Её глаза

У этой девочки глаза пустые, стеклянные. Кисаме с насмешкой разглядывает Итачи, после чего слегка наклоняется и что-то говорит. Итачи не слышит его реплики. Он и вовсе ничего не слышит — его мир сузился, потускнел, осталась только эта бледная девочка со стеклянными глазами и оцарапанными ладонями. Она добровольно вступает в Акацуки — отыскивает их базу в Хи но Куни и сидит там восемь дней — ждёт, когда команда Итачи и Кисаме, принадлежащая этой базе, вернётся с миссии. Она не нападает — отводит в сторону технику, пущенную Кисаме от неожиданности, и показывает им свои безоружные руки. Итачи этому верить не спешит — только что именно этими по-девичьи маленькими руками она смела далеко не слабую атаку отступника Тумана, но всё же готов слушать. Она не говорит — достаёт из небольшой походной сумки свиток и показывает напрягшимся шиноби аккуратную цепочку иероглифов. Я не собираюсь нападать. Я хочу вступить в Акацуки, — Итачи мысленно усмехается — название организации написано двумя иероглифами, а не одним — она либо не знает правильного написания, либо же… И вправду понимает, куда собирается вступать.* Почему-то в первый вариант верится с трудом. Она как бы невзначай левой рукой поправляет чёлку, сверкая синим кольцом, надетым на мизинец. Тем самым кольцом, которое забрал Орочимару, когда дезертировал. «Небо» и «пустота»… Итачи отчего-то совсем не удивлён тем, что это кольцо у неё. Скорее, он удивлён тому, насколько оно ей подходит. В тусклом свете неугасающего факела переливается перечёркнутая пластина протектора с изображением листа, висящая на шее.

***

Её глаза холодные, острые. Юную отступницу организация впускает в свои ряды с радостью змеи, проглатывающей кролика. Итачи, правда, не особо доверяет подобным сравнениям — кем бы ни была эта девочка, но кроликом её назвать было невозможно. Скорее, видя плавность её движений и холодность глаз, Итачи приходит в голову образ пантеры, напряжённой перед броском, или же соколицы, высматривающей с небес свою добычу. Она — Хьюга с пробуждённым додзюцу, юный гений, в свои двенадцать освоивший все техники родного клана. Её глаза могут видеть на пять километров в любую сторону — Итачи доводилось побывать с ней в команде. Идеальное выполнение миссии, идеальная техника боя, идеальное взаимодействие с товарищем. И Итачи не может не сравнивать её с собой, но гонит подобные мысли от себя изо всех сил. Он не знает, да и не хочет знать причин, почему она покинула Коноху — но на миссии, сидя под хенге в дальнем темном углу малоизвестного паба, слышит отрывок разговора, от которого сердце сначала останавливается, а после начинает биться, словно желает вырваться из грудной клетки. — Г"рят, Коноха — ик! — оп’ть осталас' без гл’застиков, — говорит один в стельку пьяный голос. — Так уже ж лет семь как! — возражает ещё один, но куда более трезвый. Итачи едва заметно вздрагивает — вспоминать об этом не хочется, — но остаётся на месте. Только стеклянный стакан с нетронутым содержимым жалобно трещит, зажатый в тиски пальцев. — Та нее… — ик! — п' новой. Были у н’х же эти — ик! — с рентген’вским зр’нием, — судя по звукам, обладатель первого голоса вновь приложился к бутылке. — Каким зрением? — Н' в’жна, — речь первого стала совсем уж неразборчивой. Он со стуком поставил бутылку на стол и потёр руками лицо, что видел немного повернувшийся Итачи. После чего продолжил уже более чётко: — Хьюги. Да, ихний** клан… И всех убили, полностью. Или… почти всех. Итачи почувствовал, как пальцы всё с большей и большей силой сжимают стекло. — Кто… убил? — шёпотом, на пределе слышимости спросил второй, видимо, прочувствовав настроение. — Вестимо кто… Ты — ик! — не зря Учих вспомнил… Дочка главы клана — уж не знаю, зачем и почему… Больше от первого не выходит добиться и звука, он ревёт белугой и клянёт на чём свет стоит какой-то «эффект бабочки».*** А Итачи быстро покидает сомнительное заведение, оставляя после себя лишь осколки стакана да лужицу местного дешёвого пойла. Горстку монет хозяин трактира обнаружит у себя в кармане уже завтра. Как и рассказчик обнаружит завтра, что не в силах проснуться с перерезанным горлом — Итачи уже успел понять, чем же он насолил заказчику. Пусть и не собирался далее выяснять причинно-следственные связи.

