Солнце садится на востоке

В Мексике солнце греет. Шон думает, что здесь должно быть так же удушающе-жарко, как было в Неваде, но несмотря ни на что в лучах солнца в Пуэрто-Лобос он греется, но не умирает от жары. Он умирает иначе. Каждый день понемногу. Когда в очередной раз прокатывают с работой, когда впервые видит мужчину, похожего на отца - его рвёт после, выворачивает наизнанку в грязной подворотне, его душит давно задвинутой в самый дальний угол болью потери. Шон помнит - знает, - что должен быть сильным за двоих. Что должен быть самым сильным на свете старшим братом. Что не имеет права раскисать, не имеет права сдаваться, опускать руки. Он учится - заново - быть старшим, ответственным, взрослым. Он возводит в абсолют умение заботиться и оберегать. Теперь, когда не нужно бежать, когда можно выдохнуть - хотя бы боль бесконечных скитаний - и осесть в логове, которое только их, он вдруг совершенно не знает, как с этим жить. Теперь, когда не нужно бежать, у него больше нет цели. Раньше нужно было накопить денег, добраться до Мексики, убежать, и вот они здесь, на развалинах отцовской жизни и своих собственных тоже, и цели нет. Надо теперь как-то жить. Найти работу, отстроить дом, научить брата испанскому и устроить его в школу, начать работать над мастерской. Но эта цель слишком огромна, слишком размыта, и Шон не знает, за что хвататься. Его перемыкает: всё кончилось. Его перемыкает: теперь он на самом деле старший. Не просто брат - он теперь взрослый, по-настоящему взрослый. Он по-настоящему ответственен за них. Если он не найдёт работу - Даниэлю будет нечего есть. Если он заболеет, то некому будет позаботиться о младшем брате. Если с ним что-то случится, то братец останется один на целом свете. И может быть, он не пропадёт, может, найдётся кто-то, кто позаботится о нём, но это только лишь может. На него в первые же дни волнами, снежным комом обрушивается одно осознание за другим: он теперь взрослый, он больше не ребёнок и даже не подросток и не имеет права им быть. Он старший. И у него больше нет времени на глупости. Вся его жизнь теперь подчинена младшему брату, потому что иначе - никак. Вся его жизнь теперь ради него. Он сидит на «заднем дворе», зарыв ступни в песок, и пишет крупными буквами в скетчбуке: П Л А Н не сдохнуть, пишет он мелко-мелко в самом низу страницы. добыть денег, пишет он и подчёркивает жирно-жирно, продавливает в какой-то момент дырку в странице. Дописывает: легально, внутри странно колет принятием-непринятием, Шон не обращает на это внимания. Он не преступник. Они никогда не были преступниками. Он пишет: научить мелкого испанскому. Он пишет: жить нормально. И совсем не знает, что это означает. Он учится не прятаться, учится не оглядываться назад - зарывает прошлое подобно недоеденной добыче, чтобы никогда больше о нём не вспоминать. Он учится считать английский чужим языком, Америку - чужой страной, а американцев - «демократическим сбродом, живущим за наш счёт». Но Америка, вдруг понимает он, - это не просто страна за огромной стеной, которую они с братом оставили позади. Америка - это отец, погребённый в неизвестной никому могиле. Это мать, обретённая внезапно и потерянная безвозвратно, которой - так неожиданно! - ему не хватает до зуда под кожей. Она знала бы, как теперь быть. Она знает, что такое начинать жить сначала. Америка - это хрустящий снег под ногами у Клэр и Стивена. Это лай щенка и грозный рык пумы, это палящее солнце Невады и расплывающийся горизонт. Это маленький брат, забирающий себе последнюю шоколадку, - Шон отдал бы ему последнюю каплю крови, не то, что шоколад. Это Лайла и первая на двоих сигарета в Сиэтле - в совсем другой жизни, которая с каждым днём в Мексике становится всё более размытой. Америка - это шум вековых деревьев над головой и запах хвои. Это густой дым от одного косяка на