ночью всё по-другому

      Джисон переворачивается на другой бок, не может заснуть. Такое состояние у него последние три недели — время, за которое он понял, что влюблен в своего друга, в которого не должен был влюбляться даже по закону.       Дело в том, что мир перекосило — так считал сам Хан. Проявление чувств, которые означают что-то большее, чем дружба, карается электрическим стулом или впрыскиванием в кровь яда. Этот закон парень не любил.

Законы, которые Хан Джисон терпеть не мог: 1. Каждый человек, достигший девятнадцатилетия, получает дозу «промывки мозгов» (прим. Джисона: ужасное состояние), которая избавляет его от всяких чувств, оставляя лишь оболочку (прим. Джисона номер два: это, блин, как куклой стать). 2. Любое проявление чувств любви карается смерти (прим. Джисона: даже не комментирую). 3. Закон подлости номер 2394823903840, когда ты не имеешь права что-то делать, а очень хочется. 4. Законы природы, что наделили его лучшего друга Феликса невъебической внешностью и пусть не самым, но определенно хорошим характером.

      Вообще, Хан много чего не любил, но законы, написанные выше, он ненавидел.       От грызущей любви хотелось зарыться под одеяло, под которым можно было чувствовать себя, как в какой-то сауне, хотя и форточка-то открыта была. Мама ругала его за это, потому что часто её сын после такого «кондиционера» помирал на кровати от простуды. По крайней мере, лучше умереть от больного горла, чем от запретной любви, мрачно думал Джисон.       Со стоном вытянул одну ногу из-под одеяла и поднял задницу, — не самое лучшее положение в мире, зато спина прохрустелась.       — Ну и за что ты мне сдался, придурок? — полностью оперся головой об подушку и забил кулаками по матрасу. Иногда хотелось сходить к врачу, но нельзя. Даже такую информацию сразу сливали правительству, а Хан умирать не очень-то и хотел. Ну, пока что.       Едва слышный шепот «Джисон-и», и парень поднял голову, посмотрел на окно, за которым стоял его друг Феликс. Светлые волосы были немного подняты красной банданой, а на нем самом висела большая светло-голубая футболка и шорты. Ни дать, ни взять, только что из кровати. Одна рука махала другу, а во второй был виден какой-то белый пакет.       Сердце Джисона чуть не пробило грудную клетку. От такого даже ему самому стало страшно.       Хану всегда казалось, что этот Феликс — демон какой-то. Его вспомнишь, он и появится.       — Хэй, Джисон-и, — снова шепчет, — идём, прогуляемся.       — Я сплю вообще-то, — делает сонный вид, ну, точнее ему кажется, что сонный, а на самом деле больше похож на какого-то выпившего пирата. — Иди лесом, ты меня разбудил.       — Я купил твои любимые мармеладки, — Ли потряс пакетом над окном.       Через минуту Джисон стоял напротив друга, тоже одетый в пижаму, в больших тапочках, которые забрал у отца, потому что свои куда-то потерял, и с горящими глазами. Да, мармеладных мишек он обожал. Вылез через окно, потому что ночью выбираться нельзя — запрещено. Тапочки давно для такого случая валялись под кроватью.       — Тебе всегда только бы пожрать, — никаких «Джисон-и», теперь только беспощадный Феликс, выманивший друга на прогулку.       — Терпеть тебя не могу, — бормочет Хан и выхватывает из рук того пакет, в котором лежат две упаковки мармеладок. Их дома находятся на разных концах улицы, а Ли дошел пешком. Это то, что Джисон в нем любит.       — Ой, заткнись, идём, — Феликс хватает друга под локоть, а тот готов станцевать хоть румбу, если их прикосновения всегда будут такими. Ночью всё по-другому.       Парни быстро бредут к лесу, что находится не так далеко от дома Хана, один всё ещё держит другого, внутри у обоих пожар, который никто, конечно же, тушить не собирается. Иногда они шатались до своих укромных местечек, пару раз их даже ловили, но, к счастью, только родители, потому что, согласитесь, такие ночные гулянки могут походить совсем не на то, что имеют в виду.       — Как думаешь, — вдруг спрашивает Феликс, как только они оказываются в безопасном месте под кронами листьев, — мы останемся друзьями, когда нам введут это дерьмо?       Ах да, у Феликса был почти такой же список ненавистных законов, как и у его друга, только без последнего пункта.       До их дня совершеннолетия оставалось пару недель, а это значит, что всего пара недель до этого омертвения. Жить? Но для чего, если ты ничего не чувствуешь? Джисону сдавило грудь не только от самого вопроса, но и от единственного слова.       «Друг».       Больно бьет прямо под дых и так, но ещё больнее становится, когда понимаешь — по-другому нельзя. Один неверный, не похожий на другие взгляд, и вы оба окажетесь на поводке смерти, которая будет сжимать горло до тех пор, пока воздух в легких не кончится.       — Не знаю, — отвечает честно, стараясь не подать виду, что ноет под ложечкой, открывает пакет с мармеладками, доставая одного желейного мишку и засовывая его в рот. Черничный.       Мишка черничного вкуса, а Феликс всё ещё держит руку Джисона. Лучше бы ты уже отпустил, я ж сильнее влюбляюсь в тебя, идиот, думает про себя второй, а первый вообще готов так вечность ходить. Ему нравится.       — Если мы вдруг перестанем общаться…       — Ой, заткнись нахрен. Ты меня для этого из великолепного сна вытащил? Мне, между прочим, снился рамён с…       — Ты меня бесишь со своими дебильными фетишами, — светловолосый толкает в бок друга, отпуская его руку. — И вообще, я это не только тебе купил, но и себе! — тянется к упаковке, болтающейся между пальцами Джисона.       — Не-не-не, — тот сразу отводит руку дальше, — там вторая есть, её бери. Мои не трожь.       — Э-э-эй, так нечестно! — Ли поднимает бровь и скрещивает руки на груди, а потом тянется вперед за упаковкой Хана. — Я хочу есть из твоей упаковки! — но тот отдергивает ладонь.       — Хотеть не вредно, Ли Феликс, — тот специально машет пакетом перед лицом и с надменным видом кладет между губами клубничного мишку, голова которого была во рту парня, а задница торчала на воздухе. — М-м-м, как вкуфно, — не раскрывая губ что-то бормочет, пока Ликс щурится от внезапно появившейся мысли.       Будет ли обоим плохо? Несомненно.       Будет ли обоим хорошо? Несомненно дважды.       Подается вперед, хватая задницу медведя зубами. Их губы на короткое мгновение соприкасаются, Хана будто током пробивает, такой уж он влюбленный. Напрочь забывает про упаковку в руках, которая падает на траву, благо, ни в чью «неожиданность» мишки не разлетаются.       Джисон от неожиданности даже рот открывает, позволяя Феликсу схватить мишку целиком, а потом демонстративно ударить парня в лоб.       — Ты дурак? — тот ворчит и наклоняется, чтоб взять упаковку с мармеладками в руки. — На! — всовывает прямо тому в ладони и начинает большими шагами отходить от улыбающегося блондина.

