Допустим, ты мне нравишься

      Не помню. Ничего.       Температура понизилась только на полчаса, после вновь поднявшись до того уровня, на котором она была до пробуждения и душа. После, оказавшись в теплом и отчего-то душном помещении комнаты ожидания в аэропорту, сознание и память решили меня покинуть окончательно, потому что единственное, что запоминали и видели — это нежные касания к моей щеке и голубые лагуны, с трепетом вглядывающиеся в каждую чёрточку моего лица.       Моя жизнь сейчас — это маленькие временные отрезки между реальностью и обратной ее стороной: усну и будто через минуту проснусь от касания Билли, зовущей в самолёт; усну и через мгновение буду разбужена тихим «ребенок, проснись» Айлиш; уткнусь ей в плечо в такси, чтобы в следующий миг свернуться калачиком в свежей постели в номере отеля, дыхание переводя с новым ласковым поглаживанием Пайрет по голове.       Не знаю, сколько нахожусь во сне, представляя, что это реальность; жуткая и сумбурная реальность: расплываясь фигурами и меняясь лицами перед глазами носились миллионы Лий и Билли, среди которых я пыталась найти одно верное и четкое изображение, которое бы успокоило и остановило сумасшедшее биение сердца. Не знаю, какие глаза ищу, какие черты хочу поймать, чью ладонь схватить — но хочу только успокоиться и найти гармонию с телом, что бесновалось и пылало высокой температурой.       В нос ударил резкий цветочный запах. Он был так близок к моему лицу, что фигуры во сне, будто испугавшись, стали ещё быстрее перемещаться в пространстве и соединяться во что-то одно цельное и более-менее понятное. Я выжидала с испугом, вглядываясь в темноту сознания, чье же лицо и чьи же глаза посмотрят на меня через больной туман и выведут на свет, который я уже не видела вторые сутки. Перед тем, как увидеть ясный блик голубого океана, я почувствовала на лице прикосновения бархатных пальцев — приятных, но безумно чужих. Подушечки мягкие и гладкие, скользят по скуле как по маслу, и кожа не ощущает доселе привычное трение, возникающее от чуть шероховатых от постоянной игры на жёстких металлических струнах гитары пальцев Айлиш.       «Цветочный запах, мягкая кожа...»       Распахиваю молниеносно глаза, чтобы увидеть ярко-голубые, как хлорированная вода в бассейне, перед самым своим носом.       — Чарли?       Она отстраняется и беглым взглядом пытается выбраться из моих дотошных темных пустот, как мальчишка, пойманный на воровстве яблок с чужого сада, пытается бежать из цепкой хватки хозяина.       — Эм... да, прости. Извини, что разбудила. Ты... ты как?       Странно, но одновременно приятно слышать от человека, о котором знаешь только имя, фамилию и цвет волос, слова заботы и внимания, чувствовать поддержку в просто смотрящих глазах и про себя посмеяться с быстро убранной с моей пряди руки. Тяжёлый кашель от вздоха дал ей понять, что мое состояние больше чем дерьмовое. Испуганно тянется за графином с водой, но я одним движением останавливаю; ее забота безумно милая и по-детски глупая, но возникла очень не кстати, не тогда, когда хочется видеть совсем другие глаза. «Потому что зачем огромный бассейн вместо уже родной горячей голубой лагуны?» Заметно грущу и надо мной опускаются темные тучи.       — А...где Билли?       Пытаюсь понять странный выпад Чарли, — ее будто ударило молнией в самое сердце, отчего рука дрогнула и вода из графина пролилась мимо чашки, — но девушка, вовремя пришедшая в себя, невинно и нечитабельно улыбается, чем заставляет колесики в голове со скрипом двигаться ещё быстрее.       — Билли в номере Мэгги. Обсуждают завтрашнюю прогулку по Таунсвилл. Но Айлиш отказывается идти, завязалась мелкая перепалка и я ушла.       В груди неприятно защемило. То ли от кашля, то ли от осознания того, что в соседнем номере ругаются, то ли от мысли, что Пайрет могла отказаться от семейной прогулки из-за меня. Конечно странно, что я подставляю в причину отказа Билли именно мою болезнь и недомогание, а не, например, банальное желание укрыться в тишине постели и телевизора, не наблюдая лишних глаз фанатов; с этой мыслью одновременно и улыбаться на манер сошедшей с ума хочется, и жутко плакать в подушку. Вообще, сейчас мое состояние нестабильно, поэтому реагирую на все двояко и странно.       Гудящая голова и Чарли под боком не дали мне поразмыслить дольше над этой темой (хотя хотелось): я дернула, как малышка, за рукав длинной рубашки девушки, получив во владения своих черных глаз взгляд ее голубых. Она опять улыбнулась, но улыбка вышла до того неприятная, искусственная и натянутая, что я поскорее постаралась мысленно ее замазать у себя в голове, переместить фокус на одинокие бассейны, что как-то задумчиво и тоскливо поблескивали своей гладью.       — Скоро концерт?       — Через два часа.       — Как через два часа? Я проспала практически двое суток?       — Ага. Мы волнуемся за тебя всей командой. Филипп на протяжении всего полета от тебя не отходил, потому что ты постоянно задыхалась во сне и кашляла. Даже сейчас ты вся горишь, — и Чарли боязливо коснулась лба самыми кончиками пальцев.       Пока она размышляла над тем, что лучше заказать мне в номер из меню (потому что, собственно, я два дня подряд и не ела ничего), я думала о странной реакции своего тела (вернее, его отсутствии) на прикосновение Чарли: ни тебе задержка сердечного ритма, ни тебе чуть сбитое дыхание, ни тебе закрытые от удовольствия глаза. Ничего. И, собственно, адекватный вопрос, который уместен в данной ситуации: «Что блять за хрень?»       С одной стороны, данная реакция на Чарли нормальна, ведь знаю я ее совсем немного: чуть-чуть из детства, чуть-чуть из личной жизни, чуть-чуть из проведенного ее вчерашнего дня. Всего понемногу и рвано, отчего складывалось логичное заключение, что личного ассистента Финнеаса я вовсе и не знаю. Чарли могла бы мне быть отличным компаньоном по танцевальным баттлам с подушками под песни неизвестных мне американских рэперов; быть хорошей запевалой на бэках в композициях Билли; отличным приятелем, с кем можно было бы провести весело время. Могла бы быть, но точно не являлась им сейчас.       Первая и единственная ассоциация с Чарли — это детская наивность; она всегда смотрит в лоб проблемам, ленясь взглянуть на мысль с обратной стороны, чтобы выявить истинную причину ее возникновения. На волнах популяризации Брэдбери каждый день зачитывается «Вином из одуванчиков», но роман с глубоким летучим в облаках смыслом стал для нее, кажется, вечным камнем преткновения — закладка дальше двадцатой страницы вот уже месяц не перемещается, хотя в трейлере при свете солнца она читала его по часа два. Единственный плюс из этого — Чарли искренне старается понять; сидит и кропотливо вчитывается в строчки, хотя с ее талантом видеть во всем сложном простое, а в простом сложное эта книга останется прочитанной ею до двадцатой страницы раз и навсегда. И тем не менее водит изящным аккуратным пальчиком по строчкам, пытаясь сложить не только буквы вместе, но и мысль текста — это добавляет ей баллов в копилку нежной, слегка глуповатой девушки, желающей изменить свою истинную природу на несвойственную обратную ей.       Для секса на один раз — верный вариант. Эстетично красивая с привлекательными, хоть и безумно тонкими, губами (в последнее время ловлю себя на мысли, что пухлые мне нравятся больше), с тонким голосом, что в порывах дикого оргазма будет выдавать ноты выше, чем брал когда-либо Витас, и нежной кожей, по которой пальцы будут скользить, как по шерсти бенгальской кошки.       — Так, что ты хочешь?       Отрываюсь от мыслей и чувствую в своей ладони ладонь Чарли. Пытаюсь вспомнить, кто первый из нас взялся за руки, — я по привычке или она по доброте детской души, — но по тому, как девушка с каждой секундой все крепче и навязчивее сжимает мои пальцы, понимаю, что, кажется, все же Чарли.       — Я... эм... наверное, ничего. Я не голодна, спасибо.       — Но ты два дня ничего не ела. Это ненормально!       — Все в порядке, Чарли. Это привычное мое состояние. Ты мне лучше вот что скажи: откуда у тебя ключ-карта от нашего с Билли номера?       Взгляд личного ассистента Финнеаса потупился, а хватка на моих пальцах прекратила быть такой сильной.       — Ну... я просто... очень волновалась за тебя.       — Правда? — Звучит слишком скептически.       — Да.       — И ключ стащила, пока Айлиш не видела?       — Нет. Конечно, нет.       А вот минусов у Чарли было хоть отбавляй. Первый и самый главный — вранье. Боясь получить за провинность по шее, врёт и включает на полную свою фантазию, чтобы избежать наказания (в конечном итоге получая подзатыльник от тяжёлой руки Билли). И сейчас, смотря в пол и стараясь унять дрожь в голосе, нагло начинает плести сказку (я в этом была уверена на все двести пятьдесят процентов), которой, конечно же, стоит поверить лишь на миг, чтобы после увидеть щенячью радость в глазах девушки, что в этот раз ей удалось обмануть и провернуть аферу. «Шалость удалась!»       — А как тогда?       — Я попросила Билли дать его на время.       — Неужели?       — Да.       — И как ты попросила ее? Зная Билли, она не любит, когда на ее территорию приходят чужаки.       От мною же сказанных слов стало теплее на душе, потому что осознание, что для Айлиш я более не чужак (наверное), как-то гулко отзывалось в сердце, а от болезни туман в голове расщеплялся на мелкие атомы.       — Просто. Сказала, что хочу проверить, как ты. Она и разрешила.       Смотреть, как умело придуманная сказка течет своим путем, не находя преграды в виде совести или разумного осознания, что могут поймать и схватить за руку на вранье, как одна из трёх вечных вещей, которые можно лицезреть вечно.       — Если так, то это хорошо. Скажи, как прошло вчерашнее выступление Билли?       — Как всегда отлично. Только на ilomilo слегка голос в конце сорвался на последних двух строчках.       «Щелк», — мне кажется, звук переключения режимов «болезнь» и «помощь Билли» было слышна даже Чарли, что странно посмотрела на меня еще шире приоткрытыми глазами и в испуге сжала пальцы до хруста.       — Билли плакала?       — Нет. Вроде бы. По крайней мере, этого я не заметила.       «Галочка» напротив разузнать больше про вчерашний концерт от самой Билли, когда та придет в номер. Сердце защемило тоской с мыслью о том, что мордашку милой девчушки я не видела почти вторые сутки подряд. Это ведь... ненормально, да? Что за чувства?       Возвращаясь к мыслям о странной реакции организма на прикосновения Чарли, мысленно провожу параллель на ответы тела щекотливыми мурашками и закатываниями глаз, когда к коже прикасаются слегка грубые подушечки пальцев Билли. И почему? Реакция на Чарли понятна, на Лию (которая была аналогична, как и на Айлиш) тоже, но на Билли? Ведь девушку я, на самом-то деле, хорошо и не знаю. Ни ее вкусовых привычек, ни ее любимых музыкальных исполнителей, ни ее самый обожаемый праздник. Ничего. Секс был прекрасен, окей, но дальше... пустота. Ни работодателем после такого, ни другом, ни девушкой, ни приятелем Билли не могла мне быть. Но тогда кто? И почему сердце останавливается, как только внимание взгляда ложится на две ладони, что неправильно и совсем неорганично переплетены пальцами? И почему вместо этой слегка грязно-смуглой хочется подставить белоснежно-фарфоровую? Что за мысли?       — Хорошо. Спасибо. Ты уже собралась?       — Давно. Мне особо наряжаться не надо, но Финну уже все собрала, так что волноваться не...       Фразу грубо оборвало три нетерпеливых стука в дверь. Негромких, но пиздец настойчивых. Кожа рук из смуглых стала точь-в-точь как у Билли белой: бежать Чарли было некуда, открывать придется в любом случае; даже если за дверью стоит не привычная всем Айлиш, а Пайрет, что пускает на охоту своего скрытого в обычные дни хищника. Хочется одновременно и смеяться, и бедняжку пожалеть. Потому что одним ударом по ее тонкой шее с тату бесконечности сейчас не обойдется. Билли ненавидела посторонних в своих владениях, а на меня в последнее время у Айлиш вообще выработался некий собственнический инстинкт — взглядом так и очищает мою личную территорию на ближайший километр. А Чарли, что отчего-то старалась быть всегда ко мне ближе, чем положено малознакомым людям, в последние несколько дней стала ещё крепче и навязчивей прижиматься щекой к моему плечу и касаться запястий при любой настольной игре. Читаю я людей хуево, поэтому что у одной, что у другой поведения были мне непонятными.       Отпускает неохотно руку. И, медленно перебирая в пространстве ногами, поплелась к двери, на рефлексе вжимая голову в плечи и готовясь к цунами в бушующих ненавистью океанах (учитывая тот факт, что Билли в априори терпеть девушку не может, то тут целый всемирный потоп собирался на белобрысую голову вылиться).       — Какого хуя?       Не удивлена, что так грубо и прямо с порога. В этом вся Билли.       — Я...       — Это был риторический вопрос. Тебя здесь вообще быть не должно, Браун! Во-об-ще!!! Никогда! Это мой номер, и тебя сюда никто и никогда не приглашал. Ещё одна подобная выходка, и из лейбла ты полетишь быстрее, чем я доберусь сейчас до своей спальни. Ключ!       Послышалось шебуршание, а после хлопок двери, указывающий на быстрый уход Чарли из владений О'Коннелл.       — Сука! — Шипит тихо Айлиш, думая до сих пор, что я сплю. И боится зайти по той же причине.       «Но я хочу тебя увидеть», — ноет в сердце безумно, и рот сам открывается, чтобы надрывно, потревожив воспалённые миндалины, прохрипеть:       — Билли!       В комнату, стараясь сделать быстрый шаг тихим и будто нарочито медленным, как если бы обиженный на родителей ребенок бежал отрывать в пакетах из магазина «уже ненужную мне» пачку чипсов, вбежала Айлиш с безумно мягкими, с лёгким налетом на раздражение и злость на личного ассистента Финна, чертами лица, которые выражали сейчас безграничное беспокойство и заботу.       — Ты уже не спишь, ребенок?       — Теперь всегда будешь меня так называть? Я же ведь старше тебя на семь лет.       Билли открыто улыбается, показывая белоснежный стройный ряд передних зубов, но тут же скрывает их за грустно опущенными уголками губ, выражающие сейчас недовольство сложенной ситуацией.       — Все-таки разбудила?       — Не хотела, но да. Слишком много Шанеля на шее.       — Вот это нюх.       — Нет, просто Чарли слишком низко наклонилась к моему лицу.       Билли останавливается на полпути к моей кровати и со злобой и ревностью (?) смотрит в мои глаза. Ясно, что злится Айлиш не на меня, но сжимаюсь в толстое одеяло почему-то именно я.       — Ах, вот оно что. И каково?       — Что?       — Либидо не поймала?       Не понимаю, к чему это Билли говорит. Поддеть, пошутить, выместить зло, принадлежащее Чарли, на мне? Желание прижаться к Айлиш тут же испарилось, будто его и не было. Темные тучи надо мной собрались ещё быстрее и ниже, готовые разразиться громом и молнией. Нежность, что хотела получить от Айлиш, резко стала мне противна и будто горяча: если Билли коснется, то я просто взорвусь сначала криком, а потом жутким плачем. Бегущее по хуям настроение никак не могло остановиться и прекратить меняться со скоростью света, отчего реакцию на ее любое движение в мою сторону я не знала и не могла предугадать. Единственное, что знала (маленький спойлер) — будет пиздец!       От слов ее становится одновременно неприятно и обидно, а Билли, уже начав жалеть о сказанном, тупит взгляд.       — Да, конечно. Всегда ловлю его, когда рядом со мной находится девушка. Я же только о сексе и думаю. День и ночь всю неделю и после. Только с этим и живу, — зло, коротко, из глаз молнии.       Показываю, что наш толком ещё не начавшийся разговор окончен. До шеи накрываюсь одеялом, в котором из-за духоты тут же задыхаюсь и начинаю кашлять, попутно вытирая слезы на щеках от боли в горле (и обиды, мысли о которой стараюсь прятать на вторых планах).       — Хочешь задохнуться? Что ты делаешь? — Отнимает от моего лица одеяло подошедшая Билли, от теплых пальцев которой, вытирающих влагу на моих щеках, я легко отбилась и уткнулась в подушку. Потому что неприятно слышать подобное от той, от которой хочешь чувствовать прикосновения постоянно, каждую минуту или секунду.       Да, желание странное до ужаса, но хочу. Даже сейчас, когда ранимую меня Билли грубо, не подумав, задела. Злость и желание расплакаться в одном флаконе.       — Не хочу. Ещё не со всеми успела перетрахаться. Зря Чарли выгнала. Оргазм от ее восхитительных духов был уже близок.       