двоих, жёсткая земля под спиной и тихий перебор чужой гитары. Америка - это не только то, что он потерял. Не только то, что осталось там, в прошлом, которое уже не вернуть, как бы Шон ни старался. Америка, вдруг понимает он, - это ведь и сила его маленького - такого взрослого, господи боже, - брата, без которой они бы пропали. Америка - это его последнее и первое объятье с мамой - язык больше не поворачивается называть её Карен. Америка, думает он, - это чужая тёплая ладонь на колене. Это вкрадчивое «тогда чего же ты боишься?» - o dios mio, он боится так многого, если бы только кто-нибудь знал! Это нежный взгляд голубых глаз - в отсветах неровного света они цвета льда, но Шон всё равно тонет в них, как в море, - и сколько бы он отдал, боже, чтобы остаться в том моменте. Чтобы вернуться в тот лагерь, работать на чёртовой конопляной плантации, а после, ночью… После не было ничего. После он остаётся с одним глазом, потерянным братом и… Шон запрещает себе думать, как хотелось забраться в чужую больничную палату, лечь рядом на больничной койке и чтобы всё это кончилось. Чтобы Даниэль вдруг оказался рядом и был совершенно в порядке, чтобы отец не умирал, чтобы им не нужно было всё время бежать. Чтобы всё это просто закончилось. *** Он бережно хранит письмо Финна. Перечитывает по ночам, когда Даниэль засыпает, - его больше не мучают кошмары, но они всё ещё не могут долго находиться порознь и спят в одной кровати, сплетаясь телами, словно единый организм. Даниэль боится, что проснётся однажды один где-то очень далеко от Пуэрто-Лобос и вся их новая жизнь окажется не более, чем сном. Шон боится стольких вещей, что даже не берётся перечислять. Он переписывает телефонный номер Финна на форзац скетчбука, записывает в новый телефон, он выучивает наизусть, и иногда, перебирая в голове цифры, он думает: не нужно звонить. Он думает: всё теперь по-другому, всё совсем иначе. Я здесь, а он там, у него общественные работы, Сан-Диего и брат. Он думает, что для Финна это шанс начать всё заново и больше не совершать ошибок, которые он не сможет исправить. Но снова и снова прокручивает в голове строчку, что Финн думает о нём. Он сам думает о Финне намного больше, чем должен. У него дел по горло, у него брат, которого надо ставить на ноги, а ему мерещится то колючее прикосновение пробивающейся щетины, то тёплые широкие ладони, то просто - чувство защищённости. И Шон вдруг понимает, что в ту ночь, в то короткое мгновение вместе он впервые за всё время забыл о том, как враждебен мир вокруг и как опасен, и почувствовал, что он в порядке. Что кто-то позаботится и о нём тоже. Что его подхватят, если он оступится. Ему помогут подняться, если он упадёт. Мир после сузился ровно вполовину. Мир после стал как никогда опасным. Мир сгорел в чужой маленькой церкви, мир выстроился странными огромными скульптурами, сложился созвездиями в бескрайнем небе над Большим Каньоном, мир взорвался выстрелами и окрасился кровью Даниэля, мир шумел прибоем океана за домом. Но пока Шон помнил, что где-то в этом мире, где-то очень далеко, есть кто-то, кому он был небезразличен, он продолжал дышать - хотя бы иногда. Он набирается храбрости и звонит Финну перед рассветом, выбравшись из постели брата, - Даниэль шумно сопит во сне, свернувшись клубком, как замёрзший волчонок, - и сердце так быстро стучит в груди, что Шону кажется, что оно сейчас вырвется наружу, сломав рёбра. У него потеют руки, хотя на улице прохладно, у него дрожит сигарета в пальцах, ему уже несколько месяцев как семнадцать (а иногда кажется, что целых семьдесят один) и всё, на что он надеется, - что Финн возьмёт трубку. - Финн? - спрашивает он в ответ на сонное, шуршащее «алло» - сколько времени прошло, господи, не сосчитать, не пережить. - Это я. В груди разливается тепло и отчаянная нежность. В горле сжимает так сильно, что он не