Рок Вестероса

Кожа скорее желтоватая, – подумала Серсея изучая свое отражение в серебряном зеркале, – и родинок слишком много, но зато овал лица изящный. Ее фигурка была высокой, тонкой, живот, по мнению, чересчур впалый — и ягодицы, казавшиеся слишком плоскими в гладком отражении, огорчали ее больше всего. Задумчиво проводила пальцами по шее, приподнимая подбородок: длинную, мягкую, ее не стыдно было выставить напоказ. Так же как и хрупкие, но округлые плечи. Эффектнее всего по-прежнему смотрелась грудь, на удивление высокая и крепкая для такого худого тела. Вновь облачившись в шелковую сорочку, начинала не менее придирчиво изучать лицо. Оно выразительно, оно приковывает взгляд… но холодно, не ласкает его, не внушает симпатии. Поэты прославляли её замороженную красоту. Великое множество бездарных стихов восхваляли её колдовские глаза. Одергивала руку, словно касаясь грязи, шутов неблагородного происхождения и скривила губы. Конечно, она взрослела, и ей постоянно твердили, что нужно готовиться к славному будущему, в котором значение будут иметь благосклонность короля, а также богатый и знатный супруг. Большинство кавалеров не заглянут дальше юбки и приданого, которое мог дать за ней отец. Конечно, надеялась, что так с ней не будет, принц — благородный Таргариен, обличенный властью мудрец и воин, монета которого при рождении пала стороной, вещающей величие. Если только эта монета не побывала у шулера. Он бы перевернул ее устоявшееся представление о мужчинах и показал, что честь, уважение и преданность не пустые слова. Если б только был чуточку расчётливее и хитрее, если бы была в хоть капля властолюбия и коварства — какие бы горы смог мог бы сворачивать, какие бы замки брал штурмом! Нет стены, которая не пала бы пред юным Драконом. Но не таков, не принимал уловок и всей невыразимой гнуси. Хмурился, необыкновенная бледность усугубляла этот странный эффект, затуманенный мыслями, которых она — Серсея поняла это с болезненной ясностью — никогда не сможет узнать, глянул на капризную девучушку с серьезностью и снисхождением, как будто бы вообще не собирался. Несколько лет мучилась от этого. Выражение его лица было неуловимым: оттенки самых разных чувств — вины, растерянности, нежности, страдания, — словно рябь, проносились по поверхности, но суть оставалась скрытой от ее глаз. Ей подумалось, что он сам ничего не понимает. И сейчас, как бы она не хотела верить в Рейгара, но трезво понимала: так или иначе он проиграет на Трезубце, погибнет. Их нашли вдовоем с Баратеоном, смертельные враги сразили друг друга. Она словно видела, как по полу расплываются пятна крови, такие же алые, как стены Красного замка. Тайвин Ланнистер не был бы собой, не воспользуйся этим преимуществом. Брови, наверное, сошлись на переносице, единственный признак того, что он испытывает какие-то эмоции. Именно он безошибочно указывал на слабые места королевской стратегии и без колебаний отвергал предложения, которые казались ему пустой тратой времени. Воды реки несли по течению тела. Бросая мечи, воины бежали к реке, надеясь переплыть на другой берег, кому-то было суждено бесславно утонуть. Ни одного холма, ни дерева — ничто не оживляло удивительно ровную местность. К востоку тоже простиралась голая степь. Участь Долины и Севера была решена. Теперь, когда от заговорщиков больше не исходило угрозы, власти действовали быстро и решительно. Рыцари порой не выдерживали столь молниеносной скачки. Некоторые оставались лежать на дороге, упав с загнанных коней. Но основная часть, стиснув зубы, послушно следовала за Десницей, твёрдо решив не опозориться перед неутомимым вождём, ведшим их в атаку. За Серсеей прислали через несколько месяцев. Естественно, за недомолвками в письме стоит что-то еще, не стали бы звать – любоваться удалью брата! Разноцветные вымпелы и штандарты весело развевались под легким ветерком, длинная кавалькада, сопровождавшая регентшу, торжественным маршем направлялась на Юг. До места назначения оставалось уже недолго. Не терпелось увидеть этот бурлящий жизнью город с возносящейся ввысь септой, выстроенной на широкой рыночной площади, с живописными каналами и высокими домами из красного кирпича, столь не похожими на крестьянские домики под соломенными крышами. На забитых народом улицах толпились иностранцы со всех концов света и хорошо одетые торговцы. Они рассказывают много страшных слухов. Говорят, кронпринцесса совсем плоха, она не позволяла похоронить мертвое тело своего