Покойся с миром

– Раз свинюшка, два свинюшка, три свинюшка, – гвоздь попал точно в нужное место и животное замолкло. Хидан ударил в цель – свинья оглушена. – Вот и нет свинюшки. Следующую на конвейер! Сегодня парень был необычайно задорен и бодр. Хотя последние дни у него, по правде говоря, вообще не задавались. То палец прибил, то не удалось сразу оглушить свинью, которая потом трепыхалась в мучениях и истязала криками уши, то ещё что-то приключалось – чёрная полоса. Но сегодня он позабыл обо всем – сегодня он во всеоружии. – Если ещё раз попаду в яблочко, можете называть меня мясником из Конохи! Жду титула, пацаны! – Меньше чеши языком, давай! Колбаса сама себя не сделает! – крикнул в ответ мясник. – У меня ж руки пустуют, нечем занять. –Так вы сходите на перекур, вернётесь, а я вам мертвечинки подгоню. – Олух, они не умирают от твоих гвоздей. – Да знаю, блять, я выражаюсь, как там его, образно! – Иш, каких слов понахватался, поэтом станешь, будешь мамке стихи сочинять. Но после работы, а щас взял молоток и за дело! – Да нехуй делать, как два пальца обоссать, смотрите, – парень прицелился и оглушил ещё одну свинью. – Всё, теперь я потрошитель, бойтесь! Сегодня у Хидана был необычайно длинный язык. Он бы может и стих сочинил, если бы знал что такое рифма и слог, но пока в его арсенале только гвоздь и молоток. А еще пачка сигарет, но они – его личное успокоительное. – Хидан! – женский крик и парень опять едва не прибил себе палец. – Ах ты ж, ебать-копать, тебе тут что медом намазано? Я тебе утром куда сказала идти? В школу! В шко-лу! – тучная женщина, которая приходилась Хидану матерью, отвесила ему знатный подзатыльник. – Мать, ну ты че! Нахрен мне эта школа сдалась! Я не этот, не теоретик, я – практик! Я профессию получаю! – Какую нахрен профессию?! Мясником собрался быть всю жизнь? Тебя мой пример ничему не учит? Хочешь вонять тухлятиной и мясо рубить? Я тебе дам «профессию он получает»! Ты у меня сейчас дополучаешься! А ну дайте мне прут, я ему сейчас покажу «профессию», сейчас ты у меня как миленький за книжки сядешь! Женщина схватила железный прут, которым свиней подгоняют коридору перед отправкой в последний путь, и весьма стремительно направилась к сыну. Хидан не был дураком, чтобы не понять – мать настроена серьезно. – Мам, да ну угомонись! Какие книги! Я ж читать то толком не умею! У меня после букваря резкий скачок вниз был, – родительница пыталась его ударить, но старшеклассник ловко уворачивался. – Как ты можешь руки на меня поднимать, я тебе сын или хрен в пальто? – Конь! – Че? – Люди говорят «конь в пальто», тупица! Ты даже поговорок и тех не знаешь! Тебя и в ПТУ не возьмут. Хидан, не вынуждай меня применять насилие. Быстро пшел домой и открыл учебник! – Да я там нихрена не шарю! Я че, ботан по-твоему? Я не то, что математику эту ебаную не знаю, я, блять, сдачу посчитать не могу, мне с этим Ка… Ебаный же ш! Вот и вспомнилось говнишко! – Ты вдумайся, даже сдачу не можешь посчитать! А если ты палку колбасы купишь, а тебя надурят на пятисотку?! Ты как в глаза-то людям посмотришь? Какузу ему помогает! Вот с него пример и бери! Ни разу не слышала и слова плохого о нем на собрании! Мальчик умница, отличник, красавец, а ты? Ты-то что? – А я конь! – Хидан сам готов был что-то схватить и начать махать направо и налево, чтобы от него наконец-то отстали. – Какой, нахрен, конь?! Мозгов ноль, это ж… – В пальто, мать! В пальто! Кони же эти ебаные в пальто ебашат по улице, вот и я, блять, конь в пальто! Можешь от меня отказаться, а Какузу своего усыновить, будете вместе с ним сдачу считать! Только ты его не знаешь. Он тебя заебет еще при первом походе в магазин, когда начнет считать годовой расход на сигареты по скидке, которые ты покупаешь. А нахуй считать сразу за год, спросишь ты, а я отвечу: «Чтобы выяснить насколько экономия нескольких копеек влияет на общую сумму и выходит ли продукт со скидкой действительно дешевле, чем другой, но без скидки». Вот такая вот хуйня, зато сдачу считать умеет. – Не язык, а помело! Заткнуть невозможно, даже если захочешь! Ты больше с Какузу общайся, глядишь, и котелок варить начнёт. Вон какими словами разбрасываешься расход, годовой, че ты там ещё говорил? Может хоть он тебя чему научит. И как он общается с таким раздолбаем как ты? – Пусть скажет спасибо, что удостоился моего присутствия в своей жизни! – Ой, как мы заговорили, ты что барышня из вонючего романа? – Тьфу! Ещё чего! Возьми свои слова назад! – Хидан был действительно зол. – А что это мы так разозлилась? А? Жених и невеста, тили-тили тесто? – женщина смеялась. Шутка действительно показалась ей очень забавной. – Да ну тебя... – мясники из цеха тоже смеялись. – Да ну вас всех нахуй. Сами своих свиней рубите, – Хидан плюнул на пол и удалился. – Какие мы нежные, – говорил в спину обвальщик. – Ещё и антисанитарию нам тут разводит... – Придёшь домой – начинай листать букварь! – кричала мать. Сегодня они все такие умные, один только Хидан глупец и недоумок. Один только он недостоин общаться с кем-либо. Один только он не воспитан и должен прикусить язык, чтобы не распространять свои слова-бацилы. Один-одинешенек. Только он. А все остальные – сливки общества, заслуживающие лучших друзей, лучшей жизни, лучших манер и привычек. А он отброс, на которого не обращают внимания, пока не начнёт смердеть. На улице было чертовски приятно находиться, только Хидану хотелось наложить на себя руки, когда в глаза попадал солнечный свет, а лёгкий ветерок обматерить с ног до головы, если у него такие имелись. До тошноты хорошо. Кажется, Джашин – бог, в которого веровал Хидан – давно не был на его стороне. Почему же? Парень никогда не сомневался в нем, молился, сегодня принёс в жертву десяток свиней, но божество не отвечало ему милостью. Напротив, на него будто бы обрушилась божья кара. Неужели из-за мальчишки Учихи? Хидан свернул в более менее укрытый пеленой тени переулок. На мусорных баках сидели вороны и рылись в пищевых отходах. – Ебаные птицы! А ну пошли нахрен отсюда, – парень пнул пустую жестяную банку, распугивая пернатых. Те моментально взмыли в небо, недовольно переговариваясь. – Кар-кар! В другом месте почирикаете. Птиц он начал недолюбливать с недавних пор – они ассоциировались с тем днем. – Вот, блять же, не вспоминал об этой экономике, нахрена было мыслишки подкидывать. Парень считал, что у него так замечательно начался день, и таким же он и останется, но матушка, мать её, сунула коту под хвост все планы своего ребёнка. Хидан не вспоминал о Какузу со вчерашнего вечера и был счастлив, потому что предыдущие три недели он думал об этом человеке каждый божий день. И сомневался, что же за бог, у которого все дни такие отвратные, ведь его Джашин должен был сопутствовать во всех делах, быть опорой и благим намереньем. Но то были божьи деньки явно какого-то иного небожителя. – Какузу то, Какузу сё, такой мальчик-паинька, ебануться просто! – школьник яростно жевал фильтр дешёвой сигареты, которую даже не успел подкурить. – Знала б ты, мать, какой он пидарюгой оказался. Хидану самому стало страшно от произнесенных слов. Он знал Какузу как свои пять пальцев. Терпел его чёртову экономию, мирился с подсчётом каждой монеты, позволял указывать, что ему купить, чтобы не уйти в минус. Хидан никогда не подозревал, что его уступки завяжут тугой узел на собственной шее. – Деньги он считать умеет, а держать свои ручонки при себе не научился! Он понятия не имел кому и зачем жалуется. Пустота не умела отвечать. Зато без лишних вопросов принимала все, даже самые ужасные слова. Хидан не ходил в школу почти месяц. С тех самых пор как облил мелкого Учиху кровью в школьном туалете. Но пропуски были связаны вовсе не с этим. Он прекрасно понимал, почему забросил посещение, но уговаривал себя не вспоминать. – Ебаный Какузу, даже покурить не даст. О какой экономии можно говорить, если я из-за тебя пол сигареты выбрасываю? Урод. Птицы вольно парили