Запретите, запретите свободу

«Запретите, запретите свободу! Это даже не просьба, о, вовсе нет. Вопль, истерический вопль, пропитанный мольбой, мольбой о помощи. Наверное, все эти до тошноты чопорные учителя, создавая собой единую правильную массу явно с одним мозгом на всех, были правы. Правы в том, что… О, какая способность мыслить в семнадцать лет! Какая свобода, свобода мысли! Сущий бред, не иначе! Всё это смешило преподавателей до невозможности, и лишь он, Киттинг, воспринимали это не как что-то забавное. Даже больше, он считал это циничным. «Я не циник, я — реалист» — в голос утверждал один педагог за другим. Джон лишь кивал, старательно изображая согласие, не желая развязывать спор на пустом месте. Тем более, все же понимали, что такие слова явная ложь. Учитель литературы подарил детям свободу, которую другие, включая директора, считали ядом. Сладкий яд, который сначала можно пить, а потом в нём же начать захлёбываться… Как же они все ошибались! Мы с упоением ждали новую порцию свободы, которая с каждым разом становилась всё больше и больше: самым первым шагом было то, что Киттинг попросил вырвать страницы из школьных учебников. Я был первым, кто это с делал. В душе прокричав варварское «Йап!», я взметнул вверх руку с вырванным листом, на котором ровными буквами было напечатано бездарное описание Эванса Причарда оценки стихотворений. Будто оковы тогда слетели с наших тел, мы почувствовали себя бандитами, что ограбили богатую карету и ушли не с пустыми руками. Может мы и продолжали сидеть в тех старых и столь неприятных нам одеждах, но на душе стало так свободно! После вырванных листов к нашей свободе на уроках литературы прибавились ещё и прогулки на школьном дворе. Игры с мячом, поиски собственной уникальной походки. Это снова и снова опьяняло нас слащавым вкусом вольности делать то, чего пожелает душа. О, запретите, запретите эту одурманивающую свободу! Никто не понимал, что эта свобода, которой мы упивались, в которой тонули, действительно может нас погубить. Если бы не это «Carpe diem» и «срывайте бутоны роз в юности», Кэмерон никогда не предал бы компанию, Нил бы не покончил с жизнью, которая только и состояла из противостояния отцу, выстрелом в висок оставил бы нас, а вас бы, мистер Киттинг, не уволили. Слишком много бы! Так не хотелось мириться со всем этим, хотелось забыться в беспамятстве и шептать одно и то же. Они все здесь, они все рядом. Но никого не было, от чего едва удавалось бороться с желанием жалобно скулить от досады. Пропадите вы все, пропади Общество Мёртвых Поэтов, пропадите, мой капитан, навсегда! Навсегда. Запретите, запретите ту свободу, которая душит. Незаметно, медленно, но уже навечно впутывая в свои оковы, от которых почти невозможно избавиться. На уроках профессора Киттинга мы избавились от удушающих цепей обязанностей и долга перед кем-либо, но попали в другие, не менее опасные путы. Вы же знали, во что втягиваете нас, мой капитан… Ваш первый возглас, крик «пропадите вы, Джей Эванс Причард!»… Признаём, это повергло нас в шок, после чего в дикий восторг. Нам тогда казалось, что мы нашли своего. Так что же вы не оправдали наших ожиданий, мистер Китинг? Да, уроки были волшебными. Да, литература полюбилась нам как никогда. Но что же вы потеряли те последние цепи, что позволяли сдерживать нас и спасать… Даже от нас самих. Мы вам верили, пока молодой Нил Перри не отправился в мир иной из-за чёртового театра. Из-за той чёртовой свободы, что вы нам дали, мой капитан. Он в ней утонул, захлебнулся. Отравился этим слащавым ядом.» Чарли стоял у двери и, легко улыбаясь, поглядывал на мистера Китинга, который расхаживал вдоль стены туда-сюда. Кажется, он что-то обдумывал. — Как вам моё прощальное письмо, мой капитан? — произнёс Далтон, проследив за бывшим педагогом взглядом. — Слишком слащаво… Да и тавтология на месте. Но в тебе живёт настоящий творец. Только не повторяй шаблонных произведений, и тогда сможешь воссиять, — поморщился в ответ учитель литературы и остановился. — Тодд, помогавший мне это писать, явно не оценит вашего замечания. Сгорит от зависти, — рассмеялся Нуванда, положив листок с письмом на стол.