Ребенок ребенком, а отстоять себя надо. Вот и сейчас уворачиваюсь от ладони Айлиш, что тянулась к лбу.       — Прекрати себя так вести.       — Отвали от меня, Пайрет. А то глядишь и сейчас либидо словлю, накинусь ещё и изнасилую. Мои мысли же только о сексе.       — Прости. Это злость была на Чарли, а не на тебя. Прости, пожалуйста.       Зло смотрю на нее из-под одеяла. Желваки по лицу гуляли, как ветер по заброшенным домам, а желание накинуться на Айлиш и закричать ей прямо в губы было одним из впереди стоящих. Но, видя, что Билли стыдно (а мой взгляд из-за болезни нихуя не устрашающий, чтобы далее продолжать ее стращать), резко снисхожу на милость и, словно дракоша из мультика, уже спокойно льну сама к ее на полпути остановившейся ладони, от прикосновения к которой на рефлексе закрываю глаза.       — Не извиняйся за то, что чувствуешь.       — А я хочу перед тобой извиниться, потому что была не права. Погорячилась.       — Не ругайся на нее. Она хотела лишь узнать о моем здоровье. Будить не хотела, просто цветочный запах духов для меня слишком сладкий и резкий. А Шанель в принципе не люблю, потому что ударяет прямо в нос и долго не выветривается оттуда.       — Кахпхе, интересно. А какие духи тогда ты любишь?        От запястья Билли, что находилось очень близко к моему лицу из-за до сих пор лежащей на лбу ладони, исходил тонкий аромат грейпфрута и лайма — того аромата, что успел за месяц стать родным и успокаивающим любые расшатавшиеся и идущие нахуй нервы.       — Твои, например. Люблю грейпфрут. Мама всегда мне его покупала, когда я болела. Витамин С и А, все дела. У меня с ним стойкие ассоциации с домом еще потому, что во время беременности она его ела тоннами, а вместе с ней и мы. Родной запах. А цветы... ненавижу. Даже пионы теперь только вкупе с кладбищем представляются.       Могила на три места, усыпанная, словно на дворе канун Рождества, белыми лепестками роз, тюльпанов и пионов ясно всплыла в моей голове; момент погребения, когда меня колотило каждый раз, когда на дно укладывали очередной полированный гроб, каждый из которых был меньше на несколько сантиметров, чем предыдущий в зависимости от того, кому он принадлежал, точными чертами вылился в образ. Самый маленький «домик» шестилетнего Кирюши несли после отца; бабушка с дедушкой решили уложить тело ребенка посредине родителей, словно братишка лежит не в двух метрах под землёй, а между родителями в их широкой постели. Мой Кирюша был самым красивым ребенком на этой планете: хрустальные глазки и носик-кнопочку визажисты в похоронном бюро детально показали последним гримом, которому бы никогда не быть на лице малютки-ребенка, если бы не случай. Машинку так и не нашли; зато на полке в магазине я отыскала подобную, чтобы в ледяные ручки на груди вложить и после самолично плотно закрыть крышку. Каждый раз, когда тросами укладывали очередной гроб, Аня крепко держала меня в своих руках, боясь, что на дно могилы я лягу вместе с родными, приказав зарыть себя заживо. Потому что конец оказался ближе, чем я думала он есть на самом деле.       Мне не следовало начинать. Но поганая ангина забрала ясность ума и открыла сердце, которое без умолку верещало и болело, которое желало раскрыть ещё одну болевую точку, чтобы искупать их в нежности океанов и успокоиться на мгновение, дабы после пожалеть о сказанном. Зная наверняка, что после буду корить за истерзанную волнением душу Айлиш перед концертом, что после буду ненавидеть себя за то, что в принципе дала возможность Пайрет жалеть меня, что скоро за спокойствием начнется истерика, все же дала возможность губам, идущим за ебучим ноющим сердцем, говорить то, что раскрывать я сегодня и в последующие дни не хотела.       — Я любила их всех одинаково. Маму, папу, Кирюшу. Всех. Потому что они были моей семьей. Те, на кого я злилась, что отвлекали от уроков, те, на кого я бесилась, что не отпускали на вечер к подруге, те, кого я безмерно любила за тупые шутки и возможность обнять до истерики. Папу похоронили первым. Главный член семьи, которым он себя никогда не ощущал. Всегда все отдавал жене и детям, последнюю рубашку рвал на четверых. Я долго с ним прощалась. И хоть работники кладбища просили побыстрее, долго не отпускала руку отца, которая была неестественно хрупкой и будто сделанной из пластика. Вообще мне казалось, что я попала в музей мадам Тюссо: все до мелочей правильно было в его профиле, а на зимнем солнце кожа идеально отливала воском.       Я чувствовала, что ладонь на лбу стала безумно тяжёлой. И не потому что затекла, а потому что Билли было больно за меня: будто тогда, шесть лет назад, Айлиш стояла вместе со мной и держала вот также, как сейчас, рядом руку, что тепло пахнет грейпфрутом и успокаивает. Я открыла глаза и увидела небольшое скопление, как звёзд в созвездии, маленьких слезинок в уголках таких больших бездонных глаз, что смотрели чутко и до боли знакомо. Наверное потому, что точно такими же были тогда мои? Обессиленными, не знающими, как исправить ситуацию, как помочь спасти тех, кто дорог?       Я улыбнулась. Легко, но треснуто. Сквозь тучи посылаю последний луч, чтобы после отдать себя во владение молнии и грома. Чувствую как ладонь перемещается со лба на мои пылающие жаром болезни щеки, а после нежно сжимают мои пальцы, что на контрасте с моими были ледяными.       — После понесли Кирюшу. Его гроб был самым маленьким. Не знаю почему, но братишка любил красный цвет, оттого его последнее пристанище было обито темно-алым бархатом, а на красной подушечке покоилась маленькая головушка с черными, точь-в-точь как у тебя, Билли, вихрами. Даже в бесконечном сне братишка улыбался. Любила его улыбку. Беззаботная, искренняя, ещё не испорченная фальшивым миром. Мне ее теперь безумно не хватает.       Первая слеза сорвалась с пушистых ресниц Билли. Она упала, не дойдя до края подбородка, в широкие полы шорт Айлиш, уступив дорогу второй слезе, которая зависла на скуле, красиво переливаясь в луче предзакатного солнца.       — Аня была все время рядом. Потому что думала, что я сорвусь. Она видела, что меня колотило, как в приступе эпилепсии, хотя я до последнего старалась держать себя в руках, стояла твердо и не колебалась, не показывала всего того, что творилось в душе на самом деле. Ведь там было не только пару слезинок, что я пустила в землю, где уже лежали папа и Кирюша. На самом деле под двумя метрами земли похоронено заживо большая часть моего сердца, которое уже не вернуть никогда. Да и возвращать не хочется. Они мне сердце подарили — они и должны были его забрать с собой. Знаешь, Билли, я думала, что люблю их всех одинаково. Они все мне были и есть дороги. Но когда понесли мамин гроб, сердце... оно просто остановилось. До сей секунды я не верила, что все реально, что от меня уходят мои три самых любимых человека. Но мама...       Паника накатывает здесь. Всегда накатывала и сейчас не исключение. Чувствую, будто мне до сих пор восемнадцать, я стою с гребанным букетом пионов, — маминых любимых, — и пытаюсь усмотреть в восковых чертах такие знакомые морщинки дорогих мне лиц. Не знаю, с чего вдруг мне захотелось именно Билли рассказать то, что раскалывает меня на части изнутри, с чего вдруг одну из личных тайн решила ей раскрыть. Не знаю. Первая молния блеснула в темном небе, а гром не заставил долго ждать — я взрываюсь плачем, закрывая от Айлиш свое мокрое лицо ладонями. Знала наперед, что так будет, но...       Объятья ее горячие, руки, гладящие голову, безумно понимающие, а губы на виске, влажные от слез, родные и до боли знакомые, будто с ними я уже встречалась в далёком детстве, когда беззаботна душа, а память самая крепкая.       — Иди сюда, — словно ребенка сажает непонимающую и сконцентрированной только на своей боли меня к себе на колени, слегка покачивая на манер люльки.       Более сильный запах грейпфрута на шее ещё больше напоминает мне о человеке, о котором я скучаю сильнее всего на свете и выискиваю ее глаза в толпе каждый раз, когда страшно и боязно потерять в давке себя.       — Ее гроб был меньше папиного. Она любила пионы. Чисто белые пионы. Я держала этот букет, чтобы, подойдя к ней, красиво их положить на подушечку с золотой окантовкой. Я специально выбирала такую, чтобы с ее светлыми волосами смотрелась. Крышка была открыта, я честно хотела подойти, но... Билли, так ведь нечестно! Почему у меня забрали самое важное в моей жизни? Мою семью? Мою маму?! А меня оставили? Зачем? Зачем дали мне видеть эти неживые, но отдаленно похожие на родные лица? Зачем дали наблюдать за пушистыми ресницами, что больше никогда не вздрогнут, когда глаза улыбнуться? Зачем? Я хотела подойти, но не могла, потому что это все неправда. Моя мама жива и она стоит где-то за ветвями ели позади их могилы. Прячется, как всегда. Я так думала. Стояла и думала, видя как крышку закрывают. Я пыталась не кричать, правда пыталась, Билли. Пыталась!       — Верю, верю, тише.       — Пыталась!!!       — Тише. Тшшш, тихо.       Тут даже и скверное «все позади» не вставишь. Мне жаль Айлиш, как некогда мне было жаль себя, потому что чувство бессилия — самое страшное чувство, которое может испытывать человек. Отнимает мое лицо от своего плеча, мокрыми красными глазами пытается выискать спокойствие в моих, пытается достучаться до него, но бесполезно. Там только молнии отчаяния и гром бессилия, которые в глади океанов находили свой ответ взрывающейся и пенящейся пучиной.       Билли отражает мои молнии, поэтому не делает ничего лучше, как прижимает к себе сильнее, чтобы забрать высокое напряжение. Пытается уберечь от внутреннего возгорания. Я чувствую ее крылья, что тенью ложатся надо мной, стараются сберечь то, что выражает меня настоящую. Вижу и чувствую.       — Я не верила. И я... этот букет остался у меня, потому что я стояла на месте. Аня говорила в самое ухо, чтобы подошла и попрощалась, что это последний шанс и, к сожалению, другого не будет. А я не могла. Крышку закрыли. Окончательно и бесповоротно. Все смотрели на меня, выжидая. А было ничего. Единственное, что понимала для себя тогда — с крышкой захлопнули мою маму; маму, что три дня назад ругалась за немытую посуду и низкий балл по математике. Захлопнули человека, которому я доверяла все. Человека, который был моим вторым «я». Закрыли. В маленькой коробке, как будто из-под обуви. Я так кошку хоронила, но не думала, что буду прощаться навсегда с матерью. И только когда гроб глухо стукнулся нижней панелью о мерзлую землю, в голове щелкнуло. «Не попрощалась. Не попрощалась!» Я вспомнила, что не подошла к маме, почувствовала в ледяных руках этот чертов букет пионов, которым хотела украсить прекрасные мамины локоны. Вспомнила, что не взглянула в последний раз на трещинку на губе, которая никогда не проходила. Не попрощалась, Билли. Почему я не попрощалась с ней, Айлиш?!       Пайрет выцеловывает каждую чёрточку моего лица. Собирает губами мокрые дорожки. Я не знаю, для чего ей это рассказала, ведь изначально прекрасно понимала, что закончится все истерикой, всегда заканчивалось, — но начала. Момент погребения мамы был самым ужасным, ведь...       — Билли, не попрощалась! Я побежала к яме, но меня оттащили, оттаскивали каждый раз, когда порывалась подбежать. Я кричала, но меня не слышали. Я не попрощалась с ней, Айлиш. Не попрощалась!       Просто крик. Билли решила, что к черту футболку, потому что всю мокрую и зареванную меня прижала ещё крепче к себе, подставляя шею на манер маленького спасения. Я впитывала запах грейпфрута, как губка, потому что буквально через полчаса Айлиш придется уйти; девушка подставляла сильнее шею, чтобы я запоминала аромат, который будет мантрой напоминать мне на время ее отсутствия, что она всегда рядом, даже если в тот момент, взрываясь фейерверками, будет кричать bad guy. Потому что волнуется. Потому что хочет знать, что со мной все будет в порядке, пока кровать медленно поднимается над сценой, а в толпе угасает последнее «я не хочу этого, но я люблю тебя».       Билли покинет меня на каких-то жалких три часа, но ощущение, что вижу ее сейчас также в последний раз, как маму. Больное сознание только больше подначивало сказать то, что я и не думала никогда говорить этой девчушке, когда заключала договор. Громко стучащее сердце командовало мной, а разум глухо закрылся в коробчонке черепа. Болезнь победила.       Выбираюсь из объятий. Пайрет нехотя ослабляет хватку, но в тоже мгновение встречается с моими бешено метающимися по ее лицу пустотами, в которых темнота подсвечивается искрами огня.       — Прости. Прости, что вновь все испортила. Что вновь заставляю плакать и волноваться...       — Ты ничего не испортила. Все...       — Билли, никому об этом не говори. Слышишь? Никому!       Хватаю ладонями ее лицо, чтобы глазам было проще вглядываться и запоминать каждую чёрточку лица Билли. Что со мной не так? Почему эта маленькая девочка заставляет волны тепла бегать по коже, а душу раскрываться? Ведь она просто спросила про духи; про сраные духи, а не про пункт невозврата, когда я себя потеряла. Все болевые точки, которые я прятала, сейчас открывала ей. Зачем? Потому что мозг плавится под высокой температурой тела? Только ли из-за болезни мне хочется поведать малышке все о себе, все тайны и спрятанные в глубинах души сокровища? И почему дала себя читать по срывающимся с губ стонам, а не тупо получала удовольствие, как раньше? Почему? Что с тобой не так?       И с тобой, Билли, что не так? Какую силу ты на меня имеешь?       — Никому не расскажу. Только успокойся, хорошо? Перестань плакать, у тебя ещё сильнее разболится голова, а тебе итак не сладко. Пожалуйста, Венера.       — Билли?       Резко буря в душе прекратила разносить все постройки, тщательно собираемые шесть лет подряд после смерти родителей. Гром, прогремев над океаном, резко замолчал, и создалось ощущение, что никакой грозы вовсе не было; и только волны в глазах напротив говорили об обратном. Испуганная я, — с высокой температурой и воспаленными миндалинами на полгорла, одинокая в этом мире и пытающаяся найти защиту хоть в чьих-то горячих руках (даже если они принадлежат девочке, которой самой нужна помощь), — вглядываюсь внимательно в лагуны Айлиш, потому что вопрос, который хочу задать, безумно важный. Такой важный, что сердце мгновенно перестало стучать, а кровь отлила от лица.       — Билли?       — Да?       — Пообещай мне одну вещь. Я тебе дала подобную клятву, и ты мне дай, прошу. Может, я буду об этом жалеть, когда болезнь уйдет (я всегда чудачу на высоких температурах), но сейчас для меня это безумно важно. Не знаю, как ты влияешь на меня, какие рычаги воздействия имеешь, но... Билли, прошу, не бросай меня. Пожалуйста. Умоляю, не...       — Не брошу. Хорошо? Не брошу! Только успокойся, пожалуйста. На тебя сейчас действует огромное давление тура и...       — Обещаешь, Пайрет? Обещаешь?!       Заботой полны все океаны, а ее ладонь нежно накрывает мою щеку. Большим пальцем вытирает слезы в уголках глаза, а после мягко улыбается. Так нежно, что щемит сердце.       — Обещаю. А теперь по...       Что-то Билли хотела мне сказать, но мозг не давал отчета своим решениям и действиям, поэтому оборванное слово так и осталось висеть на ее языке. Резко, но мягко касаюсь своими губами ее, буквально на пять секунд продлеваю наш поцелуй, чтобы медленно отстраниться и спрятать испуганные глаза (потому что теперь-то с отставанием в эти несколько секунд понимаю, что натворила) в шею Билли, в которую зарылась носом. Хочу быть эгоисткой. Хочу на минуту забыть, каково сейчас испытывать на себе мой резкий порыв Айлиш. Хочу лицезреть, как спокойствие охватывает мое тело, как электрические заряды проходят, а в душе океан ласкает все мое нутро мягкой пеной после бури.       Чувствую, как ладонь Билли ложиться на мою голову и мягко перебирает пряди волос.       — Не знаю, что на тебя нашло. Может, и вправду болезнь. Не знаю. Или долгое чувство одиночества. Я до сих пор тебя не могу понять, ты для меня тяжёлая загадка, но... — заставляет посмотреть ей в глаза. Они спокойные, оттого кажутся мне сейчас, в данной ситуации, безумными и сумасшедшими. Билли странная; впрочем, подстать мне.       — Спасибо. Мне приятно чувствовать себя в твоей жизни своей.       И последним перед тем, как с громким стуком в дверь Пайрет не уехала на концерт, было наше крепкое объятие; точно такое же, как после секса в Сиднее.       «Билли будет рядом» — с этой мыслью зарываюсь в подушку, ощущая на кончиках волос запах грейпфрута. «Да, будет рядом. Она не обманет».