над землёй то теряясь в облаках, то выныривая на поверхность. Старые гаражи невольно попадались на глаза. Как бы Хидан не отворачивался, чтобы не видеть, а забыть все равно не сможет. – Блять, блять, блять!!! Я не педик, не педик! Заебал уже! Признаться самому себе было самым сложным, но вряд ли парень мог и дальше отрицать произошедшее. В тот день, в далёкую пятницу – или четверг, когда это случилось? – все было ровно так, как витиеватыми образами подсказывала память. Хидан принудил Сая сделать ему минет, но, черт, Хидан готов поклясться, он не помнил, зачем пошёл на это! Он не хотел быстрого удовольствия, не хотел, чтобы кто-то отсосал ему, парень желал чего-то добиться, но чего же? Пусть будет – спустить пар. На самом же деле... Нет, к таким мыслям он ещё не готов. Да, пусть он хотел спустить пар. Мальчишку он отпустил – все произошло очень быстро. Почему же он тогда так быстро кончил, если не испытывал огромного удовольствия от сопляка Сая? Паренёк не имел понятия, как действовать, и выполнял исключительно монотонные движения. Ведь если бы не выполнял, Хидан как минимум вырвал бы ему клок волос, за которые уцепился до боли, а в худшем... Сай не хотел знать худший расклад. Он боялся, что его просто зарежут. Но к счастью, смог убежать. А позже за те же гаражи пришёл другой человек. Человек, которого Хидан считал братом по крови, дружбаном навеки, только вот в лицо ему говорил «зануда» и «мудачело». Какузу появился внезапно, застигнув старшеклассника врасплох. Тот крутил ремень, пытаясь застегнуть на нужный разрез. А когда увидел друга, отборно чертыхнулся, почти перекрестился и наорал. Ни за что – на всякий случай. Какузу был исключительным человеком. Умным, молчаливым, грубым, резким, никогда – наглым, не справедливым, уродливым душой. Хидан общался с небольшим количеством людей, но никогда не встречал подобных этому титану. Да, он мог охарактеризовать своего соседа по парте именно так. Титан. Нерушимый. Вкрадчивый. Нависающий тяжелым небом. Давящий. Избирательный. Великий. Хидан даже не знал, что он может вспомнить такое количество эпитетов – он сомневался даже в их значениях, однако подобрал слова невероятно точно. Но все они всплыли в памяти на один короткий миг, а потом упорхнули далеко-далеко, и единственное, что Хидан мог сказать: «Какузу – дружбан». И все же другой человек никогда не будет познан в совершенстве. Поэтому не загадка, что чего-то Хидан о друге не знал. Казалось бы, такая мелочь, но эта крупица сильно влияла на жизнь Хидана. Старшеклассник понял, что не знал многого, когда Какузу открыл рот. Вначале он долго говорил. О чем, Хидан уже не мог сказать. За что-то ругал, назойливо отчитывал и – с ума сойти – о чем-то уговаривал, упрашивал. Парень помнил молящие, тонкие нотки в голосе. Ещё Хидан знал, что тогда был совершенно точно удивлён – так странно слышать подобные слова. Все произошедшее было правдой, а от этого парню становилось не по себе. Он не старался запоминать слова друга, но не помнил ни звука потому что все слова затмили крылья птиц. Они шелестели перьями, взлётая в небо, они кричали, они поднимали ветер над землёй. А в это время, когда над ними кружила стая чернильных воронов, губ коснулись другие губы. Не лёгкое касание пера, ни трепет крыльев, совершенно не ощущение ветерка на лице – яркий сильный и разрушающий ураган. Хидан не смог справится с таким порывом, он не был готов, и понятия не имел, что думать. Если бы и захотел – не смог бы сказать ни слова, но руки быстро нашли ответ – кулак впечатался прямо в левую щеку товарища. Какузу даже не пикнул, зато Хидан тогда распинался: – Ты че? Че за хуйня! За кого ты меня принимаешь?! Я те че, педик что ли! Я мужик! Глаза разуй и посмотри – я тебе не Дейдара, чтобы можно было попутать с телкой! Думай, че творишь. Нахуй ты это сделал, я не понимаю, нахуя, Какузу! Но последний, конечно же, не отвечал. Он даже не смотрел на Хидана. Светловолосый парень не помнил как, но он точно ушёл оттуда. Может постыдно сбежал, а может просто завернул за гараж. Но будто преступник исчез с места преступления. Он не звонил и не писал, не пытался найти Какузу – избегал его. И, если честно, боялся сталкиваться. Однако, когда его не пустили на мясокомбинат на следующий день и через один тоже, а мать почти что била палкой и гнала в школу – парню пришлось отправиться в учебное заведение. Как полный трус он решил, что не пойдёт на первый урок, дабы не видеть как его одноклассники собираются, смеются и о чем-то говорят – ему казалось, что все всё знают. Хидан решил отправиться на третий урок, чтобы уж наверняка. Он понятия не имел как себя вести, с кем сесть, но только чтобы не с Какузу. А как на это отреагирует другие? Ему захотелось сказать свое любимое и почти что святое «блять» и дать себе пощёчину, потому что какое кому дело, в конце концов. Да хоть с Учихой он сядет и пусть хоть одна душа пикнуть попробует – сотрёт в порошок. Школа не изменилась совершенно никак за месяц отсутствия – все те же раздражающие младшеклассники, бесящий звонок и блекло выкрашенные стены двенадцатилетнего места заточения. В класс парень зашёл уже после звонка – тоже мера безопасности. Он быстро сел на свободное место, даже не взглянув на соседа. Самое забавное, в спешке, не подумав, он сел за первую парту, где не сидел никогда в жизни. На что только не пойдёшь лишь бы не столкнуться с Какузу. На его появление не отреагировал никто кроме учителя, который радостно поприветствовала какой-то фразой вроде «Сколько лет, сколько зим». Старшеклассник предсказуемо не обратил внимание. Конечно же, ему было глубоко все равно на урок, хотя из его рта фраза приобрела бы несколько другой оборот. Но сидел он как заядлый отличник: спина ровная, руки сложены. Хидан гадал только об одном: смотрит ли на него Какузу, но сам даже не пытался оглянуться. А зря. Ведь только, когда урок был окончен, парень понял, что друга в классе даже не было. Захотелось плюнуть на все. Значит, он просто так сидел и нервничал под носом у учителя, сидя перед всеми одноклассничками? И чего он боялся? На перемене Хидан чувствовал себя как рыба в воде. Одно лишь отсутствие Какузу позволило парню отбросить все страхи по поводу встречи с другом, о предстоящем разговоре, о взгляде. Теперь он был на своём месте. После звонка он вальяжно встал, потянулся и осмотрел класс. Звонко свистнув, он привлёк внимание всех, но позвать он хотел только одного: – Э, крашенный, вали ко мне. Батька дома, батька бдит, чтобы все покурили на перемене. – А я думал это не ты. Чего ты за первую парту сел? У меня свободно было. – Да я это, к знаниям стремлюсь, – после недолго паузы он засмеялся вместе с Дейдарой. – Чувство юмора ты точно отточил. Пойдём, я как раз утром только купил новую пачку. Как же здорово, когда на улице такая хорошая погода. А ещё в школе оказалось очень даже неплохо. И Дейдара вроде бы не бесил. А причиной всему – отсутствие Какузу. Хотелось курить, улыбаться и прогуливать школу. Однако позже оказалось, что такое состояние не будет постоянным. Первый день прошёл прекрасно, на второй Хидан отправился на задние парты, на третий ушёл после первого урока, правда, потом кто-то рассказал матери, что видел его днем не в школе и пришлось получить пару подзатыльников, чтобы вновь отправиться на учёбу. На четвёртый день захотелось лезть на стены от скуки, безысходности и раздражения. Источник этого мерзкого чувства, правда, остался для Хидана непонятен. Однако он подозревал, что однажды школа сведёт его в могилу, а это расценивал как первые звоночки. Неудивительно, парень всегда думал, что школа – бесполезная трата времени и сил, поэтому он старался не посвящать ей ни то, ни другое. В конце дня он внезапно осознал, что же ему нужно. Он так давно не расслаблялся, не отдыхал и поэтому измотал себя. Хидан решил, что пора наконец-то отведать самый прекрасный напиток в мире, – нектар богов, – потому немного позже предложил: – Крашенный, пойдём пивасик потянем. – Прямо сейчас? – Дейдара был несколько ошарашен, услышав это спустя 10 минут первого урока. – Не, щас настрой не тот. Давай с последнего съебем, рыбки замутим и по литрухе возьмём. – Можно, но у меня сегодня в планах предаться прекрасному... – Прекрасному? Ты че, трахаться с кем-то собрался? – Хидан захотел посмеяться, но только издав смешок, вспомнил, что сидит на уроке. – Лучше, – мечтательно прошептал блондин. – Я иду творить, создавать шедевр. – Рисовать какую-то хуйню на заборе? – Если ты не разбираешься в искусстве, то так и скажи. Хидан хотел сказать, что его писульки из баллончика полнейшая фигня, но воздержался – пить в одиночестве не прельщало. – Ладно, ты можешь делать че хочешь, бери свою гуашь, акварельку, хлебнем пивка и будешь рисовать. Под градус может и получится топчик. Блондин что-то пробубнил под нос – Хидан подозревал, что он все-таки обиделся, но ему было все равно, если честно. Хотелось просто скорее закончить сегодняшний день. Они ушли с последнего урока, зашли домой к Дейдаре, он взял грязную черную сумку, в которую с силой затолкал как можно больше баллончиков, а после они спокойно отправились в ближайший ларёк, чтобы купить провизию. – Молодой человек, вам восемнадцать-то есть? – с подозрением спрашивала продавец. – А я не молодой человек. Мне бы два пивасика, если вы не против. Дейдара готов был перекреститься лишь бы отогнать от себя наваждение чужой вежливости, но ему вовсе не казалось – Хидан проявлял любезность в отношении продавщицы. – Я и не против, но ваша мама я думаю не согласна ни со мной, ни с вами. – Да не, она у меня ого-го, все понимает. Я ж не алкаш, а так, по праздникам балуюсь. – А отец? – А вот батя алкаш и пидор конченный, семью кинул, мамку оставил. Уродец, короче. Я бы таких через мясорубку пропускал. Сложно было сказать, что женщине за прилавком было приятно это слушать, но чужой горькой судьбой она почти пронялась. – А паспорт-то ваш где? – Да блять, еб же ж вашу мать, я с вами пиздеть тут не собираюсь. Сука, я что, так много прошу? Две бутылки пиваса и все. А вы мне заливаете про батю, про мать, вы мне кто? Сват? Брат? Жена? По мне не видно, что я заебался и хочу уйти в астрал? То мать ебет, то школа, теперь вы? Я не нанимался всем по ушам ездить и заливать про свои жизненные проблемы. Я хочу просто ужраться и чтобы все отъебались от меня, понятно? Пауза была недолгой, а после женщина улыбнулась и вежливо спросила: – Вам светлое или тёмное? – ей совсем не хотелось натолкнуться на неприятности от психующего молодого человека. – Во-о, наконец, мы пришли к согласию. Литр светлого и литруху второго. Щас у нас будет праздник, слышь, блондинчик, ха? Тсукури молча стоял в стороне, искоса наблюдая за одноклассником. Минутой ранее он думал, что же нарисовать на белых полотнах ближайшего дома, но когда Хидан начал откровенно орать стало стыдно даже находиться рядом. В ответ он только кивнул. Поиском места для будущей попойки, а заодно и создания местного шедевра они занимались недолго. Хидана очень быстро утомил и взбесил Дейдара, потому после первого же отказа блондина упасть на «вот эту» лавку, он махнул рукой и сел куда глаза глядели – на поваленный ствол дерева. Да, Дейдаре было принципиально, где оставить свой след в истории. Обычно он очень тщательно выбирал место для граффити, но сегодня с ним был совсем не тот человек, что обычно. К несчастью, Сасори был занят другими делами. Под уговорами Хидана Тсукури все же сделал несколько глотков, но не более, ведь сегодня его лучший наркотик так сильно вяжущий голову – это искусство. Хидану было совершенно все равно будет пить блондин или решит остаться последним трезвенником в их компании на двоих. Сегодня ему было плевать на все кроме собственного забытья. В то время как Дейдара выводил на стене набросочные линии, каждый его мазок сопровождался глотком прохладного и горького пива. Звук распыления краски из аэрозоля напоминал шипение пивной пенки и успокаивал Хидана не хуже колыбельной. Тихий день, заткнувшийся Дейдара, пиво и солнце – было хорошо. Но все-таки он хотел бы, чтоб здесь был не Дейдара. Правда, будь здесь другой человек, он бы вовсе не рисовал, да и пиво бы не разрешил купить в киоске, ведь экономнее это сделать в супермаркете, по скидке. Но сегодня Хидан не желал быть жмотом, может быть в надежде получить нагоняй за расточительство хотя бы от кого-то. Да пусть даже от матери, но она вряд ли узнает об импровизированной попойке. Первая бутылка закончилась очень быстро, второй хватило на дольше, но факт оставался фактом – он в одиночку выпил 2 литра и, конечно же, ему стало очень, очень хорошо. Все до приставучести липкие мысли исчезли. Исчезли, потому что вот-вот должны были оказаться на кончике языка. Молчать вовсе не хотелось, даже если у Хидана такой собеседник как Дейдара. – Я вот че думаю – хуйня все твоё искусство. Нарисовал че-то на стене, пшик-пшик, потом дождь захуярил, смыл все это и нихуя не осталось. – Но-но-но, попрошу, у меня неплохая краска, а я оставляю след в истории, – возразил блондин. – А кому сдался твой след, не, лучше вопрос: кому сдался ты вообще? – Хидану было наплевать приятно это слышать однокласснику или нет – он никогда не следил за языком. – Ну нарисовал ты эту улитку, че ты этим хотел сказать? – Это собака, если что. – Да похуй, улитка или собака. Кому оно сдалось? – Ты не поймешь, – Дейдара предпочел бы уйти, но он уже начал рисовать, жаль будет тратить такую хорошую поверхность, да и эскиз неплохо получился. Тсукури никогда не любил общаться с Хиданом, но поскольку у них была общая компания – приходилось. – Даже если она никому не нужна, даже если люди не увидят в ней смысла, не смогут понять – я должен попытаться. Пусть каждый найдет свое: кто-то улитку, кто-то собаку, да хоть единорога. Но когда человек увидит, он о чем-то подумает и эта мысль и станет искусством, – вот бы сейчас здесь был Сасори. Он бы точно продолжил мысль Дейдары. Определенно бы не согласился, но они бы спорили, долго спорили пока не иссякнут аргументы и ни к чему бы не пришли. Зато на душе было бы так… – А если они подумают, что хотят посрать? Это тоже будет искусство? – Хидан заливался смехом, да таким громким, что Дейдаре становилось неловко. Последний предпочел ничего не отвечать, а вот второй не собирался останавливаться: – Окей, допустим, мысль о «посрать» тоже будет считаться искусством, ну а деньги? – Какие деньги? – Краску нужно купить, чтобы рисовать. Она не три копейки стоит. – Можно насобирать. – Расточительство. – А ты теперь вместо Какузу собрался деньги считать? Глоток очень трудно пошел по горлу. Он и забыл, что темное пиво такое горькое. – Пф, пусть сам считает. Еще чего. Пф. Че он вообще о себе возомнил? Какузу то, Какузу се. Деловой. Лучше б в школу ходил. Меня вообще тошнит от него. Я, понимаете ли, хожу туда, а он шляется. Важный какой. Пусть только мне на глаза попадется, я ему… да не нафиг, ниче я ему не скажу, пусть сидит, где хочет. Тсукури не понял ничего из речи Хидана, кроме того, что с Какузу они, вероятно, повздорили. – Ты вообще знаешь, что он… Да не, насрать, ниче ты не знаешь. Так вот он даже не смеет мне на глаза показаться, ссыкует, сто процентов. Но как только он это сделает, я ему все расскажу. Как он смеет прогуливать и оставлять меня наедине с тобой? Я ж ебнусь с таким компаньоном и улитками. – Тебе, наверное, уже хватит пить… – предположил Дейдара, оценивая состояние вынужденного собеседника. – Ты мне расскажи сколько пить, а сколько не пить. Я сам разберусь. Мне может указывать только один человек… а не, не может. Я сам себе указ, ясно! Буду пить пока не обоссусь, а потом можешь звать Какузу, чтобы менял мне труселя, это ж он виноват будет. Урод. – А в чем он виноват-то? – В чем? Ты че, бля, он же в школу не ходит. Он же меня кинул на произвол судьбы! Я ему всю душу отдал, а этот урод даже не спасает меня на