Прощение

Они никогда не признавали любовь к друг другу. Не то, что не осознавали. Просто были два упертых барана, что оправдывали любые действия ненавистью. А потом, это стало даже привычным. Если у кого, спустя длительное время после женитьбы, любовь испаряется и на ее место приходит плотская привычка. То их любовь никуда не испарялась и не исчезала, просто забывалась, под толщей псевдоненависти и злости. Напарники, которым позже становилось плевать друг на друга. Или им просто так казалось. Или они просто хотели так думать. Истекаешь кровью? Знай, тебя вынесут с поля битвы, с огромной неохотой и только из-за босса, а не из-за чего-то там, на подобие беспокойства и тревоги. Хочется банально поговорить? Да с кем угодно, лучше даже со случайным прохожим, но не с напарником. Потому что все, все равно закончится поливание грязью. Какие-то чувства, что отличаются от ненависти и даже дружбы, просто закопанны где-то глубоко. И черт побери они сами не могут разобраться в своем «богатом внутреннем мире», погрязшим в чем-то черном и по идиотски неправильным. С большими горами пепла от сигарет и пустыми, стеклянными бутылками. Двойной черный — самый опасный дуэт, готовый посраться из-за «Мокрая ли вода» или из-за детских дразнилок. Готовый орать о своей ненависти и целоваться, до искусанных в кровь губ. И никто не виноват. *** А потом Дазай просто предает мафию. Сбегает как крыса, с довольной улыбкой на лице. Никого не оповещая. А вместо даже банальных объяснений, подрывает машину Чуи, видимо в надежде, что бы в этот момент там сидел, сам Накахара. Видимо в надежде стереть последние воспоминания. Не получилось. А Накахара пропадает на пару дней, достает несколько бутылок вина и пьет до потери пульса. То ли от счастья, то ли от странной горести внутри. Вино обжигает горло, а вкус словно пропадает. — Не думай, что сломил меня этим, хренов суицидник, — произносит он одними губами, в пьяном бреду и заливается смехом. Наверное впервые хочется и смеяться и плакать одновременно. Вот как это. Нечего, все проходит. Сердце перестает раздражающе ныть, а на место непривычной тоски приходит простое безразличие. И даже некое спокойствие. От двойного черного остаётся только одно название и дурная слава. Ну, а что, им от этого хуже что-ли. Все прежние задания и миссии, раны и переживания. Совместные вылазки в бар, и оскорбления. Отрывистые и безпродолжительные поцелуи, от которых не хватало воздуха. Все забывалось. Терялось и меркло на фоне с более красочными, новыми ощущениями. Кто бы мог подумать. Хотя так наверное лучше. Поэтому оба явно негодовали, когда их вновь заставили работать вместе. И пусть прошло уже много времени, вспомнить прошлое и на время восстановить дуэт, у них получилось. Возможно из-за доверия, что ещё не исчерпалось полностью. Но только у Чуи, что даже рискнул использовать порчу. А Дазаю, которому видимо шоу захотелось, даже не утрудился вовремя его остановить. — Т-ты… — Чуя совсем слегка ударяет Осаму по плечу, но это скорее от нехватки сил, — Отнеси меня… Дазай смотрит на него совершенно холодно и безразлично. — Конечно, напарник… А потом Накахара отключается, а Осаму лишь усмехается и насвистывая какую-то мелодию, уходит. Когда он проснется, явно потом наваляет Дазаю, ну да ладно. Тем более, это же больше не его проблемы. *** С самого утра Осаму преследовало странное чувство беспокойства. Почему, он никак не мог понять, потому просто попытался забить. Но чутье его никогда не обманывало. Ближе к полудню, на его мобильник поступил звонок от Огая. Мори явно, пусть и не сильно нервничал. — Чуя у тебя? — спросил он, не позволив Дазаю и «алло» произнести. — Нет, а с чего он должен быть у меня? — Он со вчерашнего дня не появлялся, а ты последний кто его видел. И тут уже Осаму охватывает страх, потому что он был на сто процентов уверен, что Накахара проснется и сам дойдет. А тут. Не появлялся значит. А может просто в бар, там пошел. Как иногда бывает. Такой мыслью пытается успокоить себя Дазай, и успокоить ей же Мори. — А… Он наверное опять пить пошел, ну… Вы знаете Накахару, — и бросает трубку, срываясь с места, по пути небрежно накидывая плащ и игнорируя крики Куникиды. На путь до того места, у него уходит минут сорок. Но Чуи нет, ни лежащим на траве, ни под деревом. И Осаму кажется на пару минут выдыхает, значит правда бухать пошел. Вот ведь. И только потом замечает небольшие багровые пятна, что