Благой ночью

Воздух в майскую ночь был напоен цветением. Душистый аромат лугов мешался с жаром кострища, тонул в отголосках сорванных стеблей, корнем уходил в истосковавшиеся по влаге легкие. Утопающий по колено в траве, Лютик прохаживался вдоль широкого поля и изредка поглядывал на семенящего сзади спутника. Геральт то и дело сводил брови, чертыхаясь под нос. Ему не нравилась идея барда сделать привал, особенно в таком шумливом месте. Однако битва с последним чудовищем вышла ведьмаку боком — как в прямом, так и в переносном смысле, и Лютик, искренне обеспокоенный состоянием друга, все же убедил его отдохнуть с дороги. — Только не порть праздничную атмосферу своей кислой миной, Геральт. Я не хочу, чтобы нас опять выгнали из-за того, что ты как-то не так посмотрел на прохожего. — Я не собираюсь к ним присоединяться, — сухо отрезал ведьмак, идя к мигающим на горизонте огням. — Устроюсь где-нибудь в тени крон. Меня никто и не заметит. — Опять ты за свое, — со вздохом протянул бард. — Хватит уже предаваться гордому одиночеству. Развейся — когда у тебя еще будет возможность насладиться такой прекрасной ночью? Геральт лишь недовольно хмыкнул, и остаток пути они продолжили в молчании. Лютик задумчиво водил ладонями по верхушкам травинок. Он видел, что ведьмака что-то беспокоит, но не решался задать вопрос напрямую. Даже спустя столько лет совместных странствий Геральт оставался для него книгой за семью печатями, ключи к которой подчас оказывались неподходящими. После долгих и утомительных попыток расшифровки Лютик уже не тешил себя надеждой открыть ее полностью — слишком сложны и хитроумны были ее замковые механизмы. Неспособный пробиться дальше первых страниц, бард мог лишь позволить себе с заботой глядеть в сияющие янтарем глаза и верить, что сокрытая в их глубине печаль рассеется как можно скорее. Тем временем поблизости вовсю кипел праздник. Вдоль зеленых трав луга кружили хороводы, мелькая в ночи десятками белых одежд. Лютик завороженно наблюдал за тем, с какой прытью блистали стопы ног, с каким невыразимым изяществом встречались и спустя мгновение расходились скрепленные ранее кисти рук. Пышные венки пестрели на волосах танцующих, то и дело норовя слететь от стремительного хода тел. Освещенные вздымающимися искрами костров, маленькие круги постепенно расширялись, вовлекая в свое сцепление все больше и больше людей. Музыка звучала со всех уголков импровизированной площадки — будь то напевы водящих хоровод или же струнный перебор, дрожащий в небе тонкой, пронзительной трелью. Очарованный представленным зрелищем, бард оторвался, только когда могучая рука нетерпеливо дернула его за плечо. Лютик улыбнулся и, заметив грозное выражение напротив, сказал: — Прибереги это лицо для монстров. А то рискуешь распугать все приличное общество. Снова. Миновав поросшую степь, они вышли на облюбованный сельчанами участок и принялись искать себе место. Явись они в другой день, их тут же бы осадили плевками и ставшими уже такими привычными проклятиями убраться куда подальше. Но в Беллетэйн на людей находила благодать. И даже золото ведьмачьих глаз было не в силах смутить праздничный настрой. Затянутый в гудящий поток, Лютик вдруг заметил, как через толпу к нему идет симпатичная девица, и приветливо улыбнулся. Польщенная вниманием менестреля, она хихикнула и игриво потянула его в сторону дальнего шатра. — Милсдарь ищет, где переночевать? Можно пойти к нам — гостеприимством не обделим. — Покорно благодарю за предложение, однако со мной еще друг... Она с любопытством глянула барду через плечо и, завидев отвернувшегося в недоумении ведьмака, дружелюбно махнула рукой: — Пускай идет с нами, и ему местечко приищем. Лютик кивнул Геральту, и