уроках. Физичка уже заебала со своими лабораторками, а Какузу и в ус не дует. Я ему че! А он мне че? Вообще не ценит. Ни звоночка, ни приветика. Занятой хер, ты посмотри на него. – А ты сам звонил ему? – Я? Ему?! Ты че, попутал, что ли, это он мне должен позвонить, после всего… Что он сделал, он должен… Хуй знает, что он может сделать, чтобы все было топчик. Но он поступает не по-братски. Когда он придет просить прощения, че хочет пусть делает – не прощу. Мудак. На минуту он замолчал, и Дейдара уже почти выдохнул с облегчением, но, к сожалению, преждевременно. – Я же его знаю уже… Да не посчитать, ну дохера лет. Мы столько всего сделали вдвоем. Мы ж клялись быть братанами до гроба. А он так поступает. Он учил меня, учил, заебывал постоянно со своей экономией, деньгами. А я терпел, терпел, уебать его постоянно был готов, но терпел. Не чужой же человек. Он мне слово, я ему десять. Ну почти душа в душу. А теперь ни слуху, ни духу. Я может тосковать начал. А от тоски собаки умирают, и люди, значит, подохнуть могут. Я даже согласен простить его, а он что… – Ты же сказал, ни за что не простишь, – напомнил Дейдара. – Ну видишь как все быстро меняется, это ж не твое вечное искусство. Человек это другая зараза. Слушай, я понял, мы щас пойдем к нему. – К кому? – Да, к Какузу, к кому ж еще. – Не, я не дорисовал, я не пойду. – Да насрать, забей на свою улитку. – Собаку... Говорить было бесполезно. Дейдара только и успел, что поднять баллончики и положить их в сумку, прежде чем его схватили за локоть и потащили по тротуару. Хидан действительно вел его к дому их одноклассника. Блондин не совсем понимал, зачем еще и он там нужен, но не сопротивлялся. Какузу все равно поручил ему собирать деньги класса на время своего отсутствия, как раз Дейдара и передаст их сейчас. Лифта в подъезде друга не было и не удивительно – пятиэтажка. Хидан не стал размениваться на звонок в дверь – он сразу же начал пинать ее ногами. Когда никто не вышел, в дело были подключены и кулаки. – А ну выходи, окаянный! – Окаянный? Серьезно? – Тсукури недоумевал. – Он же у нас интеллигент, я к нему соответствующе обращаюсь. Эй ты, открывай дверь, бухгалтер прокуренный! – Давай просто позвоним, – предложил блондин. Хидан тот час же начал трезвонить, по нескольку раз зажимая кнопку. – Я надеюсь, ты как минимум оглохнешь, понял?! Мы че, зря шли к тебе, а ну выходи, бля! – Хидан, успокойся, – парень пытался отнять руку одноклассника от звонка. – Его нет дома, пойдем, пока соседи не вышли. – Ах, так его еще и дома нет, вот мудозвонище! Где ты шароебишься?! Я щас ему позвоню! – Это нужно было сделать с самого начала… – А ну не тявкай, я сам знаю че мне делать! – из динамика доносились только гудки. – Тварь, он еще и не берет! То есть, я ему звоню, а он игнорит! – дальше из динамиков донесся знакомый голос: «Я занят, вы можете оставить мне сообщение после сигнала». – Сука, пидрила, я тебе такое сообщение оставлю! Ты какого хера так со мной поступаешь? Это ты виноват, понял! Где ты шароебишься, че я тебя ждать должен?! Даже если на колени станешь – не прощу! Пидарас! – Хидан яростно атаковал телефон богатым словарным запасом, после чего бросил его на пол. – Ты хоть отключись, – сказал Дейдара, поднимая гаджет и нажимая на сенсорную кнопку сброса. – Пусть сам отключается, – это заявление Тсукури отказался как-либо комментировать. – Слушай, – вдруг спокойно произнес Хидан, – а ты можешь его ебальник на стене запилить? – Что? – Ну, морду Какузу начеркать. – Нарисовать потрет на стене? – Да хоть портрет, хоть натюрморт, че угодно можешь сделать. Хочу видеть его морду здесь, – парень ткнул на стену лестничного пролета. – А зачем? – Я ж те дорисовать не дал, вот теперь компенсирую твои потребности. У тебя ниче так должно получиться, ты ж людей рисовать умеешь? – Пф, еще бы, щас увидишь! – Дейдару даже не нужно было брать на слабо, он достал краску и, потратив 10 минут, набросал вполне реалистичный портрет их общего знакомого. – Хорош получился! А это я даже без вдохновения. – Да-да, ахуенен и пиздат. Дай сюда. – Э, ты чего! Это же моя краска! Дорогая! – Можешь у этого фраера деньги за нее взять. Хидан вырвал из его руки баллончик и на всю стену написал: «Покойся с миром». – Нафига? – Его для меня больше нет. Он решил порвать с нашей связью, так пусть отдыхает, – парень обвел портрет Какузу в рамку и пририсовал туда черную ленту. – Апокалиптичненько, да? Ну че, создали мы искусство? Зато спокойна и твоя, и моя душонка. Да заебись вышло, пойдем еще пивасиком полирнем. Отметим наш успех, так сказать. А ты, сука, – он пригрозил нарисованному Какузу пальцем, – можешь мне больше не звонить. Дейдара не нашел слов, он только представил, как будут материться соседи и что подумает их одноклассник, когда увидят данную работу. Но краску так просто не сотрешь, как и не забудешь брошенные наспех слова. Остаток вечера Дейдара дорисовывал начатый рисунок, а Хидан в тишине пил за спиной, изредка повторяя то «мудак», то «урод», то «сучара». А позже вечер резко превратился в ослепительное солнечное утро и все вчерашние действия стали позабытым сном. Хидан не вспомнил ни о Дейдаре, ни о художественном опыте, ни о пылких речах под дверью Какузу. Он забыл все. Парень напился так сильно, что был удивлен проснуться в собственной кровати. В школу, конечно же, он решил не идти. Да и не было смысла – он проснулся далеко за полдень, когда уроки должны были вот-вот закончиться. Голова болела ужасно и отодвигала все приевшиеся мысли подальше. Единственное о чем он думал сейчас, как бы доползти до ларька за лучшим средством от похмелья – маленькой бутылочкой пива в пол литра. Где-то за вереницей улиц некто тоже думал о бутылке пива. Однако того человека волновало не содержимое, а тара. – Я не приму ее. Горлышко надбито. Приносить можно только целые бутылки. – Я первый раз вижу такого приемщика. Чего вы докапываетесь? Вам нужны бутылки? Я принес. Берите. – Не возьму. Это не выгодно. И вы можете уходить, – сказал темноволосый парень следующему клиенту. – С чего это? У меня вся тара целая. – Я отсюда вижу, что она плохо вымыта. Перемоете и приходите. Прием стеклотары осуществляется строго установленным регламентом: целая и чистая. Никаких исключений. Я больше воды потрачу, чтобы помыть их, чем заработаю на ваших бутылках. Не нравится – можете не приходить. – Вот молодежь пошла. Стариков выгоняют, заработать не дают! – жаловались посетители, но расходились. Молодой человек закрыл павильон и ушел в кладовку. Небольшая комната собрала в себе троих, а еще пару старых кресел, дырявый диван, стол и телевизор с малюсеньким экраном. – Товарищи, а почему мы не отмечаем? – решил уточнить блондин. – Прошу прощения, а что ты решил отметить, Дейдара? – спросил Сасори. – Сегодня данный проект празднует две недели, – напомнил Тсукури. – Не будем создавать лишние траты, – отчеканил Какузу. – Но вы же так старались. Открыть бизнес по приему стеклотары – это не семечки пощелкать. Вы реально молодцы. – Здесь большая заслуга Какузу, если бы он не договорился, вряд ли бы что-то получилось. – Деньги правят миром. Им заслуга. Если бы не взятка ментам – никто и ничего бы не открыл. А тратить деньги, чтобы за них же и выпить – бессмысленно. Закроем тему, меня больше интересует другое. Что за херня на моей стене? – Какузу сел на диван, ожидая ответа от Дейдары. – Честно, я не причем, – замахал руками блондин. – То есть, это не ты рисовал? – Ну как сказать, частично не я. Это наш верующий, у него вчера крыша поехала. Но согласись, ты хорошо получился. А потом Хидан отобрал у меня баллончик и все испортил своей тупой надписью. – Что вы там забыли? – Он хотел найти тебя. Потащил меня в подъезд, почти выбил дверь, а потом попросил нарисовать. Ты б ему это, позвонил хоть. Если у него еще раз такой припадок случится, даже не знаю, что он может придумать. – Искал, говоришь? Пусть остепенится, прежде чем в гости приходить и стену