может вздохнуть, он хватает воздух губами, как выброшенная на берег рыба, он сжимает трубку так сильно, как только может, и наконец может дышать только тогда, когда за тысячи километров от Пуэрто-Лобос Финн выдыхает в трубку его имя. - Вы добрались, - произносит Финн так уверенно и облегчённо. Словно он правда, на самом деле ждал этого звонка. Если закрыть глаза, то в шуме прибоя можно услышать, как перешёптывается листва над их головами. *** Когда все подростки влюблялись, впервые целовались, впервые занимались сексом, впервые чувствовали боль от разбитых сердец, Шон держался на одной лишь любви к брату и чувстве долга, обещании отцу, желании, чтобы все оставили их в покое и дали им зажить заново. В Мексике они с Даниэлем не нужны никому. Они - два волчонка, сбежавшие так далеко, как только было возможно, - и вся их стая осталась там, в Америке, которая превратилась в далекий мираж. Мать-волчица, которую они почти не знали, старый волк и старая волчица, что пахли снегом, - они стали для Шона лишь очередным рубцом на его полной шрамов дороге. Но Финн остается. Он там, в Сан-Диего, и Шон ждёт его так сильно и верно, как могут ждать лишь волки. У него не было времени разбираться в своих чувствах к кому-либо, пока не появился Финн - господи, у него даже не было чувств к кому-либо, пока не появился Финн! Но было так много ночей без сна, так мало воспоминаний и времени вместе, и Шон перебирал всё это в памяти с нежностью человека, берегущего самого дорогое, чтобы понять - он действительно ждёт. Он действительно хочет. Теперь он живёт ещё и ожиданием встречи - научившись молиться и обретя Бога, Шон перебирает старые чётки и просит о том, чтобы Финн чувствовал тоже самое. Он просит: пусть та ночь не была напрасной. Пусть всё это ожидание не было напрасным. Мария, благодати полная, пусть путь его будет лёгким и ветер попутным. Защити его от опасностей, помоги ему, пусть он доберётся сюда живым и здоровым. Господь пастырь мой, произносит он тихо, я никогда не просил для себя, я никогда и ничего не просил, но прошу сейчас: приведи его домой. И искренне верит, что здесь, в Пуэрто-Лобос, у них - у них с Финном, - правда может быть дом. Даниэль сонно жуёт хлопья за завтраком, когда Шон треплет его по волосам и говорит, что завтра приедет Финн. Младший брат смотрит в ответ как-то очень взросло, прищурив чуть опухшие ото сна глаза, и спрашивает: - Он останется? Шон хочет ответить «да, да, он останется, навсегда», но лишь пожимает плечами. «Можно мне сегодня лечь с тобой?», спрашивает Дэнни позже - это последний их вечер вдвоём перед приездом Финна. Шон кивает - он никогда не отказывает, он любит своего маленького брата всё так же сильно, а Даниэль нуждается в нём намного больше, чем думает. Шон прижимает к себе младшего брата, который всё ещё сопит, когда засыпает, и ловит себя на мысли, что Даниэль таким образом словно отпускает его. Словно разрешает ему сделать что-то для себя. Как разрешил там, в Дали, словами «я просто хотел, чтобы ты рассказал мне!» Шон много думал об этом - хотя бы потому, что больше не может себе позволить совершать необдуманные поступки. О том, нормально ли это всё, правильно ли, можно ли вообще так: он, его младший брат и укурыш из Калифорнии - Монтаны, конечно, Финн же из Монтаны, - в которого Шон всё ещё по уши влюблён? Если вспомнить слова отца: какой пример он подаст этим брату? Они подадут. И если Финн останется - если он правда останется, - кем они будут друг для друга? Бойфрендами? Семьёй, которую так искал Финн и в которой теперь так нуждался Шон? Чем-то большим? Там, в Америке, всё это не значило бы ничего. В большом городе в Мексике, наверное, тоже, но в крошечном городке на побережье с высоким уровнем преступности, регулярными разборками между бандами… В городке, где они - чужие, нелегалы, - здесь они смогут нормально