Среди гортензий

Запах дождя кружит голову. Приятный, он разливается по округе, но сам воздух всё равно плотный и вязкий, липнет к коже, будто грим. Всё это Очако ощущает на периферии сознания, как нечто незначительное — оно есть, часть окружающей действительности, но куда важнее то, что происходит между ней и Цую. Они сидят в беседке в глубине парка — возвращались со стажировки и, решив срезать, оказались застигнуты дождем врасплох. Он глухо барабанит по скатам крыши над головами, сплошной стеной отрезает их убежище от остального мира и шуршит в кустарниках гортензии. Гортензия — боже, её вокруг целое море: фиолетовые, розовые и синие соцветия рябят в глазах яркими пятнами и кажутся глянцевыми картинками. Очако, совсем смущённая, старается отвлечься на неё, представляет, как протягивает ладонь и касается прохладных от влаги лепестков — и воображение тут же дорисовывает фиолетовые цветы в волосах Цую. Жар заливает щёки Очако так, что ощущение — ещё немного, и на них можно будет пожарить омурайсу. Она шумно сглатывает, едва сдерживает себя, чтобы не прижать к щекам ладони, и поднимает глаза на Цую. Та смотрит на неё внимательно, почти пронизывающе, но на обычно спокойном лице заметны красные пятна румянца — на скулах, и губы Цую облизывает быстро-быстро, явно тоже нервничая. Решимости и сдержанности ей не занимать, но признаваться в своих чувствах и оставаться равнодушным... ох, вряд ли кто-то на такое способен! «Я люблю тебя, Очако-чан. Но если ты против... я всё пойму, конечно. Но, пожалуйста, давай тогда всё равно останемся друзьями?» Очако не знает, что с этим делать. Не уверена, как будет лучше поступить. Грудь её теснит от странного чувства, очень похожего на смесь радости и счастья, но из-за дикого смущения мысли путаются, и нет никакой ясности. Она всегда думала, что Цую ей — просто лучшая подруга, и старалась не придавать значения ни случайным прикосновениям, ни долгим взглядам, ни собственному сердцу, начинающему стучать набатом после всего этого. Оно — сердце — словно опережает разум и сейчас тоже подскакивает в горле, а Очако замирает на скамейке каменной статуей. Цую продолжает смотреть на неё, и видно, как зрачок заполнил собой почти всю радужку. Теперь глаза напротив — будто глубокие омуты; в любовных романах бы ещё написали, что в таких можно утонуть. Это глупое сравнение, но на какое-то короткое мгновение Очако действительно кажется, что она тонет в чужом взгляде, как в тёмной воде. По телу пробегают мурашки, щёки жжёт ещё сильнее, и Очако стискивает руки на коленях, не в силах ответить хоть что-то. Тишина между ними тянется, как мягкая карамель, шумит усилившийся дождь, и наравне с его запахом их окутывает аромат гортензий. Очако никогда не представляла, что ей будут признаваться в любви. Точно не Цую, которая осторожно протягивает руку, и от прикосновения её тёплой, взмокшей ладони к запястью словно прошибает током. Очако тихо, рвано выдыхает, кусает губы и тоже тянется вперёд — ведёт пальцами по скуле, и не отшатывается лишь потому, что Цую начинает улыбаться. Легко и несмело, а в её зрачках дрожит отражение рассеянного света. Очако сглатывает, как перед самым первым их заданием. В груди — уверенность, что этой близостью, этим шагом вперёд она разрушила хлипкую границу между ними. Ответила без слов, хотя в любимых фильмах Мины и Тоору в сценах признания слова были обязательны. Обдумать это точнее Очако, запутавшаяся и нет одновременно, не успевает. Цую осторожно приближается к ней и клюёт неловким поцелуем в плотно сомкнутые губы — и Очако аккуратно обхватывает её лицо уже обеими ладонями и приоткрывает рот, позволяя углубить поцелуй. Это неправильно и сладко одновременно, но ей чудится: границы между ними теперь нет вовсе, они теперь как продолжение друг друга. От таких мыслей голову кружит намного сильнее, чем от запаха дождя, и Очако тихо стонет в чужой рот, когда Цую приобнимает её одной рукой за талию, а вторую запускает в волосы на затылке. Прикосновения ощущаются особенно остро, дыхания смешиваются, и кровь шумит в ушах, заглушая дождь. От Цую пахнет духами с лотосами и лаймовой жвачкой, её губы на вкус — с кислинкой из-за этой самой жвачки, и чем дольше они целуются, тем больше она смелеет. Горячий мягкий язык проходится по нёбу Очако, переплетается с её языком, и, отстранившись, Цую прихватывает зубами нижнюю губу — и тут же снова приникает с поцелуями. Друг от друга они отрываются нескоро. Когда точно — сказать сложно, Очако не считала, совершенно поглощённая происходящим. Губы саднит, дыхание сбито, и мысли в голове спутаны пуще прежнего. Расставить их по полочкам — та ещё морока. Обдумать нужно многое: как скрывать отношения от ребят, повлияет ли это на героику… Всё это — важно, но в данную секунду кажется Очако пустым, не имеющим значения. Она просто утыкается Цую лбом в шею и обмякает в её объятиях, и широкие ладони уютно и знакомо ложатся на спину. Ей жарко — не только из-за плотной духоты, висящей в воздухе. — Очако-чан… — дыхание Цую касается её виска. — Да? — На твоих щеках, — в чужом голосе — смех, — можно жарить омурайсу. И… знаешь, здорово, что мы сегодня забыли зонтики, когда торопились. Щёки снова вспыхивают румянцем, и Очако со сдавленным стоном закрывает глаза, а потом смеётся вместе с Цую. Ей делается легко и совсем-совсем хорошо, и чудесный аромат гортензий вторит её настроению. Этот сезон дождей — цую — кажется, становится для Очако символическим. И, прижимаясь к Цую, она думает, что всё же найдёт равновесие между разумом и сердцем.