Отвратительная и правдивая ложь.

***

      Как обычно они оба здесь сидят. Друг напротив друга. Как обычно, прожигают друг друга взглядами. Так всегда. Каждая их встреча начинается с чего-то подобного; — молчания, игры в «гляделки», ненавистного и лживого взгляда белых зрачков. Но только сегодня день предвещал быть особенным. Эррор уже всё решил. За себя, за них обоих. И ему плевать на мнение этого мудака Инка, ему ведь должно быть всё равно, он ведь «бесчувственный». Но это ложь. Он знал это, ведь никто не мог не чувствовать. Инк просто нагло лжёт, ему, им всем лжёт!       Но совсем скоро этому придёт конец. Он уже запустил эту череду, что выведет мудака на чистую воду.       Утром, когда он только зашёл за порог двери, увидел, как Инк вновь выбрасывает в приоткрытое окно сигарету. Пагубная привычка. Хах, ну не признак ли чувств? Так он думал. Но этот гад лишь сделал вид, что ничего не было и вновь приветливо заулыбался. Придурок.       Тишина. Никто из них не смеет и слова вымолвить. Всегда сложно начать разговор, особенно, когда он вынужден был состояться. Каждый раз начинал Инк, или, крайне редко, злобный и разъярённый на Инка чёрный скелет. Сегодня же, видимо, Эррор был немного в духе, не став начинать их разговор с криков и рукоприкладства. -Чая или кофе? Может, горячего шоколада? -ласково и как можно более приветливо, сказал Инк, чуть привставая из-за стола. -Чай.-искажённо буркнул Эррор, морщась от накатившей боли в горле. Стоило меньше кричать в прошлый раз. Тц, опять всё из-за этого мудака. А он ведь спокоен сейчас. Так беззащитен. Хах, можно было бы прямо сейчас придушить. Но нет, не этого он хочет. То есть, да, порой хочется сжать эту чёртову шею, услышать эти скрежетания ломающихся позвонков, но, как бы не хотелось признавать, он влюбился. Влюбился в эту тварь и отвратительного лжеца, что притворяется, будто бы у него нет чувств. Да он просто эгоист. -Корица? Ваниль? — отвратительно звонко. В голове зашумело, он скривился, вновь проклиная Инка за его любовь к высоким тембрам голоса. -Корица. — зло шикнул Эррор. Голос опять скрипел, как старые шестерёнки, резко перепрыгивая с тенора до баса. Да уж, странные вкусы же у этого художника. Как можно полюбить такой механический голос?       На стол поставили две кружки с чаем. Запах лаванды приятно успокаивал нервы. Его любимый запах. Но даже так этот мудак смог испортить момент. Пустырник. Омерзительное, гадкое и веское на запах и вкус растение. Инк его вечно пил. Говорит, помогает не думать о лишнем. Тц, как же. Просто нервничает или злится. Эррор сморщил лицо, пытаясь не чувствовать этот запах. А ведь знает, зараза, что он не любит это. Чёртов эгоист.       Тёплый чай приятно расслаблял саднящее горло и грел озябшие пальцы рук. Это в какой-то степени можно было назвать уютом. Но здесь Инк. И он вновь пялится на него этими притворно-лживыми глазами, выводя красным маркером какие-то буквы в своём блокноте. Опять что-то хочет сказать. -Говори.- шикнул Эррор, гневно смотря в горящие спокойствие глаза. -Извини, если опять засмотрелся на тебя. — Инк улыбнулся, поставив кружку на стол. — Я же говорил, что твоё лицо похоже на звёздное небо. Но, думаю, оно всё же больше похоже на вселенную: такое же прекрасное и захватывающее своим зрелищем.- мечтательно прошептал, рассматривая удивлённое лицо Эррора. Он захлопал глазами, пытаясь понять, что это сейчас было. Инк начал хрюкать от смеха, чем вызвал негодование со стороны чёрного скелета. Тот зашипел искажённым, не своим голосом, и со всей силы стукнул по столу кулаками, гневно смотря в белые точки.Он ненавидел, когда тот так поступал. Инк это прекрасно знал. Чёртов лжец, чёртова тварь. И чёртова влюблённость!       Инк замолк, чинно сложив руки на стол, ожидая слов Эррора, что вновь либо выльются в рукоприкладства, либо в сорванный голос. Скрежеща зубами, томно выдохнул, пытаясь держать себя в руках. Он всё изменит, он не должен так делать. Не сейчас, не так. Но сегодня Инк не должен будет уйти.       Руки сырые. Он опять разлил чай и разбил кружку.