тот, на мгновение замешкавшись, послушно последовал за ними. Недолгую прогулку их сопровождали пытливые взгляды. Одна из девочек, маленькая, с пунцовыми от непрерывного танца щеками, проявила же особую дерзость — подкралась к ведьмаку из-за спины и, накинув тому на голову венок, вприпрыжку отбежала назад. Лютик не сдержался и прыснул со смеха — настолько потешно выглядел Геральт, суровый и неприступный, в коронке из нежных цветов. И хотя свирепый блеск кошачьих глаз тут же заставил его умолкнуть, при всем показном недовольстве венок Геральт не снял. Лютик больше не смеялся. Лишь скромно наблюдал за развевающимися на ветру прядями, в сплетении которых, точно маленькие солнца, сияли головки ромашек. Пройдя по устланной лепестками земле чуть дальше, они достигли крытого шатра, освещенного изнутри мягким горением лампады. — Сейчас здесь никого нет, все ушли на поле, — пояснила девица и вопросительно посмотрела на незнакомцев. Казалось, она в первую очередь обращалась к барду. — Присоединитесь? Вот-вот начнется пир и... — Я останусь, — прервал ее ведьмак, укладывая на пол ножны с мечами. — Я тоже! — почти в голос с Геральтом воскликнул бард, чем несколько озадачил девицу. — Ну, хорошо, тогда... не буду мешать вам, — она нерешительно направилась к выходу, бросая желанные взгляды на Лютика. Тот уже не смотрел на нее. Секундный шорох тканей, и они снова одни. — Ты не обязан сидеть со мной. — Верно, я тебе — не сторож, — отчеканил Лютик и неразборчиво покрутил пальцем. — Но кто-то же должен помочь тебе с бинтами? — Я и сам могу справиться. — Не сомневаюсь в твоих способностях, однако и у лучшего из возниц бывают плохие дни. Так что, будь добр, передай бразды правления в здоровые руки. — Лютик... — Не спорь со мной, — мягко возразил менестрель и придвинулся ближе. — А теперь повернись к свету. Геральт нахмурился, но противиться не стал. Молча стянул броню и, обнажив перевязанный наискось бок, уставился в пустоту. Белесые линии шрамов в дрожащем сиянии лампады подсвечивались, как раскаленная в кузнице сталь. — Нехило же тебя этот волколак отделал, — закусив кончик языка, бард медленно распутывал слои ткани, открывая вид на обезображенную иглами когтей рану. — Ох ты ж... Уверен, что здесь не нужна мазь какая-нибудь? — Не нужна. — Ну-ну, надейся и дальше на свою чудодейственную регенерацию, — с недоверием в голосе пробормотал Лютик. — Подхватишь потом какую-нибудь заразу, свалишься бездыханный и в канаве умре... — В сумке. Белый бутылек. — Так бы сразу, — красноречиво закатил глаза Лютик и пошел искать лечебную настойку. Выудив из множественных карманов переливающуюся склянку, он вернулся к ведьмаку, смочил пыльные ладони водой и, нанеся на пальцы мазь, коснулся горящей раны. Руки его призраком чертили по распаленной коже. Невесомо, точно боялись сорвать струнный ряд любимого инструмента. Лютик усмехнулся наивности своих опасений. Тело напротив сносило гораздо более серьезные удары, по сравнению с которыми легкие движения его пальцев отзывались лишь безобидным дуновением. Выносливый, не подающий вида боли — внутренней и внешней, Геральт казался барду вылитым из горных цепей. И все же в касаниях его сквозила нежность. Словно за сокрытой камнем крепостью, за нерушимыми стенами бастиона таилось по-настоящему чуткое сердце. — Все хорошо? Не сильно жжет? В ответ — молчание. Лютик знал, что спрашивать, вероятно, не следовало, как и говорить вообще. Геральт все равно не рассказал бы ему о своих ощущениях. Слова менестреля часто предназначались не тому, к кому по идее были обращены, а самому себе. Просто, чтобы убедиться. Лютик продолжил втирать мазь и вскоре ощутил, как сглаживаются под руками напряженные изгибы мышц. Он самодовольно улыбнулся