мне отмоет. – Краску просто так не смоешь… – Да мне без разницы. Не свои же деньги тратить, чтобы закрасить его бредни. Пусть берет банку, кисть и приходит закрашивает. Стена должна быть как новая. – Сам ему это и передавай. И вообще приди в школу, пока у него крышу не сорвало окончательно. – Не собираюсь. У меня точка, товар, клиенты. Школа сейчас невыгодна. А этот пусть думает, что хочет. – Тебе легко сказать, а слушать все приходится мне, – Дейдаре, по правде, не очень хотелось дальше общаться с Хиданом. – Сасори, ну хоть ты приходи. Я скоро сам начну стены обрисовывать, если буду один. – Ты их и без меня обрисовываешь, – заметил Акасуна. – А-а-а, короче, Какузу общайся с ним сам, я не буду вашим посредником. – Передай ему, что я помер. И покоюсь с миром – все как он и хотел. – Да за что мне это, – жаловался блондин и думал как ему найти выход, чтобы не общаться с Хиданом лишний раз, потому что ни он, ни его драгоценные краски больше не выдержат подобных выходок. Ни Какузу, ни Хидан, ни даже Дейдара не могли понять, кому же из них приходится тяжелее всех. Один думал о справедливом игнорировании, второй не мог понять, за что же ему выпала участь стать посредником между двумя друзьями, а третий готов был рвать и метать просто так. Последний же и думал, что он самый несчастный из всех жителей планеты и тоже не мог понять, за что же горячо почитаемый Бог дает ему столько испытаний. Всю следующую неделю он ни разу не заговорил о Какузу, ничего не спросил, не уточнил, но неизменно помнил о нем. Хидан исправно ходил в школу, перестал донимать Дейдару и был по большей части молчалив. Однако в груди все сильнее сгущались тучи предательства и обмана. Парню казалось, что его несправедливо обвели вокруг пальца и выбросили из жизни. Он все еще прекрасно помнил о поступке друга, но чем чаще он о нем размышлял, тем сильнее хотел увидеть Какузу. Старшеклассник чувствовал, что ему необходимо заглянуть в глаза друга и как в былые времена разделить одну сигарету. Ему нужно было что-то сказать Какузу. Хидан пока не придумал что именно, но если слов не хватит – он пустит в ход руки. Очень уж ему хотелось поколотить приятеля, чтобы отомстить за себя, за дружбу, за предательство, за оценки в школе, за крики матери по вечерам, за плохой сон, за перегруженную мыслями голову. Он никогда так много не думал как сейчас. Раньше Хидан не получал оценок «неудовлетворительно». Да, он не блистал умом и склонностью к точным наукам, однако рядом с ним всегда была бесперебойная вычислительная машина, которая пересчитывала не только деньги, но могла сосчитать протоны, нейтроны, молекулы и иксы в уравнениях. А сейчас рядом с парнем был только художник и глиномес, который мог разве что круг ему нарисовать на геометрии. На каждом уроке от него требовали что-то невероятное: то соблюдать дисциплину в классе, то заниматься классной работой, то делать домашние задания. Разве он им всем был чем-то обязан? Директор школы, которую Хидан называл не иначе как «стерва директриса» опять грозилась отчислением и вызовом родителей. Знала бы она, что мать и так прессует сына всеми возможными способами. Сидеть в школе было тошно до невозможности. Не потому что сегодня пятница и хотелось поскорее уйти, а потому что Дейдара бесил одной только макушкой. Руки чесались оторвать ему голову и выкинуть из окна, лишь бы он ее не поворачивал из стороны в сторону. Бесили одноклассники, которые поднимали руки, чтобы ответить. Бесили учителя, которые не замолкали целый урок: то здоровались, то рассказывали новую тему, то вызывали к доске, то записывали домашнее задание, то прощались и выпроваживали учеников из класса. Бесили младшеклассники – они раздражали и раньше, когда носились по коридорам – которые бежали, будто подожженные муравьи. И сам себя Хидан бесил тем, что бесился. Поэтому, когда последним звонком было дозволено уйти домой, парень молча собрался и ушел. Вечером с работы вернулась мать, приготовила ужин и села на диван, чтобы отдохнуть и посмотреть телевизор. Она была удивлена, что сын присоединился к ней, однако ничего не стала говорить. Сначала были новости, а после исключительно женская передача про любовь, звезды и судьбу. – О, почти Санта Барбара. Ну ты посмотри какой красавчик, а она нос крутит. Женщин не понять. А сама-то не скажу, что рожей вышла. Не удивительно, почему мужики голову ломают себе, чтобы придумать на какой кобыле подъехать. Пусть у нас свинью купит, может так чего обломится, ха-ха-ха. Хиданчик, посмотри и скажи мне: вот эта дамочка разве красотка? По-моему обычная. Ничего такого. Уже хоть бы губы накачала. Ну разве я не права? – Да нормальная телка. – Вот и я о том же – ничего такого в ней нет. – Мать, это ж телик, там все время хуйню показывают. Все эти передачи – наеб. – Ты при матери не выражайся так. Наеб, ни наеб, а это жизнь! Про людей же показывают. – Ты у нас эксперт в этих передачах, судя по всему. Вот ответь мне тогда, если человек тебя игнорит, чего он добивается? – Это ты о Какузу? Хидан успел и побледнеть, и покраснеть. Он замотал головой. – Пф, нет. Еще чего. С чего бы я о нем спрашивал?.. Не Какузу, нужен он мне. Я бы не парился, если бы он меня игнорил. Я о другом человеке. – О другом? – загадочно протянула женщина. – Интересненько. И как долго тебя игнорируют? – Да месяц уже, ебись оно конем. Не могу понять, в чем прикол. – Ну как тебе сказать, сынок… Люди очень странные. Но иногда нужно подумать, а что бы спровоцировало общение с тобой? Если оно было прекращено, значит нужно подбить человека начать. Звонок, конфетка, свидание… – Мать, какое нахрен свидание? Я просто… Бля… так и знал, что не надо спрашивать, – парень уже хотел встать и уйти, но женщина остановила его. – Стой-стой. Ладно, если не свидание, то есть куча всего другого. Иногда человек не уверен, нужен он нам или нет – следует дать понять. Не нужно идти на какие-то крайние меры, но хотя бы что-то не большое, какой-то поступок. Для красотки – помаду, для модницы – юбку, для отличницы – домашнее задание или книгу, для пацанки – баночку пива. – Девушке – пиво? Мать ну че-то странный совет… – Ну ладно, может не пиво, но идею ты уловил. Нужно что-то сделать для человека. Да может и покупать ничего не надо, можно просто словом задобрить… Ну, короче. О, смотри гороскоп показывают! А ну тихо, щас узнаем, что нас ждет на следующей неделе. Ага, ну я, конечно, не сомневалась, что на свинарнике у меня могут быть какие-то интрижки, но не в этой жизни… О, а у тебя небывалая удача и решение внутренних конфликтов. Парень уже встал с дивана, намеренный решительно действовать, а мама вдогонку крикнула: – Так когда невесту ждать с пирожками? На этот вопрос он ответить не мог, зато разрешил другую свою проблему. Теперь-то он привлечет к себе внимание. Теперь-то Какузу не будет его игнорировать. Хидан выбрал самый безбашенный способ. Такого от него точно никто не ждет. Когда Какузу увидит – упадет, разинет рот, охнет или ахнет – не важно, реакция должна быть. Ожидая той самой реакции, надеясь на удачу, которую пророчили Овнам в гороскопе, он все выходные потратил на то, чтобы сделать домашнее задание. Открыв книгу, старшеклассник был в шоке, как далеко они продвинулись по сравнению с третьим классом. Было очевидно, что из всех слов в параграфе по химии он понял, примерно, ноль. А потом добрый друг интернет напомнил, что существует такая прекрасная вещь как сборник готовых домашних заданий. Хидан никогда им не пользовался, потому что не делал домашнюю работу в принципе – не было нужды – рядом всегда был человек, у которого ее можно было списать. Учителя прекрасно знали, что не он ее делает, но поскольку факт наличия был, никто к парню не приставал, а как только ее не стало, каждый из преподавателей захотел ткнуть его носом в собственную неуспеваемость. Будто бы он хоть когда-то успевал. Но с понедельника, а если точнее в этот единственный понедельник Хидан поднимет руку на