Его остановка

К такому жизнь Антона не готовила. Он через многое прошёл и трудности преодолевать умеет, но испытание тотальным бездействием является едва ли не самым жёстким за последние несколько лет. Времени, которого всегда не хватало, внезапно становится слишком много, и Антону совершенно некуда деть его и себя. Идёт n-ный день карантина — Антон уже сбился со счёта, — и он решительно не знает, чем ещё заняться. Четыре стены давят на психику, сжимая в тиски. Он ходит из угла в угол, как тигр в клетке, воет от безысходности как волк, ест и спит, как бесполезный избалованный котяра, и ощущает себя так же. Антона угнетает даже не запрет как таковой — мало ли в жизни запретов, он взрослый человек и всё понимает, — а невозможность действовать, прикладывать усилия, ставить задачи, бороться и побеждать. Подобно предкам человечества из каменного века, он хочет выйти и охотиться на мамонта, а не отсиживаться в тёплой и безопасной пещере у опостылевшего очага. Он ведь мужчина, и его предназначение — вкладывать душу и силы в любимое дело, а он стоит на паузе подобно недопетой песне. Антон выкладывает фото в Инстаграм, в его глазах — вся мировая скорбь. Так нестерпимо скучно, так надоело всё — телик, соцсети, даже приставка, в которую, казалось раньше, он мог бы играть вечно и даже мечтал об этом. Бойтесь своих желаний: они, блять, исполняются. Перепинав в квартире все хуи, Антон решает на потеху подписчикам доебаться до Ириного кота. (Кукушка ласково машет ему на прощание, а белка радостно приветствует в своих рядах.) Даже прожив с этим животным бок о бок не один год, он всё ещё считает его Ириным, не их, и думает, что вряд ли это может измениться. Худое перемирие, в котором существуют представитель сильной половины человечества и самец семейства кошачьих, как известно, лучше доброй ссоры. И держится оно — теперь Антон знает точно — на том, что время, проводимое совместно, обычно исчисляется в минутах: он постоянно занят и домой приходит только ночевать. Антон уверен: Люк его не любит. В глазах животного явно читается презрение и отражение того, что он каким-то невообразимым образом всё знает. Есть мнение, что кошки обладают высшим разумом и понимают больше, чем некоторые люди. А может быть, на самом деле всё весьма банально и животное просто чувствует запах. Запах другого мужчины, и ему это не нравится. То, с чем давно смирилась — или сделала вид? — его хозяйка, Люку не по нутру, и он не собирается этого скрывать. Антон включает камеру и, тяжело вздохнув, записывает сторис. — Мужчина, Рязань, выходим! Ваша оста… — Антон отдёргивает руку, пытаясь уберечь её от острых зубов. — Ваша останов… Ваша, говорю, остановка! Ну-ка выходим из поезда, — рычит он, превозмогая боль, — выходим из поезда, ай! Выходим из поезда, сказал, выходим! Антону кажется, что кот, царапая протянутую к нему голую ладонь когтистой лапой, пытается сказать: «А-а-а, пахнешь тут своим Арсением, вот и пиздуй к нему!» А он и рад бы пиздовать, да только ёбаный карантин лишает этой возможности. Антон кота тоже не любит. Скорее робот-пылесос дождётся от него ласкового слова, чем этот агрессивный комок вечно линяющей шерсти. В пронзительных жёлтых глазах застыло осуждение. Как будто его мало от хозяйки. Где она, кстати? Антон прислушивается к негромким звукам с кухни: Ира очевидно решила что-то приготовить. Опять еда. Как же всё заебало. Ему нестерпимо хочется вернуться в то время, когда он просто жил и не ценил простых вещей: идти по улице, вдыхать не через ёбаную маску пусть загазованный, но не заражённый воздух, общаться с людьми не посредством айфона, без страха здороваться за руку, касаться… его. Антона каждый раз подкидывает, когда он видит очередную сторис или фотографию то в машине, то на хуй-пойми-какой площадке, то на крыше, и явно не дома своего. Он уже устал орать, рискуя спалиться перед Ирой, на этого придурка, который думает, что ему всё нипочём, записывает видео про хрень, торчащую из носа, невинно хлопая при этом своими невозможными глазами. Антон уже и пускал в ход обидные намёки на возраст, мол, ты, Арс, в группе риска как самый престарелый, и грозился лишением секса, на что в ответ только и слышал мрачное «Нашёл чем пуганого напугать». Верхом Антоновых острасток было «Я, блять, сейчас приеду, насильно затащу тебя в квартиру и наручниками к батарее прикую», но только вот беда — на этих словах глаза Арсения так нехорошо блестели, что становилось ясно: он только этого, подлец, и ждёт. Антон не знает, что становится последней каплей: саднящая рука, которая перекликается с ноющей болью в сердце, Ирин похер-фейс или вид слишком идеальной попки, обтянутой домашними штанами и не вызывающей ни капли трепета внутри, но результат один — у него что-то щёлкает. И вот он не выдерживает и, бросив беглый взгляд на девушку, которая из кухни переместилась в спальню и теперь лежит, удобно распластавшись на подушках, и смотрит тысячный по счёту сериал, тихонько притворяет дверь и начинает собираться. Хоть Антон и не служил, но фору может дать любому солдату: ему хватает сорока пяти секунд, чтоб поменять трико на джинсы, завести с пульта машину и кинуть в рюкзак пару футболок и трусов просто на всякий случай — Антон действительно не знает, для чего. Из дома он выходит не прощаясь.

