Недосказанность

Я останусь рядом с тобой, пока ты будешь сидеть здесь на берегу. А когда пойдешь спать — лягу у порога. А если уедешь в дальние края — последую за тобой. Так будет до тех пор, пока ты не скажешь: «Уходи». Тогда я уйду. Но все равно буду любить тебя всю свою жизнь. Пауло Коэльо На берегу Рио-Пъедра села я и заплакала

***

Ночная улица окутана прохладным апрельским ветром. Ветви сливы заметно пошатываются из стороны в сторону, а окна многоэтажных домов постепенно начали растворяться в абсолютной темноте. Ноги у Тэхена ватные, но рука крепко вцепилась в Шато Дарго. До дома осталось пройти пару метров — он замедляет шаг. Как, казалось бы, просто — ни на что не надеяться. Спихнуть все эмоции на излишнюю чувствительность, на недолюбленность со стороны родителей, на когда-то разбитое сердце. Не устраивать драму, не закатывать сцен и, чёрт возьми, держать это всё при себе. Отстраниться. Успокоиться. Пережить. Перерасти. Будто то, что внутри, должно там и остаться. Телефон в кармане камнем тело тянет к асфальту, мартинсы стирают кожу до крови, а мысли совсем непонятные — то ли есть они, то ли их нет. Тяжело. Под парадным Тэхен останавливается и на небо смотрит, и присматривается не к звёздам, а к пустоте за ними. Он её видит и в полной мере даже ощущает. Протягивает руку вверх и касается. В кулаке сжимает и пускает по ветру. Цепочка на шее неприятно давит — душит, кожа вокруг неё неистово чешется. Как красиво заботливые руки могут обвить чье-то горло. Так бывает, когда садят на привязь и пытаются приручить, задержать на подольше, навсегда. Тэхён из рук вырывается, но тяжесть эту всё-таки носит с собой. На себе. Он прижимается к стенке лифта и смотрит в большое зеркало. Видит мешки под глазами, расплывчатый взгляд, растрепанные волосы, мятую рубашку, щетину, бутылку вина в руке. Музыка в лифте перенимает его внимание. Каэтану Велозу. «Ку-курру-ку-ку, голубка» — закрывает глаза, прислушивается и теряет связь с реальностью. Перед ним танцуют афроамериканки в гавайских костюмах. Их кучерявые волосы, их улыбки, их движения — всё кружится в немом танце, и Тэхен подхватывает ритм. Приподнимает руки, шаг влево, шаг вправо. Его лицо выражает спокойствие. Скрытый под веками взгляд уже никуда не посмотрит, уже ничего не увидит. В этом узком лифте с музыкой и неуместно большим зеркалом, он ощущает свободу и с ней же сливается. Только он, афроамериканки и «Ку-курру-ку-ку». Лифт останавливается. Всё было по-настоящему. О важном не говорят, потому что никак не сказать. Нет таких слов, что бы смогли описать вечно дрожащие руки, мокрый рукав рубашки от пролитого в забвенном танце вина, не попадающий в замочную скважину ключ, скрипящую входную дверь, кровавые раны от мартинсов, цепочку на шее, холод грязного пола в прихожей. В этой однушке ночь наступает чуть раньше, и темнота более глубоких оттенков. Тэхен камнем падает на пол, спиной прижимаясь к стене. Пересчитывает пальцы на ногах — всё на месте, на руках тоже. Чего-то явно не хватает. Телефон всё так же грузно лежит в кармане. Чего-то определенно нет. — Ты пил? Чонгук сонный и растерянный. Его футболка растянута и видны белые пятна от зубной пасты. Уже сильно отросшие волосы аккуратно собраны в хвост. Приглушенный свет от резко включенной настольной лампы оранжевым цветом заката ложится на кожу Чонгука. Тьма обретает иной цвет, но не исчезает, а окружает обоих. — Почему не встаёшь? Эти вечно веселые темнокожие девушки, дурацкое зеркало, слишком быстрый лифт и бессмысленные звезды, что лишь отвлекают от чего-то действительно важного — всё уходит с апрельским ветром, когда Чонгук подходит ближе, садится на корточки и пальцы свои в Тэхена волосы зарывает. Мягко гладит по голове и устало так улыбается, будто не спал столетие. И руки у него всегда нежные, и губы мягкие, и зубы неестественно белые, а пятна на футболке обязательно отстираются. — Пойдём спать. Тэхен собирается с силами и на ноги встаёт. Прямо напротив Чонгука встаёт. Прямо в глаза ему смотрит и успокаивается. И ведь есть в чужих лицах что-то особенное, потайное, загадочное. О чем нельзя сказать, потому что нет таких ещё слов, но что ощущается чем-то внутренним. Живым и сокровенным. Тэхен неподвижен, безмолвен — он тонет и задыхается, а потом жадно глотает воздух и снова ныряет, и снова ныряет, и снова ныряет, и снова… Каждым объятиям предназначен один Человек, и потому Тэхен обнимает Чонгука, ощущает запах настоящего дома, руками смазывает палитру заката и сжимает тонкую ткань растянутой домашней футболки. Все не в порядке, но к чёрту. Пусть всё рушится, пусть все ломается, пусть он сходит с ума и больше никогда в реальность не возвращается. Пусть эта тьма коснется их, как Тэхен её пару минут назад касался, сожмет их вместе и по ветру апрельскому пустит. Тэхену всегда было что терять, но он осознанно готов всё разрушить, всё разломать. Даже если Чонгук так никогда его не полюбит. Никогда не сможет понять и принять. «Ку-курру-ку-ку». Есть танцы, что по истине длятся вечность. — Я перебрал, пойдём спать. — Всё в порядке? — Да. — Всё точно в порядке? — Определенно. Они вместе ложатся спать. Тэхен еще долго смотрит на затылок Чонгука, на этот нелепый хвостик. Мысли странные — то ли есть они, то ли их нет. Чонгук так предательски близко, но рука не дотягивается. Она никогда не дотянется. Их покидают звезды. Их накрывает тьма.