маленькая ложечка… — И на нем роскошно жируют опарыши. Фил, это нормально. — Тебе не очень противно было? — Я и не такое видал. — Знаешь, мне от этого тоже легче стало. У меня даже такая мысль пробежала… — М-м… Какая? Фил на некоторое время замолчала, перестраиваясь. — Что теперь мне от тебя рожать не страшно. Что тебе не станет, ну, противно там, брезгливо, ведь это всё такая грязь… Снусмумрик испугался. — Ты прям сейчас хочешь?! — Ну, я не сказала, что хочу, я сказала, что мне не страшно именно что ты меня бросишь из-за брезгливости. — Вот из-за брезгливости уж точно не брошу. И вообще, это пока ты меня бросила. На чуть-чуть. — Это потому что ты меня шантажировал своими загулами! — Я не шантажировал! Мне правда надо было! — Ч-шш. Да. Теперь я тоже понимаю. Бывает, что надо. — Ну вот, — выдохнул Снурре. — Кажется, мы чуть-чуть лучше друг друга поняли. Да? — Да. — Здорово. К вокзалу лучше будет вон там свернуть, на следующем светофоре. — Хорошо. О, еще даже пяти нет. Можно кофе выпить в буфете, как приличным. Я так давно в городе не была! — Ты предатель, Снусмумрик! Ты гнусный предатель! — бушевал в понедельник Муми-тролль. — Ты никогда меня с собой не брал, но не взять меня к маме! — Слушай, Мумик, ну я правда решил все в одночасье, ты бы просто не успел, а потом, на машине дольше, чем на поезде, но теперь я всё разведал… — Видеть тебя не хочу! — А придется, мне тебе надо схему нарисовать, как ехать… — Да я вообще не поеду! — Ну вот еще, в следующие выходные у мамы день рождения… — Если бы она хотела меня видеть, то могла бы и позвонить! — Ей далеко по такой жаре идти на почту. Там километра три-четыре. В горку. Хочешь, чтобы у нее тоже инфаркт был? — Могла бы Фил твою попросить! Такую же подлую, как ты! — Муми-тролль, не трогай Фил, ладно? У нее есть за что на тебя злиться, помнишь? — Да пошли вы все к черту! — Муми-тролль бросил трубку. Снусмумрик сел на стул рядом с телефоном и начал набивать трубку. Телефон вскоре зазвонил. — Не друзья вы мне больше! Пусть Колин передаст Снорк схему, как ехать. На занятии. Снусмумрик затянулся. — Лучше бы все-таки объяснить. Там мудрёно. Но, конечно, в деревне подскажут, если что, просто там народу совсем мало живет… И вот еще, Муми-тролль. Баню-то достраивать надо. В купальне Туу больше не перезимует. — Не звони мне больше! — Муми-тролль снова бросил трубку. — И утеплять? — спросил он, перезванивая через пару минут. — И утеплять придется. Вполне возможно, Туу-тикке в этом году впадет все-таки в спячку, что-то она совсем плоха. А может, заснуть и не выйдет, будет шароёбиться всю зиму, слишком худая. Но теплое местечко ей точно понадобится. — А они там нормально едят-то? — На мясо им не хватало. Я привез тушла, колбасы немного, сала, но свежатина все равно нужна. Туу там рыбу ловит, но рыбка так, на уху. — Может, кур мороженых? — Хорошо бы. — Блин… В общем, буду говорить на работе насчет отпуска. — Да, надо бы. — Но ты всё равно гад! — Согласен. — Так что, поедем в пятницу днем тогда? После работы? — Выходит, что так. — Ну ладно. Заеду завтра. Ты уже спать? — Ага.       Машину Муми-тролль набил так, что Снусмумрик туда уже просто бы не влез. Даже Муми-сына Норе пришлось везти на коленях, сидя на переднем сидении. — Ты там поосторожнее, Мумик, — с сомнением сказал Снусмумрик, глядя на то, как просела машина. — Если вдруг дождь будет, на проселок не лезь, на пузо сядешь. Лучше меня тогда жди в деревне, пешком перетаскаем. — Так ты когда приедешь? — В субботу, где-то днем, наверное. Смотря какой билет на поезд будет. — Ты не тяни с билетами! — Да нет, тянуть не буду, — вздохнул Снусмумрик. — Звони, если что. Возьму у Свенссона трактор, приеду…       Муми-тролля отпустили на работе со среды, за день он смог собраться, и теперь, ранним утром в четверг, перед длинной дорогой, заехал на Еловую. Снусмумрик, Вилле Линд и Эк стояли у ворот дома на Еловой, и синхронно курили. — Ну набрал… — сказал, наконец, Эк. — Ни пуха, ни пера тебе, Янссон. — К черту, — махнул Муми-тролль, обнялся со Снусмумриком и прыгнул за руль. — Звони! — крикнул ему вслед Снурре. — Точно по дороге встрянет где-нибудь, — зевнул оптимист Эк. — Ехать еще, его вытаскивать… Ладно, пойдем жрать. Надери огурцов с грядки, что ли. Несмотря на все мрачные прогнозы, к вечеру Муми-тролль все же добрался до затерянного сада. Что тут поднялся за переполох! Туу-тикке даже не выдержала такого накала страстей, и где-то через час сбежала удить рыбу. Филифьонка носилась, как бешеная, пытаясь организовать всем ночлег. Главное, чтобы никто не спал с ней вместе в машине. Ну, в крайнем случае, она готова была сделать исключение для Муми-мамы — но с ней непременно вместе хотел спать Муми-сын. Из-за целого дня в дороге по жаре в тесной машине спокойный и ласковый обычно Мумик был почти невыносим. Да и взрослые были не в лучших кондициях, у Норы разболелась голова, Муми-тролль устал от руля и у него ломило поясницу… В конце концов, все более или менее утряслось. Домик оккупировали Муми-тролли в полном составе, Фил спала в своей машине, а Туу категорически заявила, что будет спать в гамаке в саду. Они даже немного поругались по этому поводу с Фил (та была готова пожертвовать собой и спать в машине вдвоем с Туу-тикке), но Туу отказалась ночевать в духоте железной коробки, раскалившейся за ночь. — Ты думаешь, я как ты, что ли, такая же кисейная барышня? Я юксаре, между прочим, — показала клыки Туу. — Нечего из меня инвалида делать! — И не лучшая среди юксаре, — фыркнула Фил. — А пенсию просто так не дают! Ну и пожалуйста, спи в гамаке. Если тебе завтра скрутит спину, и придется везти тебя в больницу, будешь сама виновата.