Один черепок от фарфора попал в палец. Струя горячей крови очертила руку. Инк встрепенулся, выгнувшись ровной струной, ожидая действий. Эррор качнул головой, дав понять тому, что — да, следовало бы что-то здесь сделать. Художник резко бросил красный маркер с блокнотом и побежал куда-то за кухню. Отведя глаза от пострадавшей конечности, уставился в вазу с цветами посреди стола. Сколько она здесь уже стоит? Может, месяц, может, даже два. Подсолнухи давным-давно завяли. Их запах выветрился, а листья медленно опадают. Кажется, он где-то читал про то, что хранить дома завядшие цветы — к несчастью. Стоит их выбросить. Правда, помнится, он был так счастлив, когда Инк принёс ему букет этих горьковато-медовых растений. Да, Эррор тогда накричал на него за то, что он подарил их ему на Восьмое марта, да, но… Было всё равно приятно получить этот подарок.       Скривившись от больных воспоминаний, прикрыл глаза, пытаясь возобладать над собой, проводя по лицу окровавленной рукой. Глаза резко защипало, стало холодно. Проморгавшись, прикоснулся к холодным слезам, что покапали на рану. Рука защипала. Отдёрнув руку, скривил рот в гримасе, вновь сощурился и зашипел, весь морщась, пытаясь стереть дорожку из слёз.       Инк влетел в комнату, на ходу открывая аптечку. -Эррор? Ты плачешь? — испуганно щебечет скелет, пытаясь убрать руки чёрного скелета от его же лица. Но он не хочет, чтобы его слёзы вновь кто-то видел. Особенно, этот отвратительный эгоист. А как он лживо играет заботу… Тварь. -Извини, так больно? — приторное беспокойство. Аж противно. Но почему ему так приятно от этой лжи.? Пальцы аккуратно отцепляют от лица, обрабатывая рану. Щиплет. На секунду отвлекшись, роется в поисках пластыря. Нашёл, наклеил. Всё ещё щурясь от боли, вновь удивленно хлопает глазами, когда Инк целует больной палец, тихо хихикнув и мягко улыбнувшись. Руку как током прожгло. Что этот идиот сегодня вытворяет?       Оставив Эррора в недоумении, стал подбирать осколки фарфора, тряпкой вытирая растёкшееся безобразие. Чёрный скелет лишь вновь шикнул, вытирая оставшиеся слёзы. Инк продолжал дружелюбно улыбаться, когда пошёл за другой кружкой и чаем. Эррор достал из белой вазы охристые растения, ожидая возвращения художника.       На стол, как ни в чём небывало, поставили кружку с лавандой и корицей, непонимающе наклонив голову на протянутый завядший букет. -Выкинь.-гулко пояснил Эррор. Голос вновь заскрежетал, слова повторялись, тональность запрыгала, а хрип перекрывал собственный голос. Это походило на давно испорченный, заржавевший, и вновь работающий механизм.       На просьбу, а скорее, приказ, Инк лишь грустно вздохнул, взяв осыпающиеся растения в руку и выбросив в мусорку около стены. Эррор лишь проскрипел зубами, убирая один цветок в потайной карман кофты, цвета василька. Чувства возобладали. Тц, всё же, он не хотел оставлять пустоту после очередного ухода этого художника.       Зашедший в комнату Инк, всё так же улыбался, спокойно присев напротив. Опять этот пустырник. От него всегда им пахнет. Терпкий, горький. Яд напоминает. Хах, хочется, чтобы он наконец-таки им отравился. Но если его не станет, Эррор останется совсем один в этом злосчастном доме с серыми стенами. Один, посреди всех этих воспоминаний. Один, посреди собственной боли и сожалений. Чёртова влюблённость! Он не может остаться без него.Даже эти отвратительные часы одиночества, когда он, окрылённый злобой и безумием, выгоняет художника за дверь, он ведь надеется, что тот попытается остаться. Но тот всегда лишь молча уходил. Чёртов эгоист! Чёртов лжец! Нет бы, ослушаться хоть раз его слов! Нет бы, остаться, обнять его, поддержать! Он просто уходит.       Скрежеща зубами, стискивает пальцы на кружке. Лишь бы не треснула. Лишь бы не треснула. Он должен держать себя в руках, в этот он содержится, не прогонит его. Нет, не должен. Инк улыбается, спокойно и приветливо глядя на него.Провоцирует, тварь. И каждый раз смотрит, смотрит. Не отрывает взгляда. Моргает ли вообще? Кажется, нет. Вновь сморщившись от больного кома в горле, болезненно посмотрел исподлобья на эти наивно-притворные глаза. Молчит, просто смотрит. Глаза вновь заслезились. Горло предательски прожгло болью, лицо вновь исказилось, из ошпаренного горла вырвался скрежещущий звук, похожий на вой. Гневно посмотрев в это ненавистное, лживое, паршивое и приветливо-обманчивое лицо, злобно зашипел, царапая стол пальцами. Подавиться воспоминаниями. Как глупо. И всё из-за него! Из-за влюблённости! Из-за воспоминаний! Больно. Жутко больно. -Так больно руку? — обеспокоенно отзывается Инк, крепче сжимая красный маркер в руке. Он всегда его с собой носит; подарок Эррора. Это лишний раз напоминает чёрному скелету о своей глупости и влюблённости. Даже слишком часто напоминает. Слишком.        