проделанной работе и принялся накладывать на обработанную рану свежий слой бинтов. Как следует закрепив узел, бард подался вперед и украдкой взглянул на скрытый тенью профиль. На лице ведьмака лежала печать недавней печали, но что-то в ней изменилось. Если раньше в отстраненном взгляде его читалась тоска, то теперь она переросла в горечь сожаления. Сожаления к Ней. Лютик отвернулся. И хотя душа его рвалась к утешению и трогательным заверениям, что все когда-нибудь уладится, тяга его слов рушилась от одного простого осознания — не ему надлежало врачевать эти душевные раны. В последний раз коснувшись перевязанной спины, он поднялся с колен и непоседливо, точно не был сейчас уязвлен левой мыслью, проронил: — Ты отдыхай, а я пойду раздобуду нам чего поесть. Явиться на пир и не воспользоваться его дарами было бы тем еще грехом! Залившийся внезапным румянцем, он уже собирался выскользнуть из шатра, как его настиг зов. Резкий, точно сцепившая основание шеи гаррота. — Спасибо, Лютик. Менестрель остановился. Поразительно, сколько этот голос — грубый, холодный и равнодушный — имел над ним власти. Как он, точно жаждущий в пустыне, ловил редкие капли одобрения и благодарности, мигом забывая о мнимых чести и достоинстве. И как сердце его, ветреное и легкомысленное, предательски сжималось перед сказанным сейчас. Извечный пустяк для ведьмака, Лютику небрежно брошенное слово было ценнее тысячи похвал и лавровых венчаний. Но в этом порочном спектакле на двоих он играл лишь третьестепенную роль. И никакие подачки в виде радушных изречений не были вправе дать ему надежду на большее. Лютик сдавленно кивнул и со вздохом вышел наружу. Пылающее лицо его окропил сухой ночной ветер. Он опустил голову и, не разбирая дороги, пошел вперед. Неважно куда — лишь бы подальше от того, кто так безжалостно смущал его мысли. Вырвавшись на освященное кострищами поле, он оглядел пляшущих в сиянии огней весельчаков. Будь он в более приподнятом настроении, он бы с удовольствием вклинился в их чарующий круг. Но сейчас его хватало лишь на то, чтобы устало опуститься на близлежащий сук и наблюдать за празднеством издали. Прямо как Геральт изначально намеревался провести свой вечер. — Еще немного времени в его компании, и я перейму все его привычки, — с усмешкой сказал он себе, любуясь всполохами яркого пламени. В воздухе стоял аромат горящих дров, что щекотали ноздри своим клубящимся дымом. Лютик потянулся, вскинул голову, как вдруг увидел приближающуюся к нему из-за деревьев тень. Пара мгновений, и во мраке проступили очертания знакомой фигуры. То была девушка, давшая им ночлег накануне. — Я думала, ты решил остаться со своим другом, — сказала она, неся в руках чашки с овощным рагу. — Голоден? — Спасибо, — принял он из чужих рук миску и чуть подвинулся, освобождая место для девушки. — Подумал развеяться немного перед сном. Не каждый день застаешь красоты Беллетэйна. — Это правда. Она коснулась коленями белых локтей. Украшенная причудливым ажуром коса ее плавно спадала на изогнутую спину. — Прости, если смутила тебя ранее, — робко начала она, поправляя выбившуюся из пробора прядь. — Мне не стоило так поступать. — Да нет, что ты! — растерянно замахал Лютик руками. Слишком непривычно было ему выслушивать извинения от столь прелестной особы. Особенно, когда просить прощения должен был именно он. — Ты ни в чем виновата, просто я... был не совсем в духе. Губы ее дернулись в печальной улыбке. — Понимаю. Я и сама не то чтобы весела. — Но сегодня ведь праздник! Что же могло расстроить такую милую красавицу? — Могу спросить у тебя то же самое, — шутливо парировала она и повернулась к барду. Лицо ее было усеяно веснушками, россыпью гнездящимися на румяных щеках. — К