Кодекс рода Айомми

В «Aston Park» сегодня очень тепло. Пахнет весной, на улице уже почти пятнадцать градусов — и Осборн гоняет в латаной-перелатаной отцовской джинсовке. От нее пахнет бензином и чем-то химическим, от самого Осборна — терпким мужским одеколоном. Тони знает, что он купил его на первый гонорар с альбома, а до этого от него вечно воняло каким-то дерьмом и застарелым куревом и почему-то — молоком. Тони теряется во всех этих запахах, от долгого сидения в студии у нее кружится голова — но она ощущает себя самым счастливым человеком на свете. Не надо думать ни о чем. Просто прогуливаться по парку после записи вместе с Джоном, слушать его охуительные истории про то, как в пятнадцать он украл пластинку из музыкального магазина, сидел на толчке и представлял себя пятым членом «Битлз», и просто наслаждаться жизнью. Хочется вдыхать запах вербы, хочется гладить руками маленькие лапы растущих елей в парке, хочется держать Осборна за руку и прикрывать глаза от удовольствия. И — мороженого. — Хочешь мороженое? — кажется, он читает ее мысли. — У меня, вроде, завалялась пара пенсов. — Я могу заплатить за себя сама, Осборн, — Тони высоко поднимает нос. — Я же не нищенка. — Тони, — Осборн всегда так смешно злится. В такие моменты он краснеет, сжимает кулаки — но Тони прекрасно знает, что Джон никогда в жизни не дрался, предпочитая поднимать руки вверх или давать драпака. Когда он злится, то становится похож на маленькую сердитую девчонку из японских мультфильмов, которые сам же и смотрит утром по телеку во время завтрака, — и ее рука сама тянется к его волосам, чтобы их взъерошить, и щеке, чтобы мягко потискать. — Если мужчина предлагает тебе купить мороженое, это не значит, что ты нищенка. Это значит, что я хочу, чтобы ты порадовалась. Это была их первая совместная прогулка, которую Тони упорно не признает свиданием. Не прогулка всей омерзительной четверкой — вонючка, хиппарь, инвалид и идиот, — не грязный скомканный секс перед репетицией, не полная ругани ссора. Нет. Просто идиллическая прогулка, как и положено у мужчины с женщиной. Отношения с Оззи — первые отношения Тони с мужчиной за эти долгие четыре года — сформировались случайно. Сначала они начали жить вместе: так совпало, что Тони нужно было срочно свалить от родаков, а Осборн как раз подыскивал себе новое жилье подальше от Лодж-роад и криков своей матери, старой кошелки. Квартира где-то в заднице Бирмингема — зато двадцать минут до звукозаписывающей студии — была как раз кстати, да и квартплату они вдвоем вытягивали настолько, что даже оставались деньги на еду, пластинки и сигареты. Проблема Осборна состояла в том, что он был отвратительным соседом. В то время, когда Тони только-только начинала просыпаться, он клевал носом и говорил, что хочет спать, а когда она засыпала, Осборн уже был на ногах и шарахался по кухне, гремя посудой так, что Айомми непременно просыпалась. Осборн разбрасывал носки, занашивал до серо-желтых пятен свою единственную голубую рубашку, разговаривал во сне и заваривал омерзительный кофе. Осборн был отвратительным соседом, но рядом с ним не покидало чувство… умиротворения? Они переспали на следующую же ночь, особо этого не планируя. А потом еще раз. И еще. Осборн нравился Тони тем, что не лез к ней в душу, выливая на нее все свои психологические болячки и используя ее в качестве бесплатного психотерапевта — нет, он всегда был весел, всегда шутил и всегда занимался чем-то особенно идиотским так, что у Тони на лице невольно появлялась улыбка. Они редко разговаривали — о чем могут поговорить человек, профессионально занимающийся музыкой, и дислексик без определенной цели в жизни, который еще и отсидел в тюрьме? В основном, их отношения — если это, конечно же, таковым являлось — ее устраивали, и сводить их к чему-то серьезному Тони не желала. Однако Осборн все утро вел себя странно. Пытался спрашивать, как у нее дела, что ей снилось. Тони почти честно ответила, что ничего: не хотелось посвящать Джона в подробности очередного длинного, темного, душного и мокрого сна с Маргарет в главной роли. Приготовил ей кофе: такой, как она любит, исключительно черный, растворимый, крепкий и без капли сахара, чей