ведут от того места, до деревянного крыльца дома. А на этом самом крыльце и лежит Чуя. С простреленной головой, прилипшими к лицу рыжими прядками, что пропитались кровью, с слишком бледной кожей и все же с умиротворённый выражением лица. Как всегда когда он засыпает. Враги видимо понимали, что спящим Накахара никак защитится не сможет, а это просто шикарный способ избавиться от исполнителя мафии. И Осаму это тоже понимал. Понимал, но все равно оставил его там. Уже поздно, что бы даже сожалеть. А все что было потом, остаётся для Осаму, в тумане. Он просто падает на колени и прижимает к груди холодное тело. Шепчет, что-то там. Что он не хотел. Что он не специально, а язык уже заплетается от бесконечных слов извинений. Слезы казались слишком горячими, особенно соприкасаясь с мертвецки холодным лбом Чуи. Руки Накахары не менее холодные, а Дазай все равно сжимает его ладонь очень сильно, словно пытается согреть. Чуя кажется просто спящим. С слегка приоткрым ртом и закрытыми глазами. Словно он вот-вот проснется, проснется и спросит какого хера скумбрия разрыдалась. Дазай наклоняется и совсем слегка касается холодных губ, своими, словно пытаясь вдохнуть жизнь. Или хотя бы запомнить вкус вина, смешанного с кровью, чей привкус ещё остался на губах Накахары. Но тут же отстраняется. — Чуя, очнись, прошу… Чуя проснись… Утро уже наступило… — и вновь давится комком в горле. Сейчас можно плакать. Сейчас есть причина. И все же он слишком слабый. Он чувствует, как все внутри ломается. И сердце вместе с душой тоже. Кажется, что эти самые горячие слезы расплавили ту толстую корку, под которой были спрятаны чувства. Но это было слишком неожиданно и больно. Как вырывать зуб, без обезболивающего укола. Даже больнее. — Я люблю тебя… А потом приезжает Ринтаро с Коё и ещё несколько их людей. Может догадались. А может Дазай и сам не помнит, как позвонил им. Осаму видит как Озаки прикрывает рот рукавом кимоно и ее зрачки расширяются. Как она подрывается к Накахаре и начинает рыдать. А потом они забирают труп. Забирают Чую. — Можешь прийти на похороны, — не поворачиваясь и как то, слишком отстараннено произносит Мори, — но этих ублюдков мы найдем сами. Осаму просто молчит, молчит и разглядывает деревянную поверхность крыльца, с пятнами крови. *** Осаму в здание ВДА сегодня, не возвращается. Не приходит и завтра. И через пару дней тоже. Куникида, что уже слышал о произошедшем, его не трогает. Возможно понимает, что он чувствует. Это было бы бессердечно. Эти пропуски засчитываются, как больничный. А Дазай просто пьет. Даже не пытается совершить самоубийство. Просто пьет, вот так топит тоску. Смотрит в потолок, сквозь стеклышко бутылки, и тихо шипит. Помнится, последний раз он так напивался после смерти Одасаку. Сначала он и правда забывался, неожиданно отключался, чуть-чуть трезвел и снова пил. Будто у него запасов меньше чем у Накахары. А через пару дней, эмоции захлестнули с новой силой, от чего хотелось рвать волосы на голове и выть от отчаяния. Потом он каждый день занимался самобичеванием, мол, какой я ужасный. А потом давал себе пощечину. Он ненавидел нытье и жалость к самому себе, даже когда делал это сам. Внутри нарастала ещё большая тоска и приходило осознание, того, что сколько бы он сейчас не пил, Чуя не воскреснет. Не придет, не вытащит, и не даст ногой в ребро, чтобы «гребанная паскуда пришла в себя». И не сядет пить с ним, когда заебется уговаривать протрезветь. Чуя для него исчез навсегда, исчез для всех. Под несколькими толщами земли в деревянном ящике, что зовётся гробом. На приблизительно десятый день, он все же встаёт с нагретого места и спотыкаясь о бутылки и прочее, подходит к окну. Открывает его настежь и сильный ветер мгновенно проникает в легкие, и заставляет поежится. И кажется, совсем слегка отрезвляет. Ещё пару больших глотков воздуха, и Осаму кажется приходит в себя. Тусклую, серую Йокогаму, никак нельзя назвать чем-то красивым и завораживающим, но Осаму сейчас смотрел на это как зачарованный. Кажется пора уже прекращать этот спектакль и трепать всем нервы. Особенно себе. И с трудом, но прекращает этот своеобразный запой. Дазай убирает все пустые бутылки, делает что-то на подобие уборки. И трезвеет полностью. Правда на похороны так и не приходит. Зато, в тот самый вечер улавливает в монотонном свисте ветра, до боли знакомый, хриплый голос: — Попросишь прощения на том свете… Обязательно.