мужа-героя, приказывала слугам, чтобы те открывали гробницу, дабы она могла смотреть на труп, целовать и обнимать его, пытясь заставить восстать. Наконец ее силой заставили уступить, чтобы предать тело огню, а бедняжка слегла. В темницах творят жуткие вещи. Быстрой смерти государь не удостаивал тех, кого считал предателями, то есть всех. Ростки безумия были в нем, но они как-то слишком резко превратились в горечь для страны. Тяжело было сказать конкретно, когда проявилась душевная болезнь. Нетерпимый семьянин? Деспотичный господин для своих слуг? Повелители бывали разные. Когда Мейгора стали называть Жестоким, а Бейлора - Благославенным? Зевнула, да, действительно, все очень непросто. С удовольствием сняла с себя дорожную накидку и опустилась на подготовленную для нее кровать с занавесками из шерстяной матери. Ей сказали, что она может немного отдохнуть и распаковать одежду, пока за ней не придут. Башня десницы впервые душила его. Высокие окна были завешаны в знак траура, и зал освещался парой дюжин свечей. Это не помогало прогнать угнетающую темноту высоких потолков, и Серсее все это казалось каким-то местом заговоров, против нее – лично. Не сомневалась в существовании каких-бы то ни было приготовлений к выдаче ее замуж. Это просто уловка, чтобы заставить ее, жертву, до поры молчать. Никогда не позволяйте использовать вас ради собственной выгоды. Женщины способны не уступать мужчинам, когда сосредоточат на этом все свои усилия. Просто не учат думать о себе в таком плане и не позволяют подвергать сомнению свое подчиненное положение. Крикнула служанку расшнуровать ее дорожное платье и помочь снять нижнее. Потом подняла руки, и горничная надела на нее через голову наряд с квадратным вырезом. Прикосновение шелка к коже было чувственным, висячие рукава очень нравились. И длинный шлейф, обязательный при дворе, тоже. Волосы оставила распущенными, они ниспадали до самых бедер. Мальчик-паж отвесил галантный поклон, хорошо поставленная речь, одет он был в парчовый костюм для верховой езды, но вид имел мрачный. — Разве не идем к Милорду, моему отцу? — спросила она, сразу выстраивая в голове цепочку возмущенных протестов. — О, нет, сударыня! Мы идем к королю! Ее провели через прихожую, открыли дверь и отодвинули в сторону тяжелый занавес. И хотя на улице был разгар дня, в комнате царил полумрак. Освещали ее только мерцающие свечи. Когда глаза привыкли к темноте, она увидела, что окна закрыты плотными, не пропускающими света шторами, а стены затянуты черной тканью. Ощущение было такое, словно находишься в могиле. В зале стояла гробовая тишина. Огромный череп Балериона Черного ужаса отражал свет факелов, что плясал на его кости. Пустые глазницы источали холод. Эйрис был худ, и болтавшийся на нем балахон лишь еще более подчеркивал это. Интересно, отдает ли себе отчет в смерти наследника и кончине при очередных родах жены-сестры ? Опустилась в реверансе, снизу вверх, стоя где-то там внизу, у подножия этого жуткого королевского седалища. От трона отделилась тень, и узнала своего драгоценного родителя. Ее сомнения были не напрасны — где-то глубоко внутри она всегда об этом знала! Ей нужно было поступить, как послушной дочери и верноподанной : встать, пройти несколько шагов, разделяющих их, опуститься на колени, прижаться ртом к тонким губам и ждать наступления чуда. Но она словно застыла, не понимая, почему. Секунды утекали, медленно, невозвратимо. Оценивали, будто козу или лошадь. Убедившись, что здесь у нее все в порядке, обратил внимание на ее плоть, разглядывал серебряную ажурную вышивку, обвивавшую ее лодыжки. Повернулась, отчего-то ожидая полчища крыс, и только через минуту сообразила, что звук этот, нелепый смех, издавал король — не иначе скрипел зубами. Тем не менее она прекрасно понимала, почему, хозяин Утеса Кастерли готов был отдать ее замуж за человека, который был почти в три раза старше. Деньги, почести, преференции для фамилии : им всего и всегда мало. — Успойся, здесь я так же бессилен, никто не смеет перечить королю… — возразил батюшка, все такой же расчётливо-бесстрастный. — Я осмелюсь! — дерзко выкрикнула и, с сердитым шелестом взмахнув юбками на прощание. Если бы она посмотрела на него, Тайвин увидел бы в ее взгляде ненависть. Серсеи еще не хватились, поэтому пробраться через двор, казалось, нетрудно. Мягкие, сильные руки легли ей на плечи. Он был единственным, кто чувствовал и мыслил также. Никогда ей не найти никого, кто мог бы сравниться с ним. Никто