вкус отдавал явным металлом немытой сковородки, — зачем-то надел ее футболку, черную, на три размера больше, в которой выглядел, как педик. А вечером, после репетиции, еще и позвал ее прогуляться. Произошло это все весьма странно. Тони только-только отложила гитару и принялась отключать ее от аппаратуры, давая отмашку остальным. Оззи с выдохом сел на пол и прислонился спиной к стене, прикрыв глаза. Билли раскупорил очередную бутылку пива и с удовольствием к ней присосался: его можно было понять, ведь это была последняя репетиция перед долгим тяжелым туром по Европе, включавшим в себя выступление в зассанном клубе Гамбурга и поездку на раздолбанном «Фольксе» по всем трещинам и ухабам английского Задрищенска. — Ну, все, ребят, в понедельник, в это же время в этом же месте, с вещами, — говорит Тони и закуривает. — Пиздец, — Билли устало потягивается, так, что у него хрустит спина. — Восемь часов барабанить. Практически рабочий день. Видимо, скоро мой папка решит, что я наконец перестал страдать хуйней и нашел работу. — Представь, какие большие бабки ты начнешь заколачивать. Представь себе огромный билборд, а на нем — наши отвратительные рожи, — гогочет Тони и закуривает. Она вдыхает в себ дым самого дешевого и самого крепкого табак, после которого долго «дохаешь», как последний туберкулезник. — Девчонки толпами повалят. — Кто о чем, а Тони о женщинах, — бормочет Терри. — Я, кстати, недавно прочел томик Пруста — такой французский модернист — и собираюсь написать по мотивам песню. Что-нибудь про человека, который страдает паранойей и не может влиться в русло обычной жизни… — Да, да, Терри, мы поняли, — отмахивается от него Осборн и встает на ноги. А потом вдруг подходит к Тони и берет ее за руку. Она так удивилась, что даже не двинула ему по лицу: запястье у него довольно тонкое для мужчины, а пальцы длинные и ледяные, будто он их только что вытащил из проруби. Хотя какая прорубь в мае? — Слушай, — Осборн… заикается? Ему неловко? — Может, прогуляемся сегодня? — Отличная идея, — Терри высоко задирает нос. — Я расскажу вам о Керуаке, а потом обсудим Стругацких и социалистический реализм, я как раз недавно сходил на одну выставку… — Терри, съебись отсюда, — рявкает Осборн (хотя рявкает — для него слишком громко, скорее, пищит, как маленькая чихуахуа, которая боится даже собственной тени). Тони даже не знала, что он так может. Обычно Осборн просто сыпал своими незамысловатыми шуточками и кривлялся, будто клоун. — Нет, Тони, только ты и я. Вдвоем. — О, Оз, ну ты попал, — Билли смеется так, что из глаз у него текут всамделишные слезы. — Она пробьет тебе по ебалу, не успеешь ты сказать «усилитель». — Усилитель. — Слушай, а почему бы и нет, — Тони слышит свой голос, и ей самой все это кажется очень и очень странным. — Пошел нахуй, Билл. У меня, в конце концов, должна быть личная жизнь. Кажется, она сказала это назло Билли, потому что в последнее время Тони дико раздражали его тупые шутки про ее смерть в окружении кучи кошек. Или потому, что ее задрало то, что каждый видит в ней непонятно кого. Мужененавистницу? Злобную неуравновешенную желчную толстую тетку в теле девчонки? Тони не знает, но ее это уже конкретно заебало. С Осборном внезапно оказалось даже весело. Окольными путями он повел ее в парк не затыкаясь ни на минуту. Это было странно для Тони: обычно, когда она гуляла с парнями — иногда даже ей бывает нужен легкий перепихон без ненужных обязательств, — именно она говорила без перерыва. О риффах, о музыке, о скорой поездке в тур, первый в ее жизни, о ее возможной славе — как только она замолкала, ее собеседник замолкал тоже, и они шли по пустой улице молча, как идиоты, и Тони физически ощущала эту неловкость. С Джоном такого не было: он говорил не потому, что хотел заполнить пустоту, а потому, что действительно хотел говорить. Он рассказывал всякие истории про тюрьму и зэков, пересказывал бородатые анекдоты про дерьмо, пердеж и члены, и Тони смеялась на всю улицу, не вымученно, из вежливости, а потому, что ей действительно было смешно. — Твои родители случайно не цыгане? — вдруг спрашивает Осборн. На щеках у него загорается румянец. — Не. Мама — итальянка, мы откуда-то с