слову, меня зовут Ада. — Славное имя, — улыбнулся бард. — Знавал я одну Аду. Даже балладу ей посвятил в свое время. — Правда? А, может... споешь? Заодно поднимешь нам настроение. — Я... — голос его вдруг поник. — Я больше не исполняю песен о бывших возлюбленных. Ни об Аде, ни о других. — Почему же? Что-то случилось? — взволнованно спросила девушка и присела ближе. Лютик мысленно усмехнулся. Да ведьмак с ним случился. Появился в его жизни, как клякса на строках, и вытеснил из нее все прошлые радости и желания. С тех пор не прельщали сумеречные грезы менестреля округлые девичьи формы, пытливый, напоенный негой шепот, влажное тепло развязных движений. На смену им пришло украшенное сетью шрамов тело и грубые, лишенные грации жесты — убийственно точные, резкие, до боли в груди восхищающие. И горечь острых углов, что была ему слаще любого нектара. Стоило Лютику осознать эту безжалостную рокировку, как мир, казавшийся в своей основе простым и ясным, покрылся для него зыбким туманом. Хотя он не был связан ни магией джинна, ни священным правом неожиданности — наваждение, которое он испытывал в присутствии Геральта, разило похлеще всяких чар. И ни одно известное ему средство не было в силах развеять их. — Один человек. Из-за него, — тихо, не слыша себя, произнес он. В былые времена Лютик находил любовь вдохновляющим чувством. Беспечным, приятным и ни к чему не обязывающим. Нескончаемые клятвы верности бисером сыпались из велеречивого рта, а ласки, щедро раздаваемые на все возможные стороны, били фонтаном так высоко, что бард не видел, куда уходил конец пущенных струй. Но потом источник иссяк, и вся его живость растворилась в тени нового, незнакомого чувства. В нем не было привычного сердцу головокружения или азарта страсти. Но что-то пленяющее таилось в зорком взгляде янтарных глаз, циничном наклоне седой головы, редких, не ему предназначенных улыбках. И Лютик, смутьян и горе-любовник, вечно жаждущий получить все и сразу, впервые за годы мимолетных достижений познал цену терпению. Покорный, он медленно впитывал то, что предоставлял ему случай — будь это вылазка за очередным чудовищем, мытье увязших в потрохах волос или же тихие посиделки в углу корчмы за кружкой эля, хмель от которого наводила на странные, чуждые реальности сны. В этих смутных видениях он чувствовал себя нужным. Дорогим. Почти незаменимым. Однако стоило мечтам рассеяться, а сигналом тому часто служил раздраженный рык Геральта с утра пораньше, как он вновь становился не более, чем проходимцем. Случайным знакомым, чей путь случайно пересекся со случайным, совершенно к нему безразличным ведьмаком. Никаких чудес и судьбоносных сказаний. Лишь сухой факт, от осознания которого измученное агонией сердце сжималось в тисках железных обручей. Почему же, когда он наконец вырвался из оков легкомыслия, безвозмездно посвятив остаток жизни другому, все, чего он удостаивался — это непримиримой тоски и отчаяния? Бард горько усмехнулся. Теперь он понимал обиду тех, кого в порывах ветрености бросал на произвол судьбы. Понимал, как невыносимо терять того, к кому тянулась обуянная трепетом душа. Однако в его случае все было гораздо печальнее. Потому что желанное находилось в сантиметрах протянутой руки и, при всем его стремлении сократить ничтожное расстояние, оставалось бесконечно далеким. Запретным. Невозможным. Лютик болезненно сжал пальцы. Он знал, что скорее всего производит сейчас впечатление жалкого сопляка, но уже не придавал особого значения своему внешнему облику. Хотя бы в эту ночь, один раз, ему не хотелось думать о том, как он выглядел со стороны. И Ада, казалось, шла ему навстречу. Неизвестно почему, но Лютик был готов поклясться, что она его понимает. Что невидимые