жить? И что делать, если нет? Вопросы клубились в нём роем, жаля болезненно, и ни на один у Диаса не было ответа. «И когда я вышел из тюрьмы, - говорит Финн в его воспоминании, - я решил - нахер всех». «Нахер всех», - повторяет за ним Шон. Брата он защитит. Себя - тоже. И Финна. Они справятся. Даниэль давно вырос из сказок, но как и сотни раз до этого просит рассказать о братьях-волках. Эту историю можно писать бесконечно, ведь она будет жить, пока живут они. И Шон рассказывает: как братья-волки устроили себе логово на берегу океана и младший брат-волк обрёл новых друзей волчат, и как к ним стали приходить разные звери за помощью, и взамен они приносили волкам мясо и кости, и как… - …до них добрался старый друг? - сонно спрашивает Даниэль. Он засыпает всё ещё быстро. - Да, добрался, - говорит Шон и гладит брата по волосам. - Он проделал очень долгий путь, полный опасностей, чтобы их маленькая стая воссоединилась. Он добавляет про себя: навсегда. И не смеет в это верить. *** Шон волнуется так сильно, что курит одну за одной, сидя перед домом. Даниэль волнуется тоже, но с недавних пор он стал чуть скрытнее, чуть молчаливее. Шон списывает это на возраст - он тоже был таким, кажется, - и пытается принимать как данность. Его брату скоро двенадцать. У его брата новые друзья, новые интересы. Его брат почти взрослый, но такой маленький и беспомощный, как новорождённый волчонок. Шон знает, что будет опекать его и заботиться о нём до тех пор, пока не умрёт. Это его обязанность. Это его долг. Это его ноша, и он никогда, видит Бог, никогда не роптал на это. Но вновь он думает: пусть Финн останется. Пусть это будет только моим. Мне тоже нужен кто-то. Этот эгоизм прожигает его насквозь, и ему больно. Ему больно, и бьётся всё внутри: ты не имеешь права, ты не имеешь никакого права на это. Чувство вины грызёт его, как волк от голода грызёт кору молодого дубка, лишь бы съесть хоть что-то. Чувство вины воет в нём болью и требованием забыть обо всём и вспомнить наконец, что он нужен Даниэлю. Что Даниэль не сможет без него. Что Даниэль всё ещё ребенок. У Финна из вещей - рюкзак за плечом и толстовка, повязанная на поясе. Он ровно такой же, каким Диас помнит его - с улыбкой широкой и светлой, с тёплым, вечно любопытным взглядом, уверенный, сильный, свободный, несломленный. Он возникает как образ, и чем дольше Шон смотрит, замерев на месте, не смея отвести взгляд, тем больше боится, что образ исчезнет, растворится и окажется сном. Он не сразу замечает, что у Финна теперь не дреды, а обычные волосы, которые треплет ветер. Что у него появились новые татуировки и сам он выглядит старше - время не пощадило и его. Шон неловко трёт щёку под повязкой на глазу, косится на Даниэля, который занят своими делами, но, словно почувствовав его взгляд, поднимает голову и тоже видит Финна. Мелкий срывается с места вихрем, почти врезается в Финна, обнимает со всей силы и что-то кричит, МакНамара что-то говорит ему в ответ и треплет его волосы, но Шон не слышит. Финн смотрит только на него, и лишь это имеет значение. Вдруг он понимает, что совершенно не знает, что делать. Что говорить, как себя вести, как быть, - он так долго прокручивал этот момент в голове, но всё равно всё не так. Всё совершенно иначе. У Шона в пальцах тлеет сигарета, в груди взрываются все чувства сразу - он даже не знал, что может испытывать так много всего одновременно, - и он заставляет себя подняться лишь когда Даниэль наконец отлипает от Финна, не переставая болтать. Это Финн втягивает его в объятья. Шон и забыл, что Финн немного ниже, - он утыкается носом в чужие волосы, жадно вдыхает чужой запах пыли и шампуня, обнимает изо всех сил в ответ и думает только: ты здесь, ты здесь, ты здесь. - Привет, милый, - говорит Финн так тихо, что кажется, будто ветер шепчет слова за него. Столько времени прошло, Dios Mio…