Вновь неразборчивый скрежет. Он шипит, пытаясь возобладать над собой. Чиркает пальцами стол, гневно шипя и разъярённо заглядывая в обеспокоенные глаза. Лжёт, притворяется, издевается. Ни капли помощи. Смотрит, просто смотрит. Бездействует. Не жалеет, не поддерживает. Ничего не делает. И…       Так бессовестно делает вид, словно ему жаль его!       Со всей силы вцепившись в стол пальцами, переворачивает его. Плевать, что кружки разобьются! Плевать, что любимая ваза этой мрази разобьётся! Плевать!       На пол с грохотом падает утварь. Кружки и ваза разбиваются вдребезги, лишь чинно разлетаясь в жалкие куски фарфора. Ноги режет от осколков, кровоточат, жжет болью. Но это сейчас не важно. Перешагивая к Инку, поднял того с пола, взяв за шею, приподняв над полом, гневно смотря прямо в белые точки, отвратительно наполненные пустотой. -Эррор, ты- тихий лепет, попытки не задохнуться, образумить. Поздно. -Заткнись! Заткнись! Заткнись! — разъярённо прочеканил чёрный скелет, сильнее сжав тонкую шею, что начинала неприятно дребезжать от давления. -Эррор, од- жалкая попытка. Инк пытался выбраться, неугомонно ворочаясь в сильной хватке и пытаясь что-то кричать. -Хоть раз! Хоть раз! — неистовым хором голосов прокричал скелет, гневно смотря в эти отвратительные, приторно-заботливые, пустые глазницы! Эгоист! Чёртова мразь! Даже ведь сейчас держит этот чертов маркер! Сжалиться пытается! Не выйдет! Он больше не сможет провести его! -Хах, а показать тебе то, что я сейчас чувствую? -слёзно прохрипел не своим голосом, искренне рассмеявшись наивности Инка. Аккуратно взяв со стола тарелку и грубо выхватив из рук художника красный маркер, вновь рассмеялся, вызывающе смотря в бездонные глаза напротив. Чирикнув кривое «моё сердце» на тарелке, со всей силы размахнулся и кинул в стену. Тарелка разлетелась вдребезги. Один осколок прошёлся по черной кости. Но он улыбался, продолжая вызывающе смотреть в эти ненавистные и лживые глаза. -Что, страшно?! Больно?! — скрипучий голос больно прошёлся по горлу, вызвав тяжёлый кашель и новую порцию смеха. Голос заскрипел, как старый механизм, слова повторялись, как на сломанной кассете, тональность прыгала и сливалась в хор разных голосов, хрип смешался с ядовитым и желчным смехом, как гудение сломанной машины.  — А ты хоть представляешь, как я страдал, когда ты, тварь, уходил, а? Понимаешь, как мне было плохо?! — озлобленно заорал Эррор в один голос, безумный, ожесточённый, яростный, крепко впиваясь пальцами в дребезжащую шею, истекающую чёрной кровью. Инк лишь гулко взвизгнул, пытаясь докричаться до обезумевшего, болтая ногами в воздухе. Ещё немного и… -Нет?! Так вот, я расскажу тебе, милый мой Инк! Я орал, плакал от боли, моё горло разрывало от неистового и отчаянного зова, чтобы ты, придурок самовлюблённый, вернулся! — звонко заорал Эррор тысячами детских голосов, что забренчали колоколами по голове, не стихая. Он лишь заорал громче, яростно сжимая шею, ломая каждый жалкий позвонок и кроша его в омерзительные черепки.- Хотел, чтобы ты вернулся, сказал мне, что это всё неправда! Сказал бы, что это всего лишь глупая ссора! И что я не потерял тебя, мразь такую! Умолял, чтобы ты вернулся и сказал мне это! А ты! — голос взвыл хором тысяч, мощностью старых сломанных механизмов, заскрежетал, повторяя слова, и вылился в один мощный гул. Крик разломанной души. Крик, что изнутри ломал рёбра. Крик, оглушающий тысячи, миллионы, как раскрыт грома прошедшейся по извилине позвонка, доходя до самой души. — ТЫ БРОСИЛ МЕНЯ!       Чёрные пальцы сомкнулись посередине шеи, крепко впившись в саму суть, разламывая напополам. Художник взвыл, забился в судорогах, замахал ногами, впился тонкими пальцами в чужое лицо, корчась от боли.       Тело обмякло в его руках замертво, чинно свесив голову вперёд. Ещё движение — отлетит. Чёрная кровь заструилась по рукам, что всё сжимали и сжимали хрупкую шею, чиркая по ней пальцами. Больней. Больней. Больней!       Тело пало на холодный пол отдельно от головы, заливая всё чёрной, смольной кровью. В руках осталась лишь голова. Эррор вскрикнул, обронив истекающую кровью часть тела. Треснула. Череп стал покрываться паутинкой тресков, истекая чернотой. Эррор закричал, упав на пол. Забился в угол, пытаясь уйти. Сбежать. Да что угодно, но не видеть этого! Обхватив плечи окровавленными руками, зашипел заржавевшими шестерёнками голоса. -Не хотел-не хотел-не хотел-не хотел… Захлёбываясь горячими слезами, тихо продолжал наблюдать за белыми костями, измазанными чёрной кровью.