побережья, а папа здесь родился. А что? — Если твои родители не цыгане, тогда откуда у них такая лошадь? — гогочет Осборн, а Тони с ужасом понимает, что к ней только что попытались подкатить. Завуалировано и иронично, со смешинкой — но попытались. Осборн уже держал ее за руку всю прогулку, и происходящее ей очень не нравилось. — Слушай, — начинает Тони. — Наши с тобой отношения… Внезапно ей свистят вслед. Тони не оборачивается даже: привыкла за время, проведенное с Маргарет. Тогда, когда она была совсем соплюхой, им часто свистели вслед и предлагали всякое разное. Например, секс втроем. Или набить морду так, чтобы она покраснела и опухла, как воздушный шар. — Слышь, — к ним подходит четверо парней, крепких и явно пьяненьких. — Девчонки, может, прогуляемся? Поболтаем, все такое. — Я не девчонка, — бормочет Осборн, моментально ссутулится и ускоряет шаг, тяня Тони за собой. Все это жутко начинает ее раздражать, и Тони останавливается. — Иди своей дорогой, уебок, — цедит она. — И не лезь ко мне и моему парню. — О, так он еще и твой парень, — гогочут уебки. Один из них хватается за нож, наигранно-противно облизывая губы: — Слышь, красавчик, девчонкой поделишься? Люблю брюнеточек. В постели наверняка огонь. — Не твое собачье дело, какая я в постели. Пошел нахуй отсюда, — спокойно говорит Тони и засучивает рукава кожанки. Лишь бы ее не повредить. Она отцовская, и он за нее две шкуры сдерет, если узнает, — не посмотрит, что Тони уже за двадцать. — Тони, пойдем, пожалуйста, — тихо говорит Джон и тянет ее за собой. Уебки все смеются и смеются, и Тони не выдерживает. Со всей силы она бодает головой ближайшего к ней из банды, а потом прописывает двоечку в бороду так, что голова его откидывается назад. Толпа ахает, пока парень чуть не валится на пол. — Ебнутая, — стонет он, запрокидывая голову. Из носа течет кровь. — Ты просто ебнутая сука, и девка твоя такая же. Чокнутая лесбуха. Таких, как вы, надо в клетках держать. — Сколько раз тебе повторять, гондон, — Тони вмазывает ему еще раз, — он парень. — Тони, пожалуйста, пойдем, — канючит Осборн, и Тони выдыхает. Злость исчезает без следа, выплеснутая, как перекипевший чайник. — Ладно, — она улыбается и трясет ушибленной рукой. — А вы, уебки, передайте другим: увидите меня — идите нахуй. Не вашего поля ягода. Тони трясет ушибленной рукой, пока они идут до дома, и она старательно не замечает, как Осборн ездит ей по мозгам. — Ты же понимаешь, что это было опасно? А если бы они на тебя полезли вчетвером? Мне надо было ментов вызывать? А если бы они не приехали? Ты хоть понимаешь, как я… — Волновался? Не пизди, Осборн. За меня никто никогда не волнуется. — Все не волнуются, а я волнуюсь, — цедит Осборн. — Как же иногда хочется тебе уебать, Тони, не представляешь просто. За то, что ты такая… такая. Тони трясет ушибленной рукой, пока дома Джон роется в аптечке и находит давно просроченные и убитые в хлам, но вполне рабочие пластыри. Он аккуратно проклеивает разбитые в кровь костяшки — его дыхание холодное и пахнет мятой, длинные пушистые волосы щекочут кожу, и Тони страшно хочется его поцеловать, но она понимает, что никогда этого не сделает вне постели. Потому что это закон. Осборн поволочится за ней какое-то время и охладеет, а потом найдет себе спокойную и безотказную девчонку, с которой будет все просто и понятно. Девчонку, которая не будет защищать его от толпы гопников. Девчонку, которая не будет называть его уебком и пидором. Девчонку, которая не будет дергать его за волосы во времясекса при каждом удобном и неудобном моменте, вырывая из него всхлипывающие вскрики. Девчонку, которая будет простой и тихой, которая нарожает ему кучу маленьких Осборнов и будет вечерами дожидаться его у камина, пока он будет пропадать в пабе. А Тони? Что Тони? Она вновь и вновь будет оставаться одна, ведь это ее обязанность, возложенная непонятно кем и непонятно за что: любить давно ушедшего человека безо всякой возможности все исправить. Тони трясет и трясет ушибленной рукой, мечтательно слизывая кровь с костяшек, и даже не замечает, какими влюбленными глазами смотрит на нее Джон Майкл Осборн. Второй пункт кодекса Айомми: Айомми никогда не бьют просто так.