***

      А щеки Хана горят почти всю тихую прогулку. Они молчат, но оба чувствуют себя комфортно, словно это то, что должно происходить. Так и есть.       Джисон проводит рукой по волосам и еле слышно вздыхает. Для него это всё было не просто так — ещё одна причина влюбиться в Феликса сильнее, а для того (спойлер: нет), это всего лишь что-то наподобие игры. Никакой серьезности.       Обнимает себя руками, засовывает в рот мармеладного мишку со вкусом колы и вдруг останавливается, просто потому что ноги сами делают то, что хотят.       — Феликс? — и говорит тоже не он. Кто-то другой, скорее, рот самовольно открывается. — Мы же друзья, да?       А сам Феликс вздыхает, проходит ещё пару шагов и садится на упавшее дерево. Скрещивает руки в запястьях и кладет на ноги. От одного звука его имени, от одного мягкого "Феликс" крышу сносит. Губы сразу поджимает, даже не смотрит на друга, потому что думает, что сказать.       Правду, которая может их убить.       Или неправду, которая физически не убьет, но сердце определенно больше не склеится.       Джисон проходит к нему и садится рядом, сглотнув. Уже хочет сказать, чтоб тот не отвечал, потому что вопрос глупый, и конечно же они друзья, как Ликс разворачивается лицом.       Но всё ещё в глаза не смотрит.       — Что ты хочешь услышать? Имею в виду…       То ли подействовал эффект ночи, то ли Феликс сейчас был слишком красивый, то ли Хан двинулся головой, но он наклоняется вперед со скоростью света и неловко клюет друга в губы.       Отстраняется моментально, а Ли вообще пошевелиться не может, так он шокирован. Только широко раскрывает глаза и выжидательно смотрит.       — Что ты только что…       — Просто ты меня бесишь, — бормочет Джисон и поднимается с дерева, мысленно давая себе оплеух уже больше ста. — Не беси.       Этот «поцелуй» был у него первый, от этого даже внутри всё взрывалось, не говоря уже про щеки, которые покраснели до уровня Белоснежкиных.       — Хэй! — Феликс хватает друга (или уже не просто друга) за руку и тянет не себя, сам встает, потому что да. Он сам чертовски влюбленный парень, которого только что поцеловал (?) человек, укравший сердце. — Джисон…       — Заткнись нахрен, или я тебе всеку.       Ли улыбается, всё ещё держит руку парня, который, к слову, даже не пытается вырваться, а потом скрещивает их пальцы. Внутри оба умерли морально. Нужно быть аккуратнее, подумал тогда Хан.       На утро тела двоих юношей найдут под большим деревом, потому что в их мире запрещены чувства.