31 августа

— Я видел, как падают ангелы...Я сам сбросил своего. А это звёзды...Они...они...они просто начинают замерзать и спускаются на землю — в небе же очень-очень холодно...куда холоднее, чем в Сибири в самые лютые морозы... Вздохнув, Иван посмотрел на сидящего у него на коленях в кольце рук закутанного в два тёплых пледа парнишку лет 15-ти с неимоверно яркими алыми глазами. Белёсые волосы торчат в художественном беспорядке, а кожа бледная, будто он никогда не видел солнца. Мальчик по имени Гилберт. А разговор начался с простой упавшей звезды, которую альбинос перепутал с упавшим ангелом. — Им надо определённо надо закаляться этим звёздам... — тянет ребёнок. — Но...почему же на небе так холодно, отец? Там же множество галактик, у каждой из которой есть солнце...а оно же такое горячее. Там должно быть невероятно жарко! Этот маленький мальчик, Гилберт Байльдшмидтт, даже помнит того, что когда-то был великим государством...великим и воинственным Пруссией. А Ивана, которого так ненавидел в той, прошлой жизни, считает своим отцом и каждый год ходит на свою символическую могилу 31 августа...в свой новый день рождения. Честно говоря, Брагинский эту дату взял не с потолка — в этот день тот старый Гилберт, которому всё всегда до лампочки, вместо привычных оскорблений поцеловал его...но в первый и в последний раз, а вечером Иван уже нашёл замотанного в прусский флаг младенца, сидящего в кучке чёрных перьев, а на столе письмо — прусс знал, что ему осталось совсем немного. — Звёздам холодно от одиночества... — тихо отвечает русский и сам немного ёжится как-то зябко. — Но... — мальчик недоумевающе хлопает глазами. — Но ведь их так много! Как они могут быть одинокими!? — Каждая звезда из кожи вон лезет, чтобы светиться ярче, если она маленькая и мало сама по себе значит...Другие рождаются уже огромными светилами. И, чем больше звезда, тем больше её одиночество... Ведь другие звёзды завидуют её свету, а его никак не украсть. Иногда получается так, что звезда рождается небольшой, но очень-очень яркой и свет её обжигающе пронзительный. Но они не живут долго — их съедают другие звёзды, что ближе всего. Они делают это из зависти, стараясь получить хоть капельку света поглощенной ими звезды, но они только становятся больше, а звезда загублена...А бывает так, что большая звезда непроизвольно губит такую слепящую звезду, просто не желая выпускать её из своей туманности... — Иван чуть прикрыл глаза и несколько горько усмехнулся. — Отец...Ты сейчас говоришь, будто звёзды — это люди, — маленький альбинос, несущий сейчас ответственность за Калининградскую область, практически вольное государство, всегда отличался умением отыскивать в словах подтекст, который скрывался более, чем тщательно. — А они и так почти как люди... — выкрутился Брагинский. — Для каждого найдётся своя звезда. — Пааап, а мы кто? — два алых глаза уставились на Россию с нескрываемым интересом и любопытством. Он никогда не отделял себя от отца на словах, да зачастую и на деле, и говорил только "мы". — А мы — Сириус...Видишь? — русый указал пальцем на ярко горящую жирной белой точкой на чернильно-синем небосводе альфа-звезду созвездия Большого Пса. — А почему? — Сириус — это две звезды — большая и маленькая, очень маленькая, но равно яркая, которая движется по орбите вокруг большой очень-очень близко, что смотря невооружённым глазом, можно подумать, что это одна звезда. Только если присмотреться хорошенько, можно заметить, что это двое, а не один... — И правда... — протянул маленький Байльдшмидтт. — А кто тогда дядя Запад? — Наверное, он — Процион... — Кто? — изогнул брови парнишка. — Альфа-звезда Малого Пса. Чисто за его любовь к собакам... — Ясно... — чуть улыбнулся подросток и прикрыл глаза. — Скажи, а почему дома ты такой спокойный, интересный....а на собраниях корчишь ребёнка? — И вот какой из тебя тактик после такого глупого вопроса? — Когда-то хороший... — буркнул вышедший на крыльцо, на котором сидели Иван и маленький Гилберт, Германия. — Заходите, а то простудитесь... — Дядя Запад! — ребенок обернулся к блондину и тому показалось на какой-то момент, что во взгляде алых глаз проскользнул тот старый Гилберт, его старший брат, как равно и выражение лица стало точно таким же, хотя и после второго рождения прусс и пруссом-то не был, а стал яро убеждённым русским, да и человеком он был совсем не таким — не надменным "Великим Оном", а более спокойным, мягким и с очень грустным взглядом. Таким Людвиг помнил Пруссию только однажды — он пришёл в гости без предупреждения и застал Востока у окна в его доме, на тот момент он уже остался в составе России и правильней говорить, что в доме Брагинского. Тогда Гилберт был таким, какой он есть на самом деле — уставшим, отчасти забытым и очень одиноким человеком, который в своём одиночестве черпал мудрость, но берёг только для себя, ведь никому он не был нужен больше, преданный всеми, и даже собственным братом. Тогда было 31 августа. — Да, Восток? — "вынырнув" из собственных воспоминаний Людвиг спокойно смотрит на брата, получившего второй шанс. — Не бурчи! — паренёк показал ему язык и рассмеялся, причём в смехе невольно угадывалось ехидное пруссово "Ке-се-се-се-се". — Ты как со старшими разговариваешь!? — тут же сощурился немец. — Не ссоримся! — тут же с фирменной улыбкой и ненавязчиво-приторным голосом протянул Иван, что тут же сработало усмиряюще. — Гилберт, сын, тебе стоит идти ложиться спать... Что-то крайне недовольно бурча, маленький альбинос гордо встал и зашагал в дом, волоча за собой края пледов. Наблюдая за Байльдшмидтом, Германия только покачал головой. — Если вам просто надо поговорить про то, что мне знать не стоит — могли бы сразу сказать! — вздёрнув нос, будто тот стоил не меньше половины золотого запаса мира, Калининград прикрыл за собой двери. — Гилберт всегда останется Гилбертом... — с какой-то ноткой горечи улыбнулся Россия. — Сам знаешь, что он как тот диковинный фрукт — грейпфрут. Шкура горькая, а мякоть сладкая... — К чему ты? Неужели педофелией страдать начал? — насторожившись, сощурился Крауц. — Иди ты к чёрту! — возмутился Иван. — Я о его характере. Воспитай его без войн, не отправляя с раннего детства пинками на линию фронта — совершенно другой человек. Как хорошо вызревший фрукт — шкура едва горчит... — Ты сегодня слишком разоряешься на эпитеты, Брагинский... — вздохнул блондин. — А отчего не играть многогранностью своего языка? — чуть улыбается русый. — Да и ради такого человека не жаль тратить слова. — Что тебе до брата? — Да так и не объяснить... — И ты попал под влияние Бонфуа? — брезгливо поморщился Людвиг. — Ещё раз ляпнешь глупость вроде уже двух озвученных — получишь краном! Я дико виноват перед ним...Но всё равно — не отпущу, даже сейчас. — Зачем тебе это? — Тому, кто рос в окружении множества стран и сам выбрал тот путь, по которому идёт, трудно понять такой простой мотив, как просто присутствие кого-то живого рядом, кого-то с кем можно поговорить, не боясь, что это окажется галлюцинацией или этот "кто-то" боится тебя до полусмерти. — Ты всё таки просто огромный ребёнок, — вздохнул Германия, — лишённый в своё время тепла. — Да...такой уж я, но вас всех это не должно касаться. — Но это касается моего брата! — Людвиг, он сейчас абсолютно другой человек. — Нет...Это наш Гилберт, только без своей напускной напыженности...Такой, как он есть. — Он всё равно не хочет уходить... — прикрыл глаза Россия. — А вот этого я совсем не понимаю... — Крауц вздохнул и прикрыл глаза, прислонившись спиной к дубовому наличнику входной двери. — Он же от тебя столько натерпелся... — Он сам не захотел уходить,а мог. И когда ГДР был, и когда вынужден был стать Калининградом, между прочим, с твоей "лёгкой" подачи в виде отобранных земель, и когда склеенный Союз развалился он мог стать вольным государством, но остался же... — А где гарантия, что ты не держал его насильно? А, Россия? — Если он хотел, он сам запирался у себя в комнате и гордо отвергал все попытки кого-то пройти... — русский чуть улыбнулся. — Никогда не забуду Литву, вернувшегося с крайне растерянным лицом и с супницей на голове...Это было что-то... — Вполне в манере Пруссии так поступать было. — Такое впечатление, что ты разделяешь понятия "брат Восток" и "Пруссия". Это так, Людвиг? — Да...После того, как я наконец увидел брата таким, какой он был, понятия "Восток" и "Пруссия" и разграничил окончательно. Сейчас он такой, какой он есть — без своих масок всех и немного позабывший уже накопившуюся мудрость. 31 августа 1995 года я был в вашем доме. Я видел его...Так что... — Людвиг, а он тебе ничего не говорил? — тут же померк Иван. — Только то, что он не в обиде ни на кого и очень хочет увидеть ещё хоть раз ночное небо. — Да...он всегда просил разогнать облака хоть не небольшом участке — он не любил пропускать "последний аккорд лета", как он говорил. И сегодня вылез, — русый поднял глаза к небу и очень мягко улыбнулся. — Не забирай его, Людвиг... — Брагинский, ну лучше же будет, если он будет жить на родных землях... — Он мне как сын сейчас, и я не отпущу его до тех пор, пока он сам не попросит об этом! — аура русского стала холодней, тут же выморозив воздух не хуже любого кондиционера. — Не кипятись... — тут же сделал шаг назад Германия, но был безбожно сбит резко распахнувшейся дверью из которой вылетела тема разговора...точнее вылетел, с пернатым жёлтым комочком на руках. — Отец! Дядя! Смотрите, кто ко мне прилетел! — мальчонка с горящими глазами смотрел то на Ивана, то на Людвига. Птенец непонятного вида тут же взмахнул крылышками и устроился в волосах альбиноса. — Ой... — Всё как надо... — улыбнулся Иван. — Сын, садись...Ты, кажется, хотел посмотреть на звёзды. Стукнув себя по лбу так, что птичка возмущённо чирикнула, Гилберт быстро уселся на ступеньки рядом с отцом, завороженно смотря в небо. Покачав головой, Крауц уселся рядом с ними. В августе небо особенно яркое и щедро на звёзды. Мириады светящихся точек, едва заметных и немного напоминающих кляксы, белоснежных и слабо краснеющих, россыпями драгоценных камней мерцают на чёрно-синем бархате неба. Иногда они срываются вниз, будто оборвалась удерживающая их тонкая шелковая нитка. И тогда ставший ребёнком Гилберт загадывает, чтобы его никогда не отпускали и никогда не догадались, что он всё таки помнит, кто он и что он всё таки жутко любит двух своих самых близких людей.