***

Её глаза — две льдинки, под которыми разлит океан бесконечной грусти. Итачи никогда не был поэтом, но он готов слагать стихи, глядя в её лавандовые омуты. В службе Акацуки проходит год за годом, из маленькой худенькой девочки она медленно, но верно становится взрослой красивой женщиной. Она молчалива и печальна, она быстра и смертоносна, она не доверяет никому, и Итачи отчаянно гасит в себе желание заключить её в свои объятья и оберегать от всего мира. Он не знает, когда с ним приключились эти изменения, но он чувствует, что в нём что-то надломится, если с ней что-то случится. Он не желал, чтобы она умерла. Итачи был умелым шиноби. Более того, он был гением — он просто не мог не понять, что с ним происходит. Он полюбил её — и это было не похоже на любовь к Саске. Это было сродни чувству, что он испытывал к Изуми, но было много сильнее. Он смог обнажить клинок против Изуми. Убить Её же он был неспособен. Она ни разу не сказала ни слова за всё время, что он её знал. На миссиях она общалась исключительно жестами, вне их — при помощи давно знакомого свитка, но и в нём за все годы не появилось больше десяти записей. Постепенно были собраны почти все биджу — от однохвостого и до семихвостого включительно, остались только двое — хачиби, охрана вокруг которого была усилена в связи с обнаружением действий Акацуки, и кьюби, слывший самым сильным хвостатым. На сей раз Пейн отправил большую часть действующего состава за хачиби. Ловить кьюби же была отправлена разведгруппа из двух человек, владеющих додзюцу и знающих местность. И Итачи не мог бы оспорить этого решения с точки зрения расстановки сил — пусть девятихвостый и был сильнейшим, восьмихвостый ему уступал лишь самую малость, тогда как джинчуурики Кумо был вторым по силе после Райкаге, а джинчуурики Конохи… Был шестнадцатилетним неучем, как описывали его любые досье. Если смотреть с этой стороны, то группы из двух человек должно было хватить за глаза. Вот только ни один из членов группы не хотел драки.

***

Её глаза — что застывшая в один момент буря, прекрасная и страшная одновременно. Вот только Итачи не может понять, что именно это за буря и стоит ли её размораживать. Он — Учиха, он владеет огнём на генном уровне, но чувствовать его он так и не научился. Не зная, как завязать разговор, Итачи просто начинает говорить о том, как происходила Резьба клана Учиха, как окрестили её впоследствии. Он не забывает и о Мадаре, и о заговоре, и о Скрижалях. Он сам не замечает, когда начинает плакать. Господи, как же он устал от этого! Как долго он копил в себе всё это — все переживания, всю боль и слёзы. Всю тяжесть и весь страх. И как же стало легко на душе, стоило высказаться другому человеку. Пусть она не поймёт. Пусть осудит. Пусть его выгонят из Акацуки — плевать! Будь что будет. Когда он поднял взгляд на её лицо, ему показалось, что в её глазах мелькнуло что-то тёплое, но довольно быстро исчезло, растворившись во льду. — А что… случилось с кланом Хьюга? — наконец, спросил он. Она вздохнула и быстро выудила откуда-то из складок плаща тот самый свиток. Итачи не возражал — если он получит хотя бы такой ответ, это будет уже что-то. Но кисть она доставать не спешит, зато отматывает свиток до самого конца. Где мягко проводит ладонью, светящейся голубоватой чакрой над листом бумаги. На бумаге медленно проступает профиль длинноволосого подростка. Под рисунком подпись — Хьюга Неджи. Далее шёл текст, состоящий всего из нескольких предложений. «За провинность брата пытали с помощью рабской печати. От боли брат сошёл с ума. Он убил половину квартала Хьюга. Вторую половину убила уже я за то, что причинили боль брату». Далее бумага была менее гладкой, будто обильно смоченной водой. Приписка шла намного дальше. «Спасибо, друзья. Живи и будь счастлива, Ханаби. Простите, все…» Итачи подумал, что это похоже на предсмертную записку. И тут же и кивнул сам себе — девушка, стоявшая перед ним, не была той, что писала эти строки. Она умерла, когда ушла из деревни, перечеркнула полосой её знак на протекторе и вступила в Акацуки. Как умер маленький Итачи, вонзив катану в спину матери. Уже вновь собираясь отправляться, Итачи вспомнил о ещё одном вопросе, который он хотел задать — он касался Орочимару. Но, ещё раз взглянув в Её глаза, передумал. — А как… тебя зовут? — спросил он, чувствуя, как теплеют кончики ушей от приливающей туда крови. — Хината, — шёпотом, так тихо, что Итачи едва удалось расслышать, сказала она.

***

Её глаза — не лёд, не стекло. Они не безжизненны и тем более не безэмоциональны. Итачи смотрит на бурю чувств, что проносятся на её лице, активированным шаринганом, стараясь запомнить всё, каждую мелочь этой прекрасной картины. Одной из последних, что он увидит в своей жизни. Об их приближении уже давно известно — их встречают у кромки леса, что стеной стоит на страже Деревни, скрытой в Листве. Итачи вглядывается в знакомые лица: Какаши-семпай, Третий-сама, почтенные Шикаку, Иноичи и Чоуза, Асума-семпай и Куренай-сан… В самом деле, знакомых не так уж и много. Опала старая листва, почти никого не осталось из выпуска Итачи, нет знакомых, что сложили головы на поле брани… Но целы корни и новая крона пошла в цвет — становится в боевые стойки толпа подростков. Выходит из-за спины сенсея Саске, сверкая алыми глазами, в которых с безумной скоростью вращаются три томоэ шарингана. Выступает чуть вперёд девочка в традиционной одежде и вздутыми венами вокруг лавандовых глаз. Спрыгивает откуда-то сверху желтоволосый юноша в чёрно-оранжевой спортивной куртке. И тихо, хрипловато, на пределе слышимости Хината произносит: — Наруто…