уроке не с целью выйти в туалет, а с целью ответить у доски. Под молчание одноклассников, а может и под бурные овации он выйдет и перепишет задачу из тетради. Его точно запомнят в истории школы, а Какузу ручку съест от зависти и гордости. Потому что не гордиться таким поступком лучшего друга грешно, а Хидан не зря пропагандировал свою веру – Какузу уже должен был стать человеком исключительно праведным и религиозным. Быть может, именно в эту минуту он и не звонил, потому что постигал азы джашинизма. Понедельник начался ужасной пасмурной погодой, временами срывался дождь, дул ураганный ветер, но настроение Хидана было солнечным и теплым. Почему? Сегодня он должен утереть нос Какузу, усадить его в лужу, поставить на место. Можно называть любыми словами, но день обещает быть грандиозным. Парень не стал брать зонт, когда пошел в школу – ему казалось, что даже если он промокнет до нитки – ничто не омрачит его настроение. Однако капюшон он все же надел – не хотел портить прическу. По такому поводу он даже нашел новые носки. Рюкзак казался ужасно тяжелым, потому что Хидан отродясь не носил ни учебники, ни тетради, а тут пришлось взять все и сразу. Если он сломает позвоночник – во всем будет виноват Какузу. Он ему и счет выдвинет и обвинения предъявит – кажется, Хидан хотел сделать друга своим абсолютным должником. Парень вновь сел за первую парту, чем уже ошарашил одноклассников. А после того как он достал книги и тетрадь, хотя и не по тому предмету, ученики округлили глаза. Возможно, они подумали, что в Хидана вселился некто зловещий, потому что никто и никогда не видел его с учебником в руках. Людям казалось, что единственная бумажная вещь, которую он мог держать – деньги. И то чужие. Однако на первом уроке старшеклассника постигло разочарование – его лучший друг не явился, потому Хидан не стал поднимать руку, чтобы ответить. Но все еще впереди. У него еще будет звездный час. Уроки шли, а надежда меркла. Какузу не приходил, а Хидан становился темнее туч на улице, которые сегодня устлали все небо и гремели, поливая дождем асфальт. – Где он, сука, ходит?! – почти кричал Хидан и Дейдара подпрыгнул от неожиданности, потому что фраза прилетела ему прямо в ухо. – Кто? – Кто, блять? Серьезно? Тварь эта – Какузу! Где его носит, он, блять, собирается почтить смердов своим присутствием? Где он, я тебя спрашиваю?! – Успокойся, перестань орать. – Успокоюсь, когда ты мне ответишь, где эта скотина. Я больше его ждать не намерен. – Так и не дождешься. – Че? С хуя ли? – Так он это… помер. – Че? В смысле? – вдруг остыл Хидан. – В смысле помер? – Ну вот так, а ты не знал? – Че за хуйню ты несешь? – Да я серьезно, позвони ему. Хидан никогда бы не последовал совету Дейдары, но набрал номер Какузу. Громкий звонок на урок разносился по коридору, загоняя толпы учеников в классы. Из динамика не доносились гудки, только женский голос: «Телефон абонента выключен или находится вне зоны действия сети». Парню даже не удалось сказать «пиздец» – губы не шевельнулись. Он схватит за руку заходящего в класс блондина. – Пойдем к нему домой! – Так урок, учитель нас уже увидел… – Ну и пиздуй на свой урок, я ухожу. – А, что? Да я не могу, реально, меня еще после школы трудовик забирает. – Да и не сдался ты мне. Вали отсюда. Хидан убегал из школы, на ходу надевая куртку и рюкзак. Он даже не застегнул его и дождь начал щедро мочить книги. – Ебана, пиздец, пиздец, – приговаривал он, пока бежал к дому друга. Он не видел Какузу целый месяц. Он не звонил ему, ни разу не приходил к нему домой. Месяц! Он не мог умереть, не мог. – Не мог, не мог… он же бычара, здоровый как буйвол, да он бы не помер! Пиздит все белобрысый! Парень почти оттолкнул пожилую женщину от двери подъезда, чтобы открыть ее самостоятельно и быстрее добраться до двери приятеля. Сердце грозно стучало от долгого бега и тисков переживаний. Он перепрыгивал ступеньки, словно боялся опоздать. Старшеклассник вновь трезвонил в дверь, снова бил ее кулаками и ногами. – Какузу, скотина, выходи! Если ты помер, я не знаю, что сделаю! Давай, докажи, что этот придурок хуйню гонит! Какузу! Никто не отвечал. Полнейшая тишина. Гробовая. Хидан хотел со всей силы ударить и снести входную дверь, но вдруг взглянул на стену лестничного пролета. Как он мог не заметить это граффити, когда поднимался? Надпись на всю стену! Что там..? Колотящееся сердце вмиг замерло. Тишина поглотила. В голове раздался тихий настойчивый писк. «Покойся с миром» и незатейливый портрет друга с черной лентой. – Пусть земля ему будет пухом, бедный мальчик, – говорила бабуля, поднимаясь на верхний этаж. Парень всматривался в надпись, а потом в женщину скрывающуюся за дверью. Каким пухом? Какая земля? Кому? Он еще раз нажал на дверной звонок и никто ему не ответил. Хидан ударил кулаком в дверь, сдирая кожу на костяшках. А болело в груди. – Хуйня… Да ну это хуйня. Какузу, вылазь из конуры! Иначе я тебе морду набью! Он не берет телефон. Он не появляется в школе. Не выходит на связь. Он мертв? – Бычара, я ради кого д/з делал? Ты напрашиваешься! – Не зли мертвых мальчик, – послыщалось из-за двери, за которой скрылась женщина. – Иди, иди отсюда. Мертвые любят тишину. Проходит все, пройдет и это. – Че блять? А ну скройся! – яростно крикнул он. – Сука, сука! Не может быть! – Тише, самоубийцам и так не легко… Самоубийцам… Он покончил с собой? Почему? Зачем? Кто мог стать причиной такого поступка? Хидан даже боялся подумать, что это мог быть именно он. Парень выбежал из подъезда, громко хлопнув железной дверью. Шел сильный дождь. Небеса гремели. Он закричал, что есть силы, поднимая голову в небо. Стена воды намочила волосы, застлала глаза, попала в рот. – Ты не мог так поступить, не мог, Какузу!!! Урну возле лавки опрокинули со всем содержимым. Мусор рассыпался по грязи. Ноги в старых кроссовках втаптывали его в землю. Брызги земляной жижи летели в стороны, пачкая лавку, урну, кроссовки и штаны. Гремело все. И все крушилось. Школьный рюкзак был выброшен в лужу. Деревянную планку попытались оторвать от скамьи. Мир не видовал такого гнева. – Ты же не тупой! А как же похорон? Он же таких денег стоит! И не жалко тебе было столько тратить на себя! Скамья так и не поддавалась – уж слишком крепкой оказалась перекладина. Щепка поранила палец. Хидан в бессилье прижался коленями, опираясь руками на спинку лавки. Он мокрый, скамейка мокрая, руки мокрые, ноги грязные, по щекам течет вода. – Ну нет, не мог… ну как же… зачем? Зачем ты все это сделал? Какузу! Не из-за меня, я же тут не при чем! Почему я… Я не мог… Я исправлю… Я все исправлю! О великий Джашин, ты должен помочь своему сыну! Мне больше некого просить! Ты должен помочь! Мы все исправим, – Хидан смеялся во весь голос, гром сливался со смехом, – мы все сделаем! Мы спасем Какузу! Он будет у нас в долгу! Вечный должник! Парень поднял рюкзак из лужи и поспешил домой. Всю дорогу он то тер ладони друг о друга, то останавливался, чтобы просмеяться, то чтобы закричать, то подбегал к прохожим, рассказывая о страшной тайне своей веры. Веры, правила которой он придумал почти самостоятельно. Незнакомцы шарахались, а он был так рад и счастлив, что сейчас совершит великое таинство. Дома он собрал удивительный набор вещей: нож, мел, краску, веревку, свечи и вытащил из мусорного ведра кость. И вновь ушел к непогоде. Парню было абсолютно все равно на дождь, на мокрую одежду, на замерзшие руки. В крови играл адреналин и предвкушение. Глаза загорелись божественным светом, когда он увидел дворнягу под ступеньками подъезда. Он даже не стал манить ее костью, а лишь сделал вид, что хочет погладить. Доверчивый пес обнюхал руки, а потом пальцы сцепились вокруг шеи животного. Собака брыкалась, пыталась укусить, но веревкой ей перевязали пасть и лапы. Да так быстро, что можно было подумать, будто школьник раньше постоянно промышлял подобным. Выкатавшись в грязи, он взял такую же грязную дворнягу под руку и направился