***

      — Я не удивлена, что в пять утра ты не спишь, а пишешь картину.       — Если бы картину! Этот ссаный Саркесян задал огромное практическое по композиции. Аааа, ненавижу композицию! Сука! Скатерть, кажется, не того цвета. Блять, ненавижу! Ебанная Муха, чтоб тебя.       Смеюсь сдавленно, хотя уже после полоскания (впервые за два дня) мятным ОКИ опухшие миндалины не так зудят и отдают слезами в глазах.       — Ты знала, на что идёшь.       — Ты мне вот что скажи: каким образом умудрилась заболеть ангиной? Ангиной в мае и в одной из самых жарких стран мира? Как?       — Не знаю. Попали под дождь. Промерзла, значит.       — Ой, боже. Я уже просто молюсь на то, чтобы у тебя закончился этот договор и ты мотанула из Америки. Безумно скучаю по тебе и волнуюсь.       — Да, я тоже.       А мыслями думала о том, что восемь месяцев — это и не так уж и много; даже не год. Смотрю на часы. Без пятнадцати одиннадцать. Концерт Билли подошёл к концу, но её ещё час точно не будет: сборы аппаратуры и инструментов после выступления — процесс не менее долгий, чем подготовка к нему. Ловлю на мысли, что безумно скучаю по Пайрет; «неужели успела привязаться, и с чего вдруг?»       — Пидружка, ты со мной?       — Ага, да...       — О чем опять задумалась? И чего постоянно на время смотришь? Сколько с тобой болтаем, ты то и дело глядишь на циферблат. Тебе должны что-то принести?       — Нет, просто...       — Что?       Тяжело вздыхаю и зарываюсь в подушку. Лучше бы смотрела дальше кино, потому что признаться подруге в сумбуре в голове по отношению к Айлиш сложнее, чем в прошлый раз рассказать ей о сексе с ней же.       — Да так...       — Блять, меня бесит сейчас все. Абсолютно! И Сарке с его долбанной практикой, и эта скатерть, к которой я цвет подобрать не могу, и ты ещё там что-то мычишь в подушку. Давай рассказывай, что там у тебя в твоей черной душеньке происходит.       — Я запуталась.       — Опять в четырех стенах? Дверь прямо перед носом, а ты долбишься в угол?       — В этот раз сложнее.       — Это связано с вашим перепихоном?       — Блять, Ань, это был...       «Не перепихон» остаётся висеть на губах, потому что в таком случае данная мысль усугубляла мою проблему по отношению к О'Коннелл. Если не трах на один раз, то...       — Что тогда, если не секс на один раз? — Будто читает мои мысли. — Припоминается мне наш тогдашний разговор на эту тему: ты сама сказала, что между вами нет ничего серьезного; удовлетворили потребности и разошлись в разные стороны.       — Я ошибалась.       — Что?       Аня медленно перевела задумчивый взгляд в экран телефона. С кисти капала слишком жидкая для масла краска, но, так как у подруги все места квартиры были заляпаны во все возможные и невозможные цвета палитры, пару упавших на пол капель она не замечает и даже после звонка не обратит на них внимание.       — О чем ты?       — Знать бы самой.       — Так блять! Мы это уже проходили. Освежу тебе память: подобный разговор был четыре года назад, только вместо имени Билли Айлиш было имя Лии Нокс — девушки из бара, что была «только на одну ночь». В конечном итоге это вылилось в брак, а после в развод. И ты тоже тогда нихуя не понимала.       — Да, я помню. Но что ж мне теперь вообще никого не любить и не влюбляться из-за такого расклада?       Температура 37,9 явно не даёт ничего полезного: потому что вновь ловлю себя на сказанном уже после того, как слова слетели с губ, а Аня широко раскрывает глаза и с грохотом кидает на пол палитру с кистью.       — Ань...       — Тшшш, заткнись. Дай мне переварить услышанное. Влюбляться? То есть, ты хочешь сейчас сказать, что...       — Да ничего я говорить не хочу, потому что не понимаю: себя, моего отношения к ней, ее. Не понимаю! И это бесит!       Аня вздыхает и, крикнув «я на минуту», убегает на кухню, чтобы после прибежать со стаканом колы со льдом.       — Разговор долгий предстоит. Говори все, как на духу. Ничего не скрывай.       — От тебя скроешь, конечно.              — От меня нет, а вот от себя ты много, что скрываешь. Саму не бесит?       — Окей. Самого начала? Эм... понимаешь, секс с ней — это... это было что-то большее, чем просто ебля, про которую забываешь на вторые сутки. Билли сама скрытная, но с каждым движением тогда раскрывалась мне. Это не могло не крыть. Потому что Билли мне тогда доверяла себя ранимую и нежную. Я поддалась этому. И знаешь, это было просто... волшебно. Серьезно! Впервые ощущала себя... полноценно. Не частями, а цельно. Такое было у меня только с Лией. Но она была моей девушкой, а после женой. А Пайрет... кто она мне? Работодатель?       — Забавно, но уже нет. Не верю в ваши рабочие отношения. Они накрылись медным тазом. И я поржу в голос, если ты мне скажешь, что вы до сих пор в них играете.       — Нет, оттого и тяжело. Потому что не знаю, как к ней относиться. Ни работодатель, ни друг, ни приятель, ни девушка. Я уже просто ничего не понимаю.       — Кто она — эта Билли?       — Странный вопрос. Певица, известная личность.       — Это и без тебя мне было известно. Как ты ее видишь?       — Кахпхе, к чему это?       — Образ для художника строится на субъективном, а не объективном восприятии предмета. В зависимости от того, как человек смотрит на него, отображается, собственно, вся суть личности и его отношение к миру. К примеру, чтобы твоему расплавленному мозгу было понятней: я ненавижу задания Саркесяна, я ненавижу композицию, я ненавижу эту долбанную скатерть. Вывод: за композицию он мне поставит неудовлетворительно, поскольку полотно — говно, а не нормально выполненное задание студента четвертого курса. Подобное относится абсолютно ко всему: к твоему восприятию Лии, Билли, этой... как ее...       — Чарли.       — Чарли. Ко всем. От того, какие эпитеты сейчас подберешь, и будет зависеть в целом твое отношение к Айлиш. Это поможет тебе разобраться в себе. Давай. Начинай.       И Аня выжидающе набрала за щеку большой глоток колы, застыв в таком положении. Я устало посмотрела в экран, потому что не хотела думать. Голова раскалывается сильнее после прошедшей истерики, горло опять зудит, желудок воет серенады, потому что вторые сутки не ел, а встать и заказать еду в номер — лень.       — Давай потом. Сейчас вообще размышлять над чем-либо нет сил.       — А ты не размышляй. Ты... просто расслабься. А мозг сам подскажет. Подсознание. Хочешь, я буду тебе задавать наводящие вопросы?       — Ну давааай, — вздохнула и прикрыла глаза.       — Первое, о чем ты подумала, когда увидела Билли?       — В какой раз? Там чувства были разные.       — Без разницы. Это игра в ассоциации. Вот сейчас зайдет в номер Билли, что первое придет в голову?       — Чудная.       — Любопытно. Но ладно. О чем ты думаешь, когда ей... больно? Ну, к примеру, когда у Пайрет судорога или Туретта?       — Забота. Нежность. Желание помочь, поддержать.       — Что первое приходит в голову, когда видишь ее глаза?       — Желание нырнуть в воду. Они похожи на океаны. Я так часто его видела из окон отеля в Австралии, что теперь точно уверена: глаза Билли и океанические воды — у них одна и та же цветовая палитра.       — Как... художественно. По твоему описанию можно картину писать.       — Потому что Билли такая.       — Какая?       — Красивая. Необычная. Притягательная. Порой до безумия сексуальная, хотя манеры ещё детские. Она сама не понимает, как к ней тянет людей, поэтому всегда посмеивается над своей внешностью. Это бесит!       — Почему?       — Потому что неправда.       — Ах, ну да. Точно.       — Почему люди не могут любить себя такими, какие они есть? Они же одни такие на планете, зачем подстраивать себя под ожидания общества? Мне никогда этого не понять.       — Ну... не всем быть такими, как ты. «Мисс Свобода» и «Я одна такая». Ей может быть страшно.       — Да. Ей очень часто бывает страшно. Но Билли этого не показывает. Самостоятельность.       И показываю на камеру к чему-то рокерский знак. Аня давится колой, смеясь.       — Как всегда вовремя. Давай вопросы посложнее.       — Бля.       — Хотела бы повторить ту ночь с Билли?       — Я...       — Ты все уже знаешь. Просто боишься раскрыть для самой себя. Так как?       Молчу долго, но понятно. Подруга кивает головой и залпом допивает оставшиеся полбокала.       — Билли похожа на Лию? Теперь уже?       — Нет.       — Почему?       — Ох, Ань...       — Почему?       Тяжело вздыхаю и накрываю ладонью глаза. Формирую ответ долго, тщательно подбирая слова.       — Потому что... Лия брала. Подстраивала все под себя. Любила контролировать. А Билли... она дополняет. Она идёт на компромиссы. Она слышит. Но, знаешь, Пайрет хочется подчиняться.       — А вот здесь нет ничего удивительного: ты всегда находишь покровителя, которому склонишь голову.       — А вот и нет.       — А вот и да. С Лией так было. И будет с Билли. Потому что это твоя природа. Ты отдаешь самое дорогое, что у тебя есть, взамен на благосклонность. И взаимные чувства. Ты скучаешь по ней?       — По Лие?       — Мне насрать на эту суку. Ты должна вообще перестать о ней думать после того, как она в открытую тебе изменила. Это блять просто бред — любить того, кто чхал на тебя с высокой колокольни! Я ненавижу Лию всей своей душой.       — Перестань.       — Что перестань? Если она дрянь, то почему я не могу ее так называть?       — Ты не знаешь, что у нее было в душе, когда она...       — Вылизывала вагину официантке из ближайшего кафетерия? С чего я должна ее понять, блять?       — Я не могу так. Давай поговорим завтра. У меня голова жутко трещит.       — Стой, не уходи. Ладно. Я больше не буду о ней. Окей? Просто ты тоже должна понять мое состояние. С тех пор, как вы с ней развелись, у меня сердце не на месте. Я безумно за тебя волнуюсь. И сейчас... тоже. Потому что не знаю, кто это твоя Айлиш, что ей от тебя нужно и как она вообще к тебе относиться.       — Она заботится обо мне.       — И как? Не заставляет бегать рядом с тобой по сцене сегодня? Или не приказывает бегать на другой конец света за безлактозным мороженым?       Глаза Ани блестят негодованием и злостью, поэтому стеба и иронии хоть водой разбавляй. Выбеситься с имени Лии ей, как нехуй делать, а вот после вести себя адекватно — одна из тяжелых задач.       — Билли всегда рядом. Ее объятья успокаивающие, а поцелуи ласковые. Она никогда мне не причинит боль, Ань. Никогда. А ещё меня не бросит. Потому что пообещала. А Билли из тех, кто держит свои клятвы. Пайрет и вправду обо мне заботится, и от этой заботы кроет голову. Билли... знаешь, теперь ты можешь за меня не волноваться, потому что я в надёжных руках. Я защищаю ее, а она меня. И мне нравится безумно дополнять ее и быть дополненной ею. Вот от этого мне тяжело, потому что... я ведь... блин, просто... просто, я не понимаю себя. С каждым днём всё больше и больше.       Пытаюсь найти понимания в глазах подруги, но нахожу только очумелый взгляд двух сказочных ярко-зеленых лужаек. Аня неотрывно смотрела куда-то мне в переносицу, а рот слегка был приоткрыт.       — Что?       — Знаешь, описание прекрасное. Ты меня почти полностью убедила в том, чтобы я доверяла Билли как тебе и себе, но вот один факт заставляет меня волноваться за тебя ещё сильнее.       — Боже, и какой? Что ты ещё такого усмотрела, что...       — Ты влюблена в Билли Айлиш. Вот что.       Начинаю смеяться с хрипом. Захожусь так сильно, что кашляю в кулак, трясясь всем телом как в припадке.       — Ты серьезно? Я и Билли? Боже! Ты хоть себя слышишь, Кекух? Какой бред!       — Тоска по ней, когда ее нет рядом. Взаимная опека друг над другом.       — Это может быть дружба. В это я ещё могу поверить, но...       — Поэтому хочешь ещё раз с ней переспать? Раскрыть свою душу ещё шире, впустить Билли туда? Отдаешься ее лёгким ненавязчивым поцелуям, даришь ей же в ответ ласку и понимание? Блять, почему вижу это я, а ты нет? Насколько тебя хватит бегать от себя же самой?       — К сожалению, я люблю до сих пор Лию и...       — Когда в последний раз вспоминала о дорогой нашей Нокс?       — А...       Только хочу сказать, но понимаю, что думала о ней, не считая полубредового сегодняшнего сна, последний раз... дня два назад. После все мысли были об Айлиш: о ее здоровье, переживаниях и попытках скрасить ее депрессивное и тяжёлое состояние. Поднимаю глаза к экрану, с которого победившей все битвы мира взгляд Ани глядит на меня.       — Насколько много ты ей раскрыла себя?       Не хочу отвечать, потому что душу за все время нашей поездки я развернула перед Билли знатно. Наизнанку. Показала все чёрное и белое, что у меня есть; дала шанс пробраться ещё дальше в нутро. «Может... может Аня права? Ведь ко всем вопросам этот ответ подходит. Я... влюбилась в Пайрет?»       — Нет, не может быть.       — Понятия не имею, кому ты ещё отвечаешь, но я задавала совершенно иной вопрос.       — Анют.       И жалостливый взгляд из-под одеяла. Издав тяжёлый вой, подруга падает лбом на сложенные перед собой руки.       — Ну ёпт твою мать! Реслер, какого хуя? И что ты ей рассказала?       — Ну, не в этом дело...       — В этом, блять, в этом!       — Мне кажется, что просто... сейчас все давит, плюс организм подвёл. Мы говорили о любимых ароматах, а Зои подарила Билли духи с...       — Не тяни, блять!       — Я ей рассказала про похороны. Не знаю почему, но ей открыла. До мельчайших подробностей.       — Ты... безнадёжная тупица.       — Потому что рассказала?       — Потому что влюбилась. Собственно, все оказалось куда легче, чем я думала. «От ненависти до любви один шаг», — правильно говорят. Но ваша любовь оказалась куда ближе, чем вы обе думали.       Хватается за успевшую высохнуть кисть и словно ударами наносит крупные штрихи по несчастной скатерти на полотне.       — Но я не могла в нее влюбиться. Не могла. Хотя... черт!       — Что ещё?       — Понимаешь... нет. Все. Забей. Это неважно.       — Заебись, подруга! Спасибо. Я тут в шесть утра до сих пор тебя слушаю и пытаюсь успокоить, а ты что-то скрываешь. Ну ок, блять! Заебись!       — Ты Сарке композицию пишешь.       — Да пошел нахер этот Сарке! Я, в конечном итоге, психану и сожгу холст. Как всегда это делала. Или просто Макару отдам. Пускай малюет. Говори, что ещё!       — Ань, как мне избавиться от постоянного желания к ней прикасаться и ее целовать? И что это вообще такое?       — Все ещё будешь упорно отбиваться, что это не влюбленность?       — Не могло это случиться со мной так быстро. Я же буквально недавно ее ненавидела. Только месяц назад собственноручно хотела довести ее до ручки...       — А сейчас пытаешься вытащить из этого состояния. Закономерность.       — Нет, я только больше нас загоняю туда. Ань, я сегодня совершила то, что не должна была делать. Но... блять, я не знаю. Уже не знаю ничего! У меня была истерика, Билли крепко обнимала, ещё этот грейпфрут!       — Блять...       — Я поцеловала ее. Поцеловала Билли.       Палитра падает на пол второй раз. Питерский серый луч солнца пробивается в окно снимаемой квартиры на третьем этаже и красиво подсвечивает аристократичный профиль подруги. Аня пиздецки уставшая из-за постоянных просмотров в академии, из-за постоянных моих запутанных рассказов, нить сути которым своим рациональным сердцем находит на раз-два. Она смотрит глубоко посаженными глазами в мои в миг треснутые беспокоящиеся черты и тяжело вздыхает.       — Признай, что ответ кроется в твоей влюбленности. Можешь бегать от нее сколько угодно, вот только Билли постоянно с тобой рядом, а значит не даст о себе забыть. Любовь — еще не самое страшное, что есть на этом свете.       — А что страшнее?       — Запрет и желание. Одновременно. Тебе ли не знать?       Единственный раз в жизни, когда с первого раза понимаю, о чем хочет сказать мне подруга. И больно сжимается грудина, а сердце гулко отдает в ушах.       — Кажется, ты поняла, что я имею в виду, да?              — Да.       — Ты можешь любить Билли, но только для себя.       — А если...       — Никаких «если»! — Зеленые глаза сверкнули злыми искрами, и я вся съежилась. — Она ещё ребенок. Тебя могут посадить за разврат несовершеннолетних или педофилию. Ты совершила ошибку. Даже две. Не смей трогать Билли Айлиш! Люби и восхищайся ею, но только для себя. А вообще, мой тебе совет: прекращай травить свою душу. Переключись на кого-нибудь другого. Билли тебе не ровня: ни в социальном плане, ни в возрастном. Прекращай страдать ерундой. Воспринимай ее как друга, сестру, босса или ещё за кого-нибудь, но не более. А каждый раз, как захочешь поцеловать, представляй кого-нибудь другого. Того, кого бы никогда в жизни не поцеловала.        Аня злая. Потому что правильная. Потому что живёт по законам рациональности и ума; и поэтому никогда в подобное не встревала и не встрянет. Ее бесит, что я так глупо ведусь на прихоти чувств и эмоций, а не пытаюсь разрешать свои проблемы здравым умом.       Больно. Даже при условии, что до сих пор не верила в свою влюбленность в Билли (хотя этот кусочек конструктора идеально вписывался в ещё не до конца собранную игрушку), в сердце неприятно крутило и ныло. «Малышка Билли! И что с тобой не так? Или со мной? Или с нами? Эх, знать бы, что у тебя происходит в душе. Неужели такой же раздрай?».       — А если это взаимно?       — Билли подросток. Вспомни, сколько раз в ее возрасте влюблялась в образы малоизвестных людей. Не хочешь принести боль себе и ей — просто прекрати жить сердцем. Иногда рациональность — самая полезная вещь, которая является ключом от всех дверей.       Аня права. Как всегда.       — Скатерть все же неплохая, — пытаюсь перевести тему, но получается из рук вон плохо: голова жутко разболелась из-за накатывающих чувств, а в глазах стало мокро. — Ложись спать. Завтра взглянешь на картину под другим углом.       — Ее уже не будет к тому времени, так что...       — Зря ты.       — Это ты зря мучаешь себя. Влюбляться в тяжёлых для тебя людей... как это возможно?       — Я не знаю. Наверное, буду сейчас над этим думать. Всю ночь, как обычно.       — Только не плачь и не пей. Прошу тебя!       — Нет, не буду. Я хоть и болею, но все равно на работе.       — В прошлый раз тебя это не остановило.       — Теперь остановит. Не волнуйся. Ложись спать, Ань. Спокойной ночи, пидружка!       — Спокойной ночи, долбанутая.       Подушка в миг становится мокрой от слез. Потому что нечестно и несправедливо. Ненавижу запреты, ненавижу рациональность, но люблю перфекционизм. Которого ни в мыслях, ни в реальной жизни не было. Опять куда-то убежало.       Я не люблю Билли. Нет, это невозможно! Но почему тогда хочу целовать? Почему ее объятья перекрывают мысли о Лие? И как зелёная макушка подвинула на второй план мелированную моей бывшей? И где дневник, когда он так нужен?       Я засыпаю. Последние цифры на часах «23:03», а значит Билли должна скоро показаться в дверном проёме моей спальни. Но... да кого я обманываю? Я хочу ее видеть. Безумно! Потому что соскучилась.       — Я люблю тебя.       Так отдаленно и чуждо. Зарываюсь под подушку и по ней начинаю долбить руками. Нельзя, нельзя, нельзя!!! Вылети из башки!       На часах «2:56», а голова лежит уже на подушке, а не под ней. Перед глазами, отливая лаймовым зелёным, совсем рядом мирным сном посапывала Айлиш — маленькая девочка, на чьи хрупкие плечи перепали совсем не детские проблемы.       «Нельзя!» кричит красной строкой, но все же легонько касаюсь ее лба, чтобы убрать вперед упавшую прядку. И с ней в моей голове все встает на свои места.       «Любить для себя» — как лозунг до конца тура. Потому что нельзя иначе.       Билли Айлиш вообще любить нельзя.