движения его души явны ей. Близки. Спустя затянувшуюся минуту тишины она подала голос: — Знаешь, почему я подошла к тебе тогда? Я думала, что компания твоя скрасит мое одиночество. Что она поможет забыть... Ада устремила взгляд на гудящую вдали толпу. Люди перестали танцевать и, сгрудившись в плотный ком, что-то громко выкрикивали в воздух. Лютик поднял голову. Выбирали Майских Короля и Королеву — обычай давний и уже порядком надоевший. Но было при всей вычурной обрядности некое очарование в том, как облаченные в белый фигуры под руку всходили на помост, как на светлые волосы опускались яркие венки, как губы возлюбленных сходились в торжественном, затмевающим весь мир, поцелуе. Лютик смотрел неотрывно. Ада отвернулась. — Я ведь до самого конца верила, что он передумает. Что он придет ко мне. Нежные плечи ее мелко затряслись, в глазах засверкала предательская влага. Лютик, для которого вид чужих слез был сродни трагедии, не выдержал и мягко притянул девушку в объятия. Ладонь его успокаивающе легла на темную макушку. — Мне не стоило... не стоило надеяться, — бормотала она, уткнувшись барду в плечо. Дальнейших слов ее Лютик не разобрал. Лишь слышал призвуки чьего-то имени — томно, как горечь переспелых ягод — оседающих на языке. — Если он не выбрал тебя, — тихо начал он, — То почему бы не оставить мысли о нем? Ты ведь так молода и красива, тебе нужно двигаться вперед. Делать то, что нравится. Он не знал, кого утешал в этот момент больше — себя или ее. Ада вдруг перестала шептаться и подняла на него полные неизбывной боли глаза. — ... а сам ты в силах двигаться дальше? Лютик застыл от неожиданности вопроса и спустя мгновение крепче прижал к себе охваченное дрожью тело. Она понимала. — Нет, — честно ответил он. Как бы судьба ни издевалась над его чувствами, каким бы мукам ни предавала его тайные желания, Лютик бы не смог отказаться от им же избранной ноши. Даже под риском смерти. Потому что завет, связывающий его с Геральтом, не подчинялся ни контролю, ни велению воли. И хотя равнодушие и неприступность ведьмака задевали его, ни с кем другим менестрель не чувствовал себя так мучительно хорошо. За одно только это он был готов сносить попреки, способные оттолкнуть любого другого, усмешкой отвечать на едкие издевки и заботливо, как мать, которую ведьмак никогда в своей жизни не знал, глушить разящие нескончаемой тоской раны. Этого же было достаточно, правда? — Цикл — престранная вещь, — дрожащим тоном продолжала она. — Тебе кажется, что в твоей жизни происходит что-то новое, важное, но потом понимаешь, что все это — лишь повторение былого. Никакого обновления. Чувства гложут, как и прежде, если не в разы сильнее, и все же... ты продолжаешь надеяться на другой исход, словно от одного твоего желания мир покачнется и изменит движение. Глупо, не так ли? — В таком случае, — нервно сглотнул он, — Я — самый большой глупец на свете. Они сидели и вслушивались в звуки вокруг. Музыка, бодро раздающаяся в отдалении, стала медленно гаснуть, уступая место пьяным нечленораздельным возгласам. Лютик поежился и взглянул на небо. Несмотря на праздный шум, гул его терялся в холодной вышине. Скопления звезд сияли сквозь дым костров, укрывая бархатный плащ ночи мириадами самоцветов, чей мягкий свет оставался неизменным. Вечным. Раньше Лютик поражался этому невозмутимому постоянству. Теперь он признавал его единоверным. Как непреложный закон, пойти против которого не представлялось возможным. — Так красиво. Жаль, что он сейчас не здесь, — словно в забытьи произнес бард и только мгновение спустя осознал свою оплошность. Он уже собрался было оправдываться... как вдруг почувствовал, что в этом нет нужды. Ада тихо хмыкнула и, чуть отстранившись, посмотрела