дальше. Редкие прохожие округляли глаза, видя подобное, но думали, что идет бездомный, а мало ли, что у таких на уме. Хидан не был бездомным, но кто узнал бы его затею – ужаснулся и сбежал подальше. – Смотри, псина, это школа моя. Мы сюда с Какузу вместе ходим. Он вообще ничего такой человек, но та еще заноза в заднице. Как видишь доставляет хлопот и тебе и мне. – Эй! – крик казался слабым из-за дождя. – Эй, Хидан! – О, а это наш местный артист. Мнит из себя художника, а на деле «палка, палка, огуречик – вот и вышел человечек», – собака брыкалась и скулила. – Хидан это ты? – Дейдара был все ближе. – Я же вижу, что ты. Что с тобой? Ты куда идешь? Ты себя вообще видел? – Отъебись, Дейдара. Мы идем решать важные дела. Щас мы Какузу будем вытаскивать. Так что бывай, завтра в школе пересечемся. – Что? Зачем тебе собака? – Я те сказал отъебись от меня! Пиздуй куда шел! – вдруг агрессивно гаркнул парень, а потом вновь перешел на ласковый тон, заговаривая с псом: – Недалекий он, понимаешь? Ну и хер с ним. Приебался еще. Блондин шокировано наблюдал за удаляющимся одноклассником. Что-то было точно не так. И его не на шутку пугал Хидан и собака под мышкой. Здесь что-то не то. Он не стал ждать или вновь начинать диалог. Кажется, тот придумал себе что-то очень странное и страшное. Не хотелось бы, чтобы его мысли были абсолютной правдой, но чутье подсказывало, что пса он не домой решил забрать, не домой. Дейдара прислушался к интуиции и побежал к маленькому павильону, чтобы сообщить, что Хидан сошел с ума. В этом он был убежден на сто процентов. – Бросай свои бутылки! У Хидана катушка поехала! Я не буду больше ничего ему передавать от твоего лица! Он куда-то собаку потащил, весь грязный как черт. Я не знаю, что он собрался делать, но он наорал на меня и укатил. Иди к нему! Он за школу куда-то шел. Не знаю, может на заброшку. Он тронулся, отвечаю, он тронулся башкой. Дейдара был прав. Определенно прав во многом, и Хидан действительно пришел в заброшенное здание. Оно находилось недалеко от школы. Двухэтажная постройка без окон и дверей, лишь проемы в бетонных плитах. На полу был разбросан старый мусор, бутылки и шприцы. Неудивительно, что таким укромным местечком пользовались любители выпить и наркоманы. Неудивительно, что им воспользовался и Хидан. – Ты, пёсель, на меня не серчай, но Какузу дороже. Он мне как брат. Это как минимум. И хоть он говнюк говнюком, но я его бросить не могу. Тем более если это он из-за меня… чувство вины, понимаешь? Ну или что-то типа того. Парень не заботясь, швырнул собаку в угол второго этажа. Животное скулило и дергалось, пытаясь выбраться из веревок. Так же он бросил и рюкзак, только вот он – не животное и с ним хотя бы так можно было. Хидан закурил и почти почувствовал облегчение. – Ты вообще должен быть благодарен, что становишься частью такого события. Ну это типа раз в сто лет происходит… Ну может и чаще я не знаю, но с Какузу такое впервые будет. На улице быстро темнело и это придавало только больше жути задуманному. Парень чертил мелом круг с перевернутой пентаграммой и курил одновременно. Курил уже вторую сигарету. В горле першило не только из-за дыма. – Мы вместе уже давно были, собачатина. Я же ему никогда плохого не делал. Ну материл, ну бил, но это же все по-пацански. Как там бабы говорят, любя, во. Да-да, любя, – он выбросил окурок и принялся обводить начерченные мелом линии еще и красной краской. – Никогда бы не сказал этому мудаку, но может я и это, ну бля, ну люблю его, суку. Но чисто по-пацански. Я не этот сто процентов, отвечаю. А ниче такая херня получается, да? – Хидан осмотрел то, что у него вышло. – Великое творение, Джашин-сама? Не менее великое, чем ты. Парень отбросил кисть в сторону, оставляя пятно на пыльном бетонном полу. – Господь, я был верным, я был страждущим, – нетипичной речью заговорил Хидан, – я познавал мир твоими глазами, я карал неверных, я поощрял праведных. Я нес в жизнь твои слова и истины. Я был предан, я предан и сейчас. Но сегодня я обращаюсь к тебе с почитанием и мольбой, услышь меня, прими меня, осуществи мое желание, – школьник расставлял на полу принесенные свечи и поджигал фитиль спичками. Ветер нещадно заставлял пламя дрожать. Буря не утихала ни за стенами заброшенной постройки, ни внутри. Парень чертыхнулся. Он все равно доведет до конца задуманное. – Будь милостив к подданным твоим, оставайся всемогущ и да буду я праведен вовеки веков. Осталось сказать «аминь», блять, и можно подумать, что я умоляю Иисуса, но нет, Джашин, я взываю к тебе. Ты не можешь ругать меня – не за что. Я всегда был предан, всегда соблюдал твои истины и предписания. Услышь меня, услышь! Я никогда не просил, но сегодня особый день, особый случай. Меня можно понять, я оказался на распутье. У меня нет выбора, моих сил не хватит, но ты способен, ты всемогущ! Свечи гасли. Молодой человек зажигал их повторно, но ветер задувал пламя, словно уничтожал последнюю надежду. – Сука! Хуй с вами, будет одна огромная свеча! Хидан подобрал пару деревяшек и спустя несколько минут у него получился небольшой костер. Тени зловеще окрасили стены светом – они плясали словно бесы. Точно такие же огни были в глазах Хидана. Парень достал нож. Даже собака замерла в углу, прекращая трепыхания. Старшеклассник не жалея силы полоснул лезвием по ладони. – Мои молитвы для тебя, моя боль для тебя, мои страдания для тебя, Какузу! Кровь из сжатого кулака капала на свежую краску пентаграммы. Капли были почти такого же цвета, от того зрелище и выглядело еще жутче чем было. – Моя жизнь, моя сила пусть будет в этом кругу. В кругу силы. Джашин, о, Господь, будь милостив перед никчемным слугой, позволь ему осуществить единственное и последнее желание! Звенел ветер. – Позволь мне, несчастному мне, никчемному и страждущему, осуществить задуманное. Мне ничего не надо, я больше не стану обращаться. Одна, одна крохотная просьба и я сделаю все. Я накажу всех тех, кто в тебя не верит, я буду дальше карать их, я принесу в жертву даже себя, чтобы владения твои были полны и богаты. Прошу. Молю. Дождь нещадно лил с небес. – Воскреси Какузу! Прогремел роковой голос. На улице разъярился гром, вспыхнула молния. Хидан желал одного – вернуть друга, предателя, своего человека, неверующего, нужного, бросившего, родного, ушедшего, застрявшего в памяти Какузу. Он взывал к своему богу молитвами, которые никогда не знал. Он просил так, словно все эти слова всегда были в его голове. Он умолял будто в чумной горячке. – Иди сюда! – от просящего голоса не осталось и следа. Взгляд был обращен на собаку, которая тут же сжалась и вздыбилась одновременно. – Тебе нужно сказать спасибо, что ты сдохнешь не от голода и не от камня в башку, а ради Какузу! Благодари за то, что тебя выкинули на улицу, и ты станешь полезна, иначе ты ничего не принесла бы этому блядскому миру кроме блох! Но ты умрешь в почестях и молитвах, как ебаные монахи. Твоя жертва будет оправдана! – он подступал к собаке, держа нож. Хидан взял дворнягу за шкуру на загривке и потащил в центр круга. Собака рычала, дергала лапами, удержать ее было крайне сложно. Пришлось зажать ее туловище между колен, а рукой держать пасть. Он поднял ее морду вверх и погладил большим пальцем. – Твоя потеря оправдана, а моя нет. Не серчай. Непонятно откуда у них на кухне был такой острый нож, но сейчас он как нельзя кстати подходил Хидану. Он прижал лезвие к горлу собаки, которая трепыхалась и билась лапами в приступе истерики и животного страха. – Да прольется же кровь! Да будет воскрешена жизнь! Какузу оживи! – кричал юноша в рокочущие небеса. – Исполни мою мольбу, о великий Джашин! – нож пришел в действие. Яркая вспышка молнии ослепила небольшую комнату светом. Взревел гром. Зашлась рыком собака. Раздался крик смешанный с воем. – Стоять! Приказом отлетело от стен. В проеме стоял человек. Когда в глазах перестало мерцать Хидан разглядел вошедшего. Нож выпал из рук, так и не поранив