не полюбит ее так, как Джейме. Близнеца распирало непонятное чувство: то ли страх, то ли боль. Видела, что сапоги и плащ покрыты дорожной пылью, а на челе от усталости обозначились морщины. За годы, минувшие с поры их детства, он превратился в прекраснейшего из молодых воинов. Золотые локоны, фарфоровая кожа, высокий лоб, врожденная неподражаемая утонченность — всё, всё в его облике возбуждало симпатию и интерес, стоило ему появиться в обществе. Взаперти дома она дни напролет воображала Джейме: какой он сейчас в свои четырнадцать… пятнадцать… с кем говорит своим чарующим, уже обретшим мужское звучание, голосом… на кого смотрит… кого любит… Бывало, впадала в неистовство, она кричала часами, как раненый зверь, вопли ее тонули в непроницаемой каменной тишине. Они продолжили (с формальной точки зрения — начали) спать вместе почти сразу, как им представилась возможность, как только польностью осознали себя. В них проснулось любопытство — других юных девушек и парней рядом с не водилось, да и чужим они никогда не доверяли. И почему было не показать себя, если это просто очередная игра, к тому же очень забавная, братец так смешно краснел и задыхался, прикасаясь к ее соскам вспотевшими ладонями, и поначалу было щекотно, но затем дыхание почему-то участилось. Их влекла Сила, Судьба : в ней заключалось нечто необъяснимое, нечто, лежащее за пределами разума и воли. Она щекотала нервы ощущением ужасного соблазна. Дарила острое удовольствие от понимания преступности. Завораживала до оцепенения. Покрывалась мурашками, представляя это. Но вовсе не от страха, а от приятного, почти веселого возбуждения. Игры заходили дальше и дальше. В следующий раз она стянула платье уже полностью, а вместе с ним и исподнее, давая Томасу разглядеть свое тело в пламени единственной свечи, колышущееся под зимним сквозняком, оно отбрасывало на ее гладкую молочную кожу таинственные зыбкие тени. Они научились касаться друг друга в самых секретных местах — в первый раз их это смутило, в последующие — завораживало, соединяя воедино посредством постыдной сокровенной тайны. Их собственная откровенность возрастала с каждым из таких моментов. — А если нас накажут Семеро? Задал очередной вопрос с таким замиранием, что это невольно позабавило сестру. — Тогда я убью их, — оскалилась, разворачиваясь. — Богов нельзя убить! — ответил ей. Теперь она начала злиться. — Ты глупый! Убить можно кого угодно. — Но ведь это… неправильно… — А что, по-твоему, правильно? — приподнялась на локте, чуть отодвинувшись. В подобных — нечастых — ссорах всегда отступал перед ее авторитетом. Ныне ей стало необычайно жарко, и у нее закружилась голова, с такой силой, что она испугалась упасть и оттого закрыла глаза. Через несколько мгновений ее щека оказалась притиснутой к мягкому, нагретому солнцем белому плащу, в нос ударил знакомый, родной запах. И испытание огромного радостного облегчения, какое наступает при пробуждении от кошмара, захватило ее без остатка. Присели, он обещал все сам – сегодня же ночью отплыть в загадочный Эссос. Она снова положила голову ему на колени. Хорошо знала, с каким самозабвением может посвятить себя целиком проблеме, волнующей его в данный момент, забыв обо всём остальном. В чужом краю им придется самим работать, добывать себе крышу и пропитание. Нет, рыцарь и дама, тем паче титулованные, не могут так унижать себя! Но если остаться… Убедилась в недугах похотливого старика, поэтому в скором времени могла превратиться в самую богатую и знатную вдову в стране, а у ее родни появлялся замечательный шанс побороться за Железный трон. И какая разница, перед кем раздвинуть свои ножки, все дело только в цене. Стиснув зубы, она стала готовить укрепления для своей крепости. Здесь было над чем подумать. Лунная дорожка осветила ведьму, обдумывающую колдовство, неподвижную и сосредоточенную, разошлась не на шутку. Враги для неё были прежде всего врагами, и, когда речь заходила об их устранении, её сердце превращалось в камень. Упивается предстоящей властью, как вином, и подобно вину, власть ударяет ей в голову. Она живёт и дышит одной властью. И при этом её единственное развлечение — притворяться и перед собой, и перед другими, будто она желает лишь одного: чтобы её считали обыкновенной женщиной. Но стоит только пойти ей наперекор, и маска спадает. Горе тому, кто узреет, что находится за этой маской, и в мире нет и не будет ни одного мужчины, который попробовал бы совладать с этим и остался в живых.