***

Поток автомобилей на дороге подсказывает, что люди откровенно «имели» карантин «в виду». Непрекращающаяся пробка раздражает, Антон давит на клаксон в бессильной злобе: «Ну вот куда вы все?! Ладно я к Арсу, а остальные?..» И что, собственно, заставляет его верить, что он застанет дома своего перекати-поле-любовника, ведь Инстаграм последнего свидетельствует об обратном. Антон игнорирует лифт, взлетает вверх по ступенькам на нужный этаж, с колотящимся сердцем нажимает звонок. Тот тихой трелью распадается на части внутри квартиры, и Антон стучит, не в силах более терпеть. Неужто нет дома… Где. Его. Носит?! Он колотит в дверь уже ногами, в отчаянии забыв о столь полезной вещи как мобильный телефон. Просто он так устал от вынужденного общения лишь через гаджет, что подсознание само отталкивает очевидный вариант. Когда расстроенный и растерявший всю надежду Антон прислоняется лбом к массивной двери, она вдруг открывается — так неожиданно, что он вваливается в квартиру, едва не падая, но будучи вовремя подхваченным хозяином. Тот заросший, сонный, явно только с кровати. — Какого хера? — выпаливают они одновременно, и тут же хором ржут с этого тайминга. — Говори первый, — разрешает Арсений. — Нет, старшие сначала, — парирует Антон. Арсений фыркает, но всё же уступает: — Чего припёрся? Карантин же, нормальные люди дома сидят. Антон закатывает глаза: — Я в первый раз из дома вышел за неделю! Я ёбу скоро дамся, Арс. И я соскучился безумно, — шёпотом на ухо, притягивая к себе, целуя в жёсткую щетину. — Фу, какой ты несознательный гражданин, — Арсений делает вид, что пытается увернуться из объятий, — не соблюдаешь изоляцию, руки не моешь, целоваться лезешь… — Себе скажи спасибо, что спровоцировал меня на нарушение карантина, — ворчит Антон, снимая обувь, и всё же идёт в ванную под делано сердитым взглядом хитрых глаз, в глубине которых плещется торжество. — Я, между прочим, раненый, — жалуется он, вытягивая вперёд повреждённую хищным животным кисть. Арсений немного хмурится, рассматривая царапину, затем прикладывается к ней губами. — К ранам руки ты меня привлеки. Антон смеётся, тянет этого придурка на себя, зарывается носом в тёмную макушку и вдыхает такой родной, знакомый и нужный как воздух запах. — Даже не буду спрашивать, кто из нас здесь больной. — Похоже, оба. И вроде ничего принципиально не меняется: по-прежнему рекомендуется не покидать без лишней нужды квартиру, технички не проводятся, концерты раньше лета не планируются, в сети гуляет фейк о том, что скоро можно будет выходить на улицу лишь по специальным пропускам, но Антону на это всё так сильно похуй. Ему наконец спокойно. Четыре стены больше не давят, весна на улице уверенно вступает в свои права, а сам он чувствует себя дома — в этом месте, рядом с этим человеком. Здесь определённо его остановка.