животное. Колени ослабли сами собой, выпуская собаку из смертельного захвата. Та пыталась отползти подальше насколько это было возможно. Звериный скулеж сопровождался трясущимися руками старшеклассника. Дрожали даже губы. – Получилось… У меня получилось. Живой, ты живой, – он сделал шаг вперед. – Мой бог, мой спаситель, ты осуществил мою просьбу. Ты даже не принял жертву, святой, о святой Джашин. – Какой, в жопу, Джашин? – голос «воскресшего» друга звучал не менее яростно, чем раскаты грома. – Это я твой спаситель. Что ты устроил? Опять хотел, чтобы расхлебывал и я тоже? – О, небеса, он снова орет на меня. Да это же музыка для ушей, никогда бы не подумал! – Хидан, твою мать, закрой рот и объясни какого черта ты устроил здесь?! – Да, продолжай, говори, – он подступал ближе. – Живой, настоящий. – Ты припадошный? Что ты принял? Ты сейчас отхватишь. У меня простой, убытки. Из-за кого? Ты из ума выжил! Какузу сорвался с работы, бросая свой пункт по приему стеклотары, как только прибежал Дейдара. Из его описания ничего не было понятно, кроме того, что «у Хидана поехала крыша». Но это Какузу уже очень давно знал, тем не менее, грудь сдавило неприятное чувство. Будто чего-то не хватает, будто что-то не додали, будто где-то он все-таки ошибся. А зная своего друга и обезбашенность его поступков, сомневаться не приходилось – тот задумывал действительно страшное. – А ну иди сюда! – судя по завороженному взгляду напротив, кто-то еще не пришел в себя и ничерта не осознает. Не удивительно, что Хидану прилетел смачный подзатыльник. – Че? Какого… – Закрой свою варежку, я сказал! Что ты здесь творишь? Ты себя вообще видел? Как последний бомжара! – Да я же ради благого… – Какого, к черту, благого дела ты затащил сюда псину? Для какого благого, прости господи, ты нарисовал эту херовину на полу? – Ты че, я для тебя старался, а ты… – А я свой бизнес коту под хвост бросил, чтобы прийти и успокоить бедную деточку! Нахуй мне это все? Ты собаку решил прирезать ради меня? Так я не жру вонючую собачатину! – Да ты жив благодаря мне! – Я жив благодаря тому, что в моей башке что-то есть! А из твоей черепушки всё птицы выклевали! Или парами от краски траванулся и мир поплыл. Я еще раз спрашиваю, какого лешего… – Какузу схватил Хидана сзади за шею, но договорить не успел – его руку скинули. – А-а-а, сука, блять не благодарная! Да ты мне теперь по гроб в жизни торчишь, бухгалтер просчитанный, академик хуев! Я для тебя все, а ты на меня рот открываешь! Какой нахуй бизнес, важный ты хер! – оковы на груди переставали сжимать ребра с каждым выпущенным на волю словом. – Целуй мне ноги и руки! Я твой благодетель, я помогаю страждущим… – Жопу себе поцелуй и себе помоги! Ты рехнулся! Башкой поехал! – Какого хуя ты вообще орешь на меня, Какузу?! – А какого хуя ты это устроил?! – Да потому что ты сдох! А мой Джашин воскресил тебя! Я тебя оживил! Ты тут стоишь только благодаря мне! Мамка твоя уже все слезы выплакала, соседка поседела, отец гвозди в гроб забивал и прибил палец, все бабки из подъезда свечку за тебя поставили… – У тебя горячка? – Какузу приложил руку ко лбу парня. – Или ты просто из ума выжил? На полу все еще трепыхается собака, на улице льет дождь, огонь от затухающего огня отражает их тени, стоящие рядом друг с другом, на стене. Костер горит в груди Хидана. Искрятся светом молнии небеса – искрятся глаза верующего. Рокочет гром снаружи – рокочет сердце старшеклассника. Рука на лбу – а будто прикасается к сердцу. Голой ладонью дотрагивается до кровавой плоти. Какузу язвит и ругает его, откровенно орет и оскорбляет – его мольбу услышали. Насколько это нужно было ему, – Хидану? Насколько он был несчастен, насколько он был предан, насколько он чувствовал обиду и горечь? Настолько, чтобы убрать родную руку ото лба, такую теплую и широкую ладонь от своего грязного мокрого лба. Настолько, чтобы сделать еще один шаг и коснуться грудной клеткой другой вымокшей под дождем груди. Настолько, чтобы не страшно было приподнять голову и закрыть глаза, погружаясь в темноту. Настолько, чтобы можно было целовать чужие губы, не думая ни о чем. Настолько, что ответ на поцелуй не казался преступным. Именно настолько он страдал. Шаг назад и он смотрит в глаза друга, в глаза напарника, в такие родные глаза. Хидан не хочет ничего говорить, он не хочет даже двинуться. Но это делает Какузу, а парень наблюдает. Старшеклассник подбирает с пола нож и направляется к собаке, которая вновь рычит в приступе ярости. Однако Какузу только перерезает веревки, освобождая лапы и пасть. Собака, даже не залаяв, стремглав уносит ноги. Нож он возвращает в рюкзак и направляется к Хидану. По пути он отрывает кусок ткани от футболки, оголяя торс. – У-ля-ля, – присвистывает Хидан. – Стриптиз? – Врач и пациентка, – передразнивает Какузу, упоминая банальный расклад для ролевой игры. Он берет руку стоящего напротив и перевязывает. – Если попадет инфекция – лечить дорого, – объясняет он. – Ты будешь жалеть деньги даже вернувшись с того света? Неужели тебя ничему не научило… – Не научило? О, нет, ты что, очень даже научило. Теперь я буду считать не только деньги, но и весь тот бред, что ты несешь. Жаль, за это не платят – я бы озолотился. Хидан хочет сказать что-то резкое, колкое, но не успевает. Он все еще не забирает руку из ладони Какузу. – Я не был мертв. – Да не, Какузу. Ты помер. Ты пока просто ссыкуешь признать, что мой Джашин существует и он всемогущ. – Позволь поинтересоваться, как ты узнал, что я умер? – Ну, во-первых, Дейдара то еще трепло и все мне рассказал, хотя скрывал до последнего. А во-вторых, у тебя в подъезде огромная панихидная надпись. Сощуренные глаза довольно долго рассматривали Хидана, пытаясь понять, откуда же в нем столько дури. Но все же это было не так просто отгадать. – Надпись? В подъезде? И что там, прости, написано? – «Покойся с миром» и портрет твой. Сто проц Тсукури рисовал. Уважуха ему, конечно, но я в его компании почти загнулся. – Скажи, ты прикидываешься или реально придурок? – Че сказал?! Ну ты и! – То есть, ты утверждаешь, что в мир иной меня Дейдара «провожал»? – Не, ну не утверждаю, но кто еще у нас художник на минималках? Какузу сам выпустил руку друга, потому что пришлось положить ее на живот, чтобы тот не лопнул от смеха. – Че ржешь, козел?! – С тебя. – Еще и с меня?! Напрашиваешься на смачный левый хук? Я те щас устрою! – Ах-ха-ха, сейчас, подожди, – он пытался отсмеяться и, наверное, Хидан впервые застал такой долгий смех Какузу. – Не я чет не понял… – Чш-ш, ой, не могу. Это же ты написал, – решил уведомить брюнет. – В смысле? Ты меня за идиота не держи. Я ничего не писал. С хера ли б я тогда поверил и офигел? – Ты угашенный был, судя по словам Дейдары. – Нихуя не понял. Поясни. – Вы с художником бухали. Точнее бухал ты, а потом припёрлись ко мне, ты выбивал дверь и решил изуродовать мою стену. Но судя по всему, пиво ударило тебе в мозг и ты призабылся, и пытался сейчас вызвать дьявола. – Еба-а-а--ать… – Меньше пить нужно. И деньги целее будут. – Су-у-у-у-ка… – Завязывай с пьянствами. И про ремонт не забудь. – Бля-я-я-я-ть. Сука, блять, ебать! Я этому художнику баллончик в жопу затолкаю! Пидор он ебучий! Он же нихуя не сказал мне! Какузу взял рюкзак Хидана и закинул себе на плечо. – Пойдем. И про стену я серьезно. После уроков буду рад наблюдать, как ты ее отмываешь. Или красишь – на выбор. – Ебаный в рот. Это пиздец. Еще и стена! Еще и ты! – Пойд-пойдем, – крепкая рука приобняла беснующегося товарища за плечо. – Я помогу рассчитать тебе количество краски на 2 метра стены. – Засунь себе в жопу калькулятор! – Дейдаре ты лично обещал запихнуть кисть, а мне придется самому разбираться с калькулятором? Не честно, не честно. – А будешь знать, как кидать меня, ублюдок, – он толкнул Какузу локтем в ребра, но тот все еще продолжал обнимать. – Меньше бухай, – напомнил он. – Хотя теперь мне это может быть на руку. Будешь мне бутылки сдавать. – Че?