ему в лицо. — Тогда иди к нему. У тебя еще есть время до рассвета. — Постой, а как же ты? — Все в порядке, — она поднялась и, утерев блестящие в уголках век слезы, усмехнулась. — Мне нужно идти к... сам понимаешь. — Ты не обязана этого делать. — Боюсь, это не вопрос личного выбора. Я должна быть рядом с ним. Хоть и не в том смысле, в котором хотела бы. В голосе ее звучал приговор. Лютик думал о том, как самозабвенно она терялась в бередящих ум предрассудках. И как слепо он предавался собственным. Ада обняла его на прощание, подобрала края белого сарафана и скрылась в листве темных лугов. Лютик некоторое время смотрел ей вслед, затем поднялся, взял чашку с остывшей похлебкой и направился к шатру. Мимо проносились счастливые, с букетами полевых цветов в руках, парочки, украдкой семенящие за ними дети, пожилые, зорко наблюдавшие за первыми и вторыми. Прежний шум рассеялся. Остался лишь тихий перезвон голосов. Бард шагал не спеша. Он размышлял о том, что скажет Геральту. Будет, как прежде отшучиваться, словно ничего не было? Или, наконец, выведет на серьезный разговор — то, чего он так страшился и жаждал одновременно? "Просто буду собой. Или постараюсь, по крайней мере". Когда же ноги принесли его к заветному шатру, Лютик встал, как вкопанный. Словно за льняной завесой его ждала не простая беседа, а штурм кишащего тварями замка, что в тот момент по степени сложности было для него одно и то же. Лютик тряхнул головой — не время для пустых сожалений. Все еще сомневающийся, он наметил скачущий в тревоге ориентир мыслей, раздвинул ткань и зашел внутрь. Тихо, спокойно. Но то, что он почувствовал в следующее мгновение, заставило его вздрогнуть и подскочить на месте. И причиной тому были далеко не закравшиеся в ночи чудовища. В воздухе веяло сиренью и крыжовником. Лютик тяжело вздохнул. По рукам, овеянным летним зноем, прошелся мороз. Бессильно уронив чашу с остатками разлитого на порог супа, он сделал пару шатких шагов и склонился над лежащим в тени ведьмаком. Геральт спал мирно — лишь укрытая шрамами грудь колыхалась от легкого дыхания. — Вижу, ты неплохо провел время в мое отсутствие, — покосился Лютик на опустошенный бурдюк вина. — Да еще и с компанией. Слова его не разбудили ведьмака. Может, алкоголь в голову ударил. А может, что покрепче. "Например, заклятие", — подумал Лютик, усаживаясь рядом со спящим. В последние дни сон на ведьмака никак не сходил, что зачастую служило причиной дурного настроения последнего. Лютику, конечно, приходилось выслушивать нелестные комментарии, но он не сильно возражал. Да и засевшая в веках друга усталость беспокоила его в разы больше грубых слов. Теперь же, когда ведьмак предался долгожданным объятиям грез, бард чувствовал себя почти счастливым. Он уже не помнил, когда видел Геральта таким расслабленным, таким... уязвимым. — Знал бы ты, как невинно и хрупко сейчас выглядишь, — вполголоса шепнул менестрель и, осторожно протянув руку, коснулся обнаженного плеча. — Даже в ответ не съязвишь? В таком случае вынужден признать — Йеннифэр постаралась на славу. Убедившись, что наложенные сном оковы крепки, как ведьмачья сталь, Лютик разжал ладонь и, секунду колеблясь, запустил ее в сияющие платиной волосы — слишком мягкие для скованного из жестких граней их обладателя. Пальцы его отрешенно блуждали по атласным копнам, вязли в крупицах желтой ромашковой пыльцы. Менестрель знал, что то, что позволяет себе сейчас — бездумно, неправильно, в крайней степени подло. Но ему не хотелось отнимать руки. Не сейчас, когда желанное было так рядом. Так дурманяще близко. — Что же тебе снится, соня? — вопрошал бард у спящего, поглаживая белоснежные локоны. — Очередная схватка с чудовищем? Кошмары