Души, по которым не плакать нет сил

Яо находит Сичэня в комнате ожидания. Обычной комнате ожидания, пустой и неуютной, как в любой больнице, со слишком яркими диванами и креслами, слишком жизнерадостными картинами на слишком пастельных стенах и режущим глаза светом. Сичэнь курит – торопливо, жадно, и на миг у Яо останавливается сердце. Он в первый раз видит Сичэня с сигаретой, и потом, когда все останется позади, при воспоминании об этих днях перед глазами будет вставать это зрелище. Не истерика Хуайсана в морге, не звонок, в очередной раз разделивший жизнь на до и после, не ночь, когда он принял то решение, не Минцзюэ на столе или в гробу, и даже не лицо сжимающего телефон Сичэня, стремительно теряющее краски, свет и жизнь, мертвеющее на глазах, – Сичэнь в безжалостном свете ламп, окутанный лентами бледного дыма, с сигаретой в безупречных пальцах. Небо опрокинулось, земля перевернулась. – Как он? – спрашивает Яо, просто для того, чтобы что-то спросить, разрушить заклятие, развеять стелящийся перед глазами туман. – А ты как думаешь? – огрызается Сичэнь (Сичэнь. Огрызается.) и снова затягивается, раз, другой – так глубоко, что мигом докуривает до фильтра и с недоумением смотрит на зажатую в пальцах сигарету, словно не понимая, что это и как там оказалось. – Ты говорил с врачом? – Они купировали приступ, накачали его транквилизаторами, успокоительным, черт знает чем еще. Сейчас он спит. Сичэнь вытряхивает из пачки новую сигарету, роняет, пытается достать еще одну и Яо мягко накрывает его ладони своею. – Что … там? – дергает головой Сичэнь, и Яо понимает. – Я все уладил. – Точно? Хуайсан… – Я все уладил. – И, отвечая на вопросительный и тревожный взгляд – они давно научились понимать друг друга без слов – они трое… и иногда Хуайсан, – добавляет: – Я столько лет подписывался за Минцзюэ. Думаешь, не смогу подписаться за Хуайсана? Бледная тень прежней улыбки (ласковой, теплой, гордой) окрашивает губы Сичэня. – Ты – истинное сокровище, Яо. Что бы мы без тебя делали. Что бы они без него делали? Что? – Похороны через три дня, – говорит Яо, просто чтобы не молчать – в этой комнате, в этом безжалостном свете, после этих слов тишина почему-то особенно невыносима. – Думаешь, он сможет? – Ему придется. Особенно после того, что он устроил… там… – Сичэнь вздрагивает и, сглотнув, встряхивает головой, словно пытаясь отбросить ненужные мысли. Ни один из них так и не произносит то слово. Словно от слов что-то может измениться. Какие они, в сущности, идиоты. Ничем не лучше Хуайсана. – У него нет выбора. Ни у кого из них нет выбора. И не было никогда. Под них копают, воодушевленно и яростно, и больше всего – под Хуайсана, облизываются, скалят зубы, готовясь рвать компанию в клочья, стремясь выдрать кусок побольше, никто не упустит такой возможности, он бы и сам не упустил, еще бы – такой шанс. Все они боялись Минцзюэ, но теперь… – У нас нет выбора. Это единственное, что мы еще можем сделать для Минцзюэ. И для Хуайсана. Ни у кого никогда нет выбора. – Ты прав. Как всегда, – обреченно кивает Сичэнь. – Мы плохо подготовились. Наша вина. Не ожидали. Но кто мог ждать подобного? – Ничего. Он справится. – Яо мягко касается руки Сичэня (ткань пиджака плотная и шершавая, цвета светлого дыма), чуть сжимает пальцы. – В крайнем случае – накачаем его лекарствами, будет стоять и молчать, остальное сделаем сами. Не волнуйся. – Ты – сокровище, Яо.

***

В день похорон солнце сияет, словно нанятое. Словно ничего не произошло, словно жизнь продолжается, словно лучший человек в мире, самый сильный, самый надежный, самый верный, не лежит в черном гробу с серебряными накладками посреди зала, а его младший брат… С другой стороны – очки. Все будут в очках. И Хуайсан тоже. И это никого не удивит. – Сичэнь, пора. – Яо ловит его взгляд и вопросительно кивает на Хуайсана. Сичэнь кивает. – Пора, Хуайсан. – Тот не реагирует и Сичэнь чуть встряхивает его за плечо. – Нужно идти. Он заставляет Хуайсана подняться. Яо критически оглядывает его, одергивает пиджак, поправляет галстук, заправляет за ухо выбившуюся прядь – и протягивает темные очки. – Надень. Хуайсан тупо смотрит на очки, не двигаясь и ничем не давая понять, что услышал. Сичэнь мягко берет их из рук Яо и надевает на Хуайсана, берет его за плечо, мягко направляя. – Все будет хорошо. Пойдем. Похороны проходят в высшей степени удачно, как бы кощунственно это ни звучало, в этом они с Яо согласны оба. Яо привычно дирижирует потоком людей – сочувствующих, любопытных (этих больше всего), злорадствующих, озабоченных грядущими изменениями и тем, как они скажутся на их бизнесе. Хуайсан чинно стоит рядом с Сичэнем, принимает соболезнования, пожимает руки, терпит прикосновения и похлопывания по плечу. Кивает и улыбается бледными губами. Мало кто искренне сочувствует ему, и еще меньше – им с Яо, и совсем никому нет дела до мальчика, чья жизнь внезапно разлетелась вдребезги, чей мир рухнул в пропасть вместе с братом, и которому плевать и на бизнес, и на деньги, и на империю – и всегда было плевать. Пальцы Сичэня мягко касаются плеча Хуайсана, тот стоит смирно, слушает, молчит, когда надо, кивает, время от времени улыбается, иногда роняет несколько слов (Да. Нет. Не знаю. Благодарю вас. Я не знаю.). Все мило, прилично, достойно. Минцзюэ был бы доволен. (А знай, в каком дерьме все они оказались – так и гордился бы. Непременно бы гордился). Они справились. Они всегда были отличной командой. После похорон, сдав Хуайсана сиделке и убедившись, что он уснул, они напиваются. Молча, страшно, вдрызг. Пьют, не закусывая, любимый виски Минцзюэ – оба его терпеть не могут и всегда терпеть не могли, Яо предпочитал что-то более легкое, сам Сичэнь почти не употреблял алкоголь, слишком сильно и неконтролируемо тот на него действовал… Но сегодня они пьют любимый виски Минцзюэ и почти опустошают его запасы, у Минцзюэ прекрасная коллекция, все в курсе его предпочтений и неизменно дарят… дарили главе компании виски, хватило бы на небольшой бар. А пил Минцзюэ не слишком часто и только в хорошей компании… Сегодня они пьют без него, с тяжким, странным чувством – они заслужили. Словно вернувшись с войны - хотя война еще впереди. Как после боя. Пьют молча, смывая острым обжигающим вкусом этот омерзительный день. Пытаясь стереть из памяти все – светлый зал, заваленный цветами, скользкие лица, лицемерные улыбки… хитрые расспросы… бледного заторможенного Хуайсана… черный гроб на возвышении… Все позади. За окнами ночь. Все кончилось. Не Минцзюэ похоронен, Хуайсан, одурманенный лекарствами, спит. Надо жить дальше. Завтра будет новый день. Но нынче ночью они пьют – виски Минцзюэ. Молча. Вдвоем. Стакан за стаканом. Пьют.