Lethal presence

зажигалка замёрзла и больше не хочет гореть. так и я догорел, сохранив лишь немую усталость. кто в полёте упал, не сумеет обратно взлететь. понимаю сейчас — от меня ничего не осталось. © Maestro ему в последнее время все чаще снится этот странный сон, и каждый раз он просыпается в ужасе, после чего спрыгивает с балкона и несколько часов летает над ночным мегаполисом, пытаясь успокоиться. ему снится, как человек с белыми волосами и аквамариновыми глазами сжигает громадную клетку для птиц. хоксу видится, что он снова маленький и беспомощный, снова ребенок, сжимает любимую игрушку в руках и не знает что делать. он запутался и не может выбрать. сложившаяся картина мира так сильно вросла в сетчатку глаз, что когда сам мир стал разваливается на куски, она не пожелала меняться, а только немного исказилась. этого «немного» было достаточно, чтобы он замер, потерявшимся ребенком, и не знал куда двигаться дальше. нет, не так. ему первый раз в жизни дали выбор, и он не понимает, что с этим выбором делать, ибо слишком часто кто-то решал за него. добренькие дяденьки и тётеньки изначально научили его делить мир на «выгодно обществу» и «невыгодно обществу», а потом как-то всё закрутилось, и они забыли исправить. мол, разбирайся сам, мальчик. поэтому догадайся сам где — лом, а где — отмычка. ему снится — тень, нависающая сзади теплой завесой синего пламени. она протягивает длинные руки и гнет железо прутьев, топит его, как воск, своим огнем.клетка стонет протяжно, разламываясь на куски. тень наклоняется ближе к нему, дышит морозным холодном, смотрит на него сверху и ухмыляется. — идём со мной, таками кейго. откуда тень знает его имя, если о том кто он такой имеет понятие только пять человек, большинство из которых члены геройской комиссии — тайна за семью печатями и десятью замками. «такими кейго» ещё долго силится вспомнить, говорил ли он своё настоящее имя, ставшее теперь как чужое, хотя бы кому-нибудь. нет, он даже привык уже давно думать о себе как о «хоксе», а не как о таками кейго. можно считать, что это имя умерло среди разбросанных бутылок и бесперспективного существования. можно считать, что оно «умерло» вместе с его отцом. и вот опять этот сон. он долго лежит среди разбросанных перьев и подушек, бездумно смотря в белый потолок. на улице четыре часа утра; ездят поздние машины и кричит кошка, залезшая на дерево и теперь неспособная от туда спуститься. он заталкивает противные мысли поглубже в черепную коробку, берёт телефон и выходит из окна — спускать кошку с дерева. он ведь как-то должен оправдать свой титул героя номер два. *** даби со всей силы хлопает его по плечу и заваливается сверху, сминая крылья и прижимая к барной стойке. он явно выпил лишнего и сейчас был преступно доволен жизнью. без пяти минут счастлив. от него несёт сладковатым дешёвым табаком и морозной свежестью: на улице поздняя осень, а деревья утром постоянно украшены белыми узорами. даби похож на замёрзшее дерево. — ты пьешь с утра пораньше? чувак, до алкоголизма недалеко. — сказал ты, сидя в баре в пять часов утра. ха-ха. кейго хлопают по голове, зарываясь узловатыми пальцами в нерасчесанные волосы, и садится рядом, закидывая руку на плечо. хоук непроизвольно прижимается к чужому плечу: там так тепло, а он слишком спешил сбежать из квартиры, поэтому забыл куртку и остался в одной водолазке. даби притягивает его ещё ближе, и хокс, окончательно осмелев, закидывает ему свои ноги на колени. пироман тут же предлагает не мелочится и сесть ему на колени, но хокс ещё недостаточно выпил для подобных выкрутасов. — итак, что произошло? в «тереме» бунт? или иностранные интервенты решили захватить власть? — сплюнуть, шутник. даби закатывает глаза с выражением лица «посмотрите на этого идиота». — мне просто скучно, вот я и решил выпить с утра пораньше в хорошей компании. — я польщён: ты считаешь меня хорошей компанией. — собутыльником, — тут же исправляется даби. — ну, всё. я так не играю, — птица сбрасывает руку с плеча и отворачивается. хокс строит обиженное на весь мир лицо и картинно кладет голову на руки. даби заваливается сверху, не обращай внимания на задушенные хрипы снизу. хокс вдруг замечает, что все это время на него смотрели два тусклых, но все равно аквамариновых глаза, и сглатывает тугой комок, за секунду образовавшийся в горле. в этих глазах бушует пламя, и он практически слышит хруст металлической конструкции, рассыпающийся под его давлением. ему видятся птицы, умирающие в синем пламени. его скручивает, а потом расправляет обратно, как пружину. как будто с него плита, десятилетием лежащая на плечах непомерным грузом, пошла трещинами и начала медленно, но верно рассказываться. хокса затопило облегчение в первый раз за всю жизнь. сон, кажется, потихоньку становится явью. даби кусает его за ухо, и все философские рассуждения испаряются в воздухе.