прошлого? Или... Она? Вдруг с высокого лба на ладонь его каплей сорвался пот. Спокойное лицо ведьмака поблескивало мелкой испариной. Бард достал платок и, аккуратно придерживая увесистую голову, стал вытирать проступившую на коже влагу. Провел тканью по виску, сделал круг у скулы, затем спустился к щеке и в несколько касаний достиг кончика подбородка. Ладонь его задержалась на шее. От Геральта все еще благоухало духами. Ее духами. — Кто-то в своем репертуаре, — едко произнес бард. — Поигралась и смылась с места преступления. Никакого такта от этих спесивых чародеек не дождешься. Будь Геральт в сознании, Лютику бы здорово досталось за такие слова. Но сейчас ведьмак пребывал далеко от превратностей действительности. Как и от самого менестреля. Лютик смотрел на причудливую игру теней, точно пытался прочесть в расслабленных чертах ход недоступных ему мыслей. Пытливо глядел на чуть приоткрытые во вздохе губы, искал подсказки на кончиках трепещущих ресниц, строил теории на пересечении двух межбровных ложбинок, что временами перетекали в тонкую, едва заметную складку. Он не знал, о чем думал ведьмак. Лишь надеялся, что в мыслях того ему отведена хотя бы малая, ничтожная часть. Что после всех возложенных на алтарь усилий мимолетный образ его все еще имел какое-то значение. О большем Лютик просить не смел. — Я знаю, что ты меня не слышишь, и вряд ли мои слова тебя достигнут. Но мне нужен этот разговор, Геральт. Сейчас. Бард прилег рядом и стыдливо опустил глаза. — Ты никогда не был ценителем длинных речей, и я, так и быть, постараюсь тебя избавить от них. Компании моей — грош-цена, попутчик из меня никудышный, и если бы не ты, то давно бы я угодил в лапы какой-нибудь лесной зверюги или бандитов с большака, однако... — он запнулся и, вдруг осознав свой промах, тихо рассмеялся. — Опять я заговариваюсь, да? Уж прости, слишком велик соблазн. Я ведь привык, что ты меня пресекаешь, когда сильно заносит. На тканях шатра мерно колыхались тени ветвей. Через прореху светил перевернутый месяц. — Я просто хочу сказать, что буду рядом. Даже если Она уйдет. Или кто-то еще. Не знаю, хочешь ли ты этого, нужно ли тебе это, но быть с тобой мне необходимо. Не имеет значения — в какой роли. Пока мы вместе, я... буду рад любой. Слова его стыли в теплом воздухе, впивались в тишину звоном давно неозвученных чувств. Лютик ближе подполз к телу напротив, разнимая чужой жар на двоих. Эхо в груди частило колоколом, гулкие и протяжные удары которого раздавались на весь подлунный мир и чуть дальше за его границы. Однако при всем строптивом и непокорном шуме, зов сердца для того оставался неуслышанным. В глазах начало плыть. Менестрель устало зевнул, подобрал дорожный плащ и накрыл им себя со спящим. — Знаю, ведьмаки устойчивы к перепадам температуры, но... позволь мне эту шалость. Всего лишь разок. В уголках его губ лучами расходилась слабая улыбка. И пускай на утро чары исчезнут, разбив их призрачную близость об острие реальности, он больше не боялся. Знал, что мгновения этой благой ночи пребудут с ним вечно. Как звездный ход на затянутом чернилами небе. Лютик накрыл ладонь ведьмака своей и опустил отягченные дремой веки. Сон окутал его водной гладью, закрутил, опуская вглубь скрытых наяву фантазий. Замкнутый в безвоздушном пространстве, менестрель погружался в рябь водоворота, в диком вихре которого терялись прежние сомнения и страхи. Вдруг, когда он уже почти достиг зыбкого дна, по телу его током прошлось ощущение. Легкое, заряженное теплом. Он сделал усилие, осторожно всплыл на верхний слой, причаливая к берегу сознания. Приоткрыл сощуренные васильки глаз. Там, на периферии смущенного видениями зрения, шероховатые пальцы мягкой хваткой сжимали его собственные.