***

      Запах грейпфрута будит. Но он гораздо чётче, если бы это были духи на шее Пайрет; он свежее и сочнее и совсем рядом. Голова тяжёлая. Не могу разлепить веки. Собственно, мне и условия создали, чтобы сон мой продолжался дальше, хотя куда уж больше: почти трое суток подряд беспробудно сплю.       Легонько шарю ладонью рядом с собой. На соседней половине кровати пусто, а простынь на том месте холодная. С каким-то разочарованием открываю глаза и вижу сквозь темную завесу из-за закрытых на окнах шторах на тумбочке напротив огромное блюдо с тремя грейпфрутами, обложенными кругом зелёным виноградом, клубникой, черникой и малиной.       — Блять, голова.       Простреливает в ухо. Но уже не так сильно, как на первых порах болезни. Прихожу к выводу, что ангина мерно, но верно отступает, а значит скоро я буду в строю вместе с Билли.       И опять как током бьёт. Кажется, весь мой смысл бытия теперь сконцентрировался на образе Айлиш: ее местонахождении, ее движениях, самочувствии и мыслях. Что ж, единственное, что из этого можно вывести — все это полнейшая хуйня. И как от попыток бесить Айлиш я пришла к мыслям о каждоминутном к ней прикосновении? Замкнутый круг.       Дверь осторожно приоткрывается, и в комнату заходит Билли, осторожно ступая босыми ногами по холодному с утра полу в номере.       — Болеть не круто. Сразу тебе говорю.       Пайрет пугается моего охрипшего голоса и на мгновение застывает, но после уже смелее и быстрее подходит к кровати и забирается под одеяло. Обе пытаемся не приближаться друг к другу, но жалкие попытки поправить спутавшееся одеяло приводит к тому, что наши голые бедра соприкасаются. И тут уже сдаёмся обе: Билли охотно принимает мою голову на своей груди, а я тащусь по пальцам, что гладят хрящ уха.       — Да, я знаю. По тебе вижу.       — Тогда какого босиком по полу ходишь?       — Мне жарко. Ты как?       — Нормально.       — Обманывать нехорошо.       — Просто мое состояние не меняется изо дня в день. Прости, что не дождалась тебя вчера. Меня... резко вырубило. Сама не заметила.       — В следующий раз спи на подушке, а не под ней, хорошо?       Киваю головой. Ее сердце размеренно отбивает ровный пульс, под который мне вновь хочется уснуть, но словно случайно задетая рукой Билли шея не даёт мне покоя.       — Как прошел концерт?       — Тоже как обычно.       — Плакала на ilomilo?       Билли внимательно вглядывается в мои глаза, пытаясь узнать информацию о человеке, который ее сдал.       — Чарли сказала.       — Просто стало грустно. И все. Обычная реакция на собственные песни.       — А вчера на концерте плакала?       — Нет.       — Честно?       — Да. Не плакала. Зато другие пустили слезу на ocean eyes.       — Правда?       — Угу. Прости, что я так, наверное, беспечно говорю, но меня тронула твоя история про... семью. Это и вылилось в песню. Мне искренне жаль. Никто не заслуживает такого страшного горя.       — Я верю. Видела это на тебе. Билли?       — А?       — Прости, что вчера подняла эту тему. Ещё и перед концертом. Я не знаю, что на меня нашло, просто...       «Я не хочу этого, но я люблю тебя».       — Просто накатило. Болезнь, одиночество. Поступила, как эгоистичная мразь, вылив все так резко и не в нужный момент...       — Перестань, ладно? Все хорошо. Теперь я на маленькую йоту лучше тебя знаю. Даже если эта йота — твоя самая болезненная точка. И нам надо бы уже привыкнуть, что самые важные вещи мы говорим в самые неподходящие моменты.       Опять ее губы на моем виске. Кроет. Сильно.       — И... поцелуй.       Отстраняюсь, потому что должна видеть сейчас глаза Билли. Вчера под пленкой слез из-за истерики не могла понять, что выражают эти странные океаны, что до боли были знакомыми, будто из далёкого детства. Но теперь прочитать их было возможно.       — Что?       — Тоже извини за него. Не должна была так поступать. Глупая голова и сердце...       — Не извиняйся за то, что чувствуешь.       И лёгкая рябь по лагуне. «Тем более, что я была не против», — читаю на поверхности воды, но уже сама понять не могу: то ли на самом деле ее глаза это говорили, то ли мне хотелось, чтобы эта строчка бежала.       — И ты опять горячая. Принимала вчера лекарства?       — Три раза полоскала горло и также три раза пила антибиотики. Как Филипп и прописал.       — Почему ничего себе не заказала вчера? Третьи сутки голодная? Хочешь опять в обморок на концерте свалиться?       — Не хочу.       — Тогда, — Билли ставит в небольшое возникшее пространство между нашими ногами блюдо с фруктами, — начни завтрак с полезного. После закажешь уже что-нибудь сытное. Нагружать желудок тяжёлым сразу нельзя.       — Грейпфрут?       Билли не отвечает. Только подаёт мне уже очищенную ею половинку цитруса, а сама с удовольствием ест вторую. Сок обжигает искусанные губы, но от этого фрукт не становится менее вкусным и желанным.       — Да уж, мы так с тобой постель испачкаем.       — Отстирают. Ничего страшного. Ешь и не болтай.       — Спасибо.       — За что?       — За заботу.       Билли пытается вглядеться в мои ищущие по тарелке ещё один почищенный от кожуры кусочек цитруса глаза.       — Да не за что. А вообще странно, что ты за это благодаришь.       — Почему?       Билли пожимает грустно плечами и отдает свою нетронутую дольку грейпфрута мне, поскольку очищенную в блюде я так и не нашла.       — Во сколько прогулка намечена?       — Акх, не напоминай. Вчера опять с мамой поругались. Не хочу тратить свою скопившуюся энергию на какие-то прогулки, вот серьезно. Лучше бы отсиделась в номере, глянула фильм или вздремнула. Я так устала, а мама тащит на улицу. Черт, там ещё так жарко! Не знаю, что надеть. Через часа два, может три.       — Ну, от Мэгги ты не уйдешь. Тут только смириться. А с одеждой... сейчас поищем.       Вскакиваю резко на ноги, отчего головой ведёт, но быстро прихожу в себя.       — Венера, блять! Ляг в кровать!       — Сколько уже можно лежать? Пора за дело приниматься.       — Ты ведь понимаешь, что сегодня никуда не пойдешь?       — Почему?       — Потому что ты всё ещё болеешь, и я тебя не пущу.       — Аааа, опять в номере тухнуть! — Билли забавно смеётся, откладывает хвостик клубники на край подноса и сама встаёт с постели.       — Посмотри фильм за меня.       — Уже вчера это сделала, пока тебя ждала три часа. А потом вырубилась. В общем, неважно. Одежда... так, пойдем посмотрим, что я тебе взяла по наказу Мэгги.       Билли безразлично смотрела на то, как одна тряпка за другой летели в сторону от нее, потому что «в этом мне будет жарко, в этом сразу заметят, это вообще не для меня».       — Билли! Ну пожалуйста! Пойди мне навстречу. Неужели ничего из того, что я достала, не понравилось?       Девушка безразлично пожимает плечами и встаёт с пола.       — Куда ты?       — В кровать.       — Билли! А одежда...       — Потом надену что-нибудь. Что первое под руку попадется. Неважно.       На полпути перехватываю ее за плечи. Неизгладимая усталость во взгляде девочки читалась и без детального изучения лица: темные синяки залегли под глазами, а моргание было заторможенным, словно вот-вот готово было окончательно остановиться. Обнимаю. Билли обхватывает за талию меня в ответ, а носом утыкается в ямку между ключицами.       — Странные у нас отношения.       — Согласна. И тем не менее нас обеих они устраивают. Теперь уже.       Согласно киваю. Выяснить, конечно бы, не помешало, что стоит за нашими объятьями и прикосновениями, но пока мы обе себя чувствовали рядом друг с другом в безопасности, то зачем ворошить крепкую землю под ногами?       — Мне нравится вон та.       Резко смотрю на красивый пальчик Билли, что указывает на прозрачную футболку от Луи Виттон чисто белого цвета.       — Но под нее мне нечего надеть. В одном бюстгальтере в этой вещице не походишь.       — Ну... у меня есть кое-что. Иди сюда.       Из рюкзака вытаскиваю черную майку, которая на Билли (глазомер и вкус у меня всегда были хорошими) будет смотреться идеально, и даю в руки Пайрет.       — Она чистая, если...       — Я в нее не влезу.       — С чего ты взяла?       — Чуйка. Придется о той футболке забыть. Спасибо, — и Билли отдает назад майку.       — Так! Айлиш! Вырубай свою грусть и бегом в ванную ее надевать.       — Перестань.       На свой страх и риск решаюсь играть с совершенно не желающей сейчас что-либо делать Билли. Хоть искорки в ее глазах не сверкали, но мне безумно хотелось, чтобы они там были. Резко обхватываю ее лицо, отчего широкие глаза Пайрет становятся ещё шире и испуганнее, и с прищуром смотрю в ее океаны.       — Если ты сейчас же сама не наденешь майку, то мне придется применить силу, чтобы на тебя ее натянуть. Не зли меня.       — Кроме хрипящего голоса в тебе ничего страшного и нет. Сбавь обороты, ребенок.       — Ребенок? Ох, ты разбудила злого зверя. Зря!       И резко начинаю щекотать под выпирающими ребрами Билли. Айлиш непроизвольно начинает смеяться, согнувшись пополам и пытаясь увернуться от моих длинных пальцев.       — Хватит! Кхаха, хватиииит! Я сейчас умру. Стой!       Ловко перехватывает мои руки и, улучив паузу и мгновение свободы, бежит от меня в другую часть номера.       — Тебе некуда бежать, Билли! — Кричу, как в фильмах ужасов.       Айлиш верещит и запирается в своей комнате, но (я в априори сильнее, чем Пайрет) чуть ли не выламываю с треском дверь, чтобы пробраться к девчушке, что уже схватила для обороны подушку.       — Я буду кусаться, если ты будешь меня щекотать! Реслер! Я тебя предупредила.       — Да и срать! Я толстошкурая, — и бегу навстречу к девушке, чтобы одним лёгким движением подмять под себя на кровать.       — Вот ты и попалась!       И щекочу уже между ребер, пробираясь между ними все глубже и глубже. Выбиваю этот звонкий и такой приятный смех из милого ребенка, что уже не нашла иного выхода спрятаться от моих пальцев, как отбиваться от рук острыми коленками. И только тогда, когда слезы радости выступают на ее глазах, прекращаю пытку, любовно вглядываясь в мягкие черты лица под собой. Носик, топорщащиеся непослушные брови, щёчки и правильные пухлые губы. «Быстро повзрослевший ребенок», — думаю в последний момент перед тем, как почувствовать на себе пристальный взгляд искрящихся весельем глаз.       — Да уж. Тебя и вправду лучше не злить.       Улыбаюсь ей, а внутри все горит. Пытаюсь справиться с желанием обнять и крепко поцеловать, потому что... люблю ее?       А как же Лия? Лия? Лия!       Будто резко просыпаюсь. Окунаю себя в ледяную воду рациональности и реальности, чтобы слезть с Айлиш и лечь на спину с ней рядом.       — У тебя все в порядке?       — А... эм... что ты имеешь в виду?       — Я имею в виду твоё состояние.       — Ты уже спрашивала про него утром.       — И буду спрашивать постоянно, пока не поправишься. Как горло? И голова до сих пор горячая. Какого черта в таком состоянии носишься?       Хватает секунды ее бархатной ладони с шершавыми подушечками пальцев на моем лбу, чтобы сбить ровное биение сердца.       — Да, все нормально. Прихожу в норму. Уже третьи сутки пошли, как болею. Пора прекращать.       — Это да. Я устала за тебя уже волноваться.       — Ты волнуешься за меня?       С каким-то трепетом и неизвестной мне надеждой пытаюсь увидеть, что написано в ее скрытых от меня глазах, но не могу. Вижу только уголок губ, что поплыл вверх, и слышу лёгкий смех, слетевший с них.       — Я волнуюсь за всех своих подчинённых. Забыла?       И вновь сердце противно скрипит. «Да что с тобой не так? Неужели Аня права? Опять?! Да сколько можно ей все знать наперёд?»       — Нет, не забыла. Точно.       Молчание. Решаюсь заговорить о самом нейтральном, о чем можно было бы говорить двум людям, которые чхали на рациональность своего поведения, наслаждаясь неизвестностью.       — Я решила всё-таки остаться жить у Джейн.       — Почему?       — Просто... нет смысла мне перевозить все вещи к тебе. За пять лет жительства в Америке у меня достаточно их прибавилось, поэтому тащить это все барахло...       — В мою маленькую барахолку нет смысла?       Смеюсь, потому что на самом-то деле дом О'Коннелл и вправду маленький, хотя и до безумия уютный. Все эти мелочи, что Билли пренебрежительно называла пылесборником, были уже частью жизни их маленькой семьи и неизгладимыми отпечатками залегли в их души: Финнеас, словно старое фортепиано в углу, иногда мог звонко, но фальшиво брякнуть мыслью; Мэгги, как маленькие статуэтки в сервизе, была отдельной частью эстетики всего дома — самой красивой и одновременно домашней; Патрик, как ни разу не сломанная лестница, ведущая на второй этаж, был надёжным и крепким, никогда не подводил и всегда был на подхвате; а Билли... Билли была как маленькие блики солнышка сквозь окна гостиной, подсвечивающие и старое фортепиано, и фарфоровые фигурки, и лестницу, приносили в дом светлую радость и грусть, если исчезали за тяжёлыми свинцовыми тучами.       — Да. Тем более, что договор временный, а значит когда-нибудь мне придеться съехать.       — Логично.       Как-то печально и буднично. Налет былого веселья ещё был, но, с учётом быстрой смены настроения Айлиш, скоро и его не должно было остаться в милых чертах девушки.       — Тебе нужны деньги?       — Знаю, что ещё неделя до зарплаты, но...       — Ничего страшного не будет, если выплачу сейчас. Все нормально.       — Спасибо. И... это...       Смотрит на меня, а я пытаюсь совладать с ее океанами, что ворвались в мое сознание через пустоты.       — Эм... ты все же надень майку. Тебе она правда подойдёт.       С тяжёлым вздохом встаёт, забирает вещь из моих рук и уходит в ванную, чтобы через минут десять выйти в черных свободных штанах и белой прозрачной футболке, под которой симпатично, красиво подчеркивая пышную грудь Айлиш, выглядывает моя майка.       — Тебе идет.       — Да, наверное.       — Ты же сказала, что поход по достопримечательностям Таунсвилла только через три часа.       — Ну, я уже собралась.       — В этом будешь все это время?       — Лучше скажи, какую ты только что песню пела, пока я не зашла.       — Не думаю, что тебе понравится. Русский рок, все дела.       — Не тебе решать, что мне понравится, а что нет. Мелодия незамысловатая, но красивая. Спой.       И Билли, раскинув руки «звёздочкой» вновь улеглась со мной, до сих пор лежащей в позе эмбриона, на кровать.       — Она на русском. Ты...       — Неважно. Спой.       Я вздохнула, но... почему бы и нет? И хотя отец мне пел ее всегда перед сном, отчего-то именно сейчас утром резко и до боли в сердце вспомнились строчки и лёгкий мотив гитары одной из известных песен Сплина, на концерт которого ходили каждый год всей семьей, как по традиции. «Ходили», — так грустно, что первый мотив вышел чересчур надломленным и почти плачущим, и после настороженного взгляда Билли, резко метнувшей на меня свои океаны, я сбавила обороты.       Мы чересчур увеличили дозу.       Вспомнили все, что хотели забыть.       Или на рельсы легли слишком поздно —       Бог устал нас любить.       Бог устал нас любить.       Бог просто устал нас любить.       Бог просто устал...       Мне не пришлось ее переводить. Казалось, что умная Билли сама поняла смысл песни. Ибо слишком отчётливо виделась в глазах напротив боль, словно именно ее бог оставил умирать без любви и без надежды на ее появление.       «Ты мне нравишься, Билли Айлиш», и уже никакие мысли о Лие не могли спасти меня и вытащить из глубокой воронки синих глаз, что затягивали больше и глубже, не давая шанса глотнуть воздуха.       — Бог устал нас любить? — Коряво, но так больно повторила Билли.       Я киваю головой. «Да, перестал». Потому что тебя, Билли Айлиш, любить нельзя. Мне нельзя.       Но как во всем запретном гибнут люди, так и я пристрастилась к твоим лагунам. И кусочка спасительного берега ты мне не оставила. Закрываю глаза и отдаюсь волнам, что беспрепятственно утягивают на дно вод. Если нас не любит бог, то